Пепел

Нико частенько навещает дворы школы, которую он забросил. Даже когда не нужно выполнять роль личного телохранителя Зэры, встречая его после уроков и провожая на них. Иногда Нико кажется, что он пытается лишить себя каждой свободной минуты, что у него есть: Хикари клуб, Зэра, будни в черной копоти завода, и мать — неизменно ненавидящая его дома, в их жалкой квартире, с тонкой фанерной перегородкой вместо стены. Нико не тратит свои деньги, которые у него появляются, впервые в жизни, в значительном количестве после того, как Зэра начал создавать настоящего робота-бога, а не его жалкую имитацию. Нико по-прежнему не знает ничего о богах, но стал куда лучше управляться с машинами: знания, приобретенные на заводе безошибочно-безперебойно подсказывают, как обходиться с механизмами любой сложности; да и механическая начинка императорской головы Зэры, кажется, стала куда проще, ближе, человечней. После появления Канон. После исчезновения Джейбо. Нет. Теперь уже Амэи. Лежащего под землей, спокойного как никогда и по вине Нико, Норимизу Амэи. Обыкновенного богатого молодого провинциального психопата, о каких любят сочинять свои запутанные истории местечковые репортеры и писатели мещанских сенсаций… «Слишко много чести.» Думает Нико и не перестаёт наворачивать бессмысленные круги в пустом укрытом непроглядной ночью дворе их школы. Закурить у спортивной площадки. Выпить крепкого алкоголя из фляги у черного выхода из школьной столовой. Однажды пробить стеклянное окно камнем (у этой школы никогда не будет средств на достойную охрану и камеры). Совсем скоро все снова закончится. Хикари клуб построит бога, снова принесет кого-то в жертву (как когда-то Нико — что с гордостью возложил на этот ненасытный алтарь свое око). А затем? Даже если их ждет мировая слава и несметное богатство первооткрывателей третьего Рима, пусть пока никто из них и примерно не представляет, что может это означать, уже сейчас, у подножья великого успеха, Нико не тратит ни йены из того, что он зарабатывает в лабораториях Михару. Он даже не знает, на что можно потратить такие большие деньги. И снова в голову его бесцеремонно, паразитарно, как червь, что когда-нибудь окончательно сожрет его сгнившие мозги, пролазит Амэя: этот бы спустил совершенно все на одну-единственную бессмысленно дорогую поездку или первые свои часы из чистого золота… А то и выбросил бы в лицо плебеям этого города, что всегда его презирали. Нико же пересчитывает раз за разом плотную стопку купюр и упрятывает в карман, заворачивая бережно все до последней йены в старый, линявших от бесконечных стирок носовой платок. И пускай на арене их игральной доски поменяется все — что-то останется неизменным, как позвоночник этой реальности, как ее непоколебимые законы: Нико остается в их исследовательской лаборатории, даже когда прекращает свою работу сам Зэра, с приходом самих сумерек. Даже будучи собранным на три четверти, их робот является настолько совершенным, что Нико — нечего ему предложить. Второй, оставшийся, зрячий глаз не окажется даже затерявшимся атомом в складной идеальности этого рукотворного организма. «Это архаизм — Нико. Это — вчерашний день. Мы больше не будем потрошить резидентов Хикари клуба.» Сказал бы теперешний Зэра, и спросил бы встречно, милосердно, со своим новообращенным светским великодушием взрослого: «А чего хочешь ты?» Идеологию заменили деньги — и потому Нико начинает думать, что хочет все, и — ничто. А еще Зэра начал задавать такие странные вопросы: и это единственное, что поменялось по-настоящему, в корне. Со смертью Амэи, с укреплением власти Канон, и это все так больно связывать — неожиданно почему-то. Словно едва ли не заглянуть внутрь самого себя — и обнаружить там вскрывшую ребра черную дыру, она затянет тебя скорее и убьет больнее, чем что-либо из этого вражеского, взрослого мира. Теперь ведь ты и сам взрослый, и это и есть — твой единственный мир. Другого не будет. Теперь им всем пятнадцать, и еще — целых несколько месяцев к этому невозможному сроку. Нико отвечает своему императору — по-прежнему как императору, и только так. — Я не знаю, Зэра. Важно лишь то, что необходимо тебе. — И добавляет, поспешно. — И разумеется, то что необходимо для общего блага клуба Хикари. Так-то лучше. Демократичнее чтоль. В духе нового, взрослого времени, где ложь принято называть правдой. Зэра улыбается, одобряя. Госпожа Михару доверяет ему казну проекта не меньше, чем доверяет собственное спасение от этого остервенелого следствия, или создание бога, первого в истории людей. Зачем-то Нико получает свои первые в жизни премиальные. Поощрение? Аванс? Зэра наконец считает, что Нико заслужил, или, наоборот, начал сомневаться в нем, проверяя на прочность новые рычаги влияния. — Пожалуйста, потрать на себя. — Это приказ, Зэра? — Нико не знает, что еще спросить, пряча свой потерянный, стыдливый взгляд. Идеология нужна ему и без денег. Более того, без денег она даже честнее, правдивей. Возможно, это будет единственным шансом удержать ускользающую правду Хикари клуба (или прошлое?) в своих руках? — Это больше чем приказ, айнс. Это образ моей новой мысли. Ты единственный из нас, кто никак не очистит голову от вчерашнего дня. Зэра врет себе, и ему тоже врет. Нико не знает. Зэра приходил на могилу Норимизу Амэи, не догадываясь, что она пуста. Он принес розы, которые отвергла Канон, сказав, что ненавидит (она начала говорить это слово, наконец, взрослея), когда цветы мертвые, а она — свидетель их смерти. Амэя больше не снился Тсунегаве во снах, его образ, черта за чертой, покидал великолепную, гениальную память Зэры, словно никогда не принадлежал ему. Над простым и серым гранитным надгробием Зэра что-то без конца говорил, и слова его спутывались с ветром и смешливым перешептыванием бронзовой листвы, и Амэя — ничего не отвечал. Молчал, как никогда ранее, даже когда его умоляли заткнуться… «Ненавижу.» Единственное из отчетливого произносит Тсунегава, но думает, что продал бы душу тому самому дьяволу, о котором все говорят, чтобы спустить в рот Амэе, ведь Канон никогда не становилась перед своим Зэрой на колени. * Нико не обязательно возвращаться на завод. Однако, не существует человека исправнее идущего на свою работу и так же свято ее ненавидящего. Нико может вернуться в школу — теперь, когда Нико приносит домой первые хорошие деньги, его мать находит новую причину, чтобы назвать его недостаточно хорошим. — Посети хотя бы их выпускной. Посмотри, что происходит в жизни разумных ребят, тех, кто хоть немного думает о своем будущем. Конечно, как хороший сын он отдаст все в руки матери. Оставив себе лишь несколько купюр — ибо так потребовал от него Зэра, впервые сформулировав свой приказ настолько неточно. Нико не знает куда их деть. Одеться хорошо, красиво, щегольски — это так неуместно для такого грубого, самоотверженного солдата системы как он. Нико даже думает, что достойная одежда заставит его почувствовать себя по-другому, а, значит, и усомниться в том, в чем никак нельзя разувериться. Купить книги, поехать, наконец, за границы этого состоящего из пыли и угольно серых мыслей о невозможном Кейко? Тоже — несусветная глупость, ведь другого учения кроме того, что подарено Зэрой — существовать не должно. Любая измена ему, даже в мыслях, несомненно приведет к падению в бесконечную бездну. Нико проходит мимо разрушенных, сожжённых в пепел и дотла останков заброшенного завода — первой штаб-квартиры клуба — и вспоминает как сам распял здесь обнаженного Амэю. Разве без устранения такого как Джейбо Зэра просуществовал бы так долго? Нико не знает, но пытается не думать об этом. С тех пор как Амэя перестал быть тем самым «ахт», он оказался всего лишь обыкновенным человеком. Красивым, и с горячей женской кожей и пламенеющим взглядом. Нико помнит, как весь израненный им и разбитый Амэя принял его в своей (отцовской) квартире — богатой и чистой, а ведь Нико ранее никогда не был гостем ни в чьем другом доме. И даже Тамия, такой чистый, порядочный, с правильным и прямым взглядом — на порог пускал лишь тех, кто способен дополнить безукоризненно счастливую картину его домашнего застолья, на которой все любят всех. (Хмурый Нико со своей сбивчивой, застенчивой речью, испорченным шрамом лицом явно сделал бы из их залитого солнцем портрета унылый индустриальный натюрморт.) — Обнеси ее всю, эту отцовскую квартиру. — Смеялся Амэя тогда, еще недавно поруганный Нико-айнс на пепелище старого завода. — Если бы ты поджег ее, даже вместе со мной, я бы не был в обиде. Нико будет единственным, навестившим его в психиатрической лечебнице. Нико станет последним, кто услышит, пусть и не увидит его живым. Этот приторно-сладкий голос Джейбо не ломался, казалось, до самого победного конца — пока у Амэи еще получалось обманывать даже самого себя, сминая потенциал своего вульгарно громкого голоса во вкрадчивый с придыханием шепот… «Хорошо, что я убил тебя.» — Думает Нико. — «Хорошо.» Нико думает так до той самой секунды, пока во время очередной своей бесцельной поздней прогулки в абсолютной тишине спального района, не увидит одинокий свет из окна своей школы. Райзо пытается затянуть свою шею в петлю. Нико едва не кричит, готовых убить его сам, без этих грубых веревок. «Как ты смеешь, идиот?! Кто же кроме тебя вылепит лицо для нашего бога над машинами и людьми?» Слова застревают в горле, когда, хвала богам, Нико опережает какая-то молодая женщина, по-видимому новая школьная учительница, с которой Нико не знаком, и охватывает руками плечи Райзо, оказываясь вторым дрожащим силуэтом в последнем горящем окне их школы. — Они снова предают. Вот что происходит, когда Зэра начинает доверять людям и видеть в них свет вместо той самой непроглядной тьмы, наполняющей нас и Кейко до краев. Когда Зэра ослабляет натяжение своего управленческого метода до денежного оборота, заменяя им страх, он — собственноручно раскладывает своего черного шахматного короля. Без Амэи, без Тамии и его двух неверующих пешек-друзей. Амэя, дьявол его отымей, был прав. В каждом своем порочном, предупредительном телодвижении. Только страх ко всему миру, общий враг и ненависть к себе делает прочным любое человеческое чувство. И более — ничто. * Мать Нико понятия не имеет чем зарабатывает сын, и думает, что его всего-лишь повысили на заводе. Нико не знает точно, но догадывается, что мать не найдет себе места, если Нико внезапно окажется тем самым идеальным фантомом из ее слов, что думает о своем будущем. Ей просто будет не за что его ненавидеть — а женщины, которые не умеют любить, обычно не выносят такого исхода. Однажды, на собственном заводе за ним увязывается девушка — года на два его старше. У нее черные волосы, срезанные до плеч, и дикие, яркие, горящие возбуждением глаза. Они перебрасываются словами на обеде и на перекурах, она, как и кто-то очень знакомый (или впрочем, как и все остальные женщины), избегает его на людях, и призывно улыбается, скалясь, когда они оказываются вдвоем. От нее пахнет сигаретами и другими мужчинами, которыми она не брезгует. — Да, ты все правильно понял. — Она забирает у Нико несколько протянутых ей, сжатых купюр, не пересчитывая, зная на ощупь — сколько это, зная, для чего он пришел. Он сделает шаг еще ближе. — Я слышал, тебе негде жить. Из съемной комнаты — в комнату, такую же или хуже. Едва ли не впервые в жизни он видит круглую сироту, ту, у которой жизнь еще более жестока чем у него. Она лениво кивает, зная, что произойдет, зная все свои ответы на еще не сформированные им вопросы. Женщины становятся такими умными в свои семнадцать, если все их случайное, однодневное счастье случайной удачной ночевки будет всегда зависеть от доброты случайного мужчины. Она соглашается еще до того, как Нико произнесет: —… Ты можешь остановиться у меня. Я живу с матерью. — Неопытность заставляет его неловко прошептать. — Надеюсь, это не помешает. — Если ты тихий, — девушка улыбается, смеется над ним. Она такая пустая, что не знает, что где-то в этом мире существует бог Зэра, демон Амэя, клуб света, что создает идеальные человекоподобные машины на топливе из личи или мозга, изъятого из черепной коробки живого человека… Даже такие обыденные форс-мажоры как некое расследование столичных следователей, как чьи-то смерти и тюремные сроки, размером с эпоху — далеки от нее. — Ты же любишь молчать, Нико? Мне даже кажется, что ты не умеешь кричать — хорошо тебе или плохо. Все эти примитивные разговоры так далеки от глубины философий Хикари клуба, учении Зэры о твоем ничтожном, но необходимом месте во вселенной шахматной доски… Неужели это и правда есть то самое взросление? Вот какие они — женщины. Нико в первый раз напивается в местном кабаке, где алкоголь продадут, кажется, не глядя даже ребенку. Он так просто приравнивает себя к отвратительным взрослым, хотя раньше пожертвовал бы и второе свое, еще зрячее око, только бы не видеть ни одного из них живым. Нико платит за свою женщину, и она пьет больше чем он. * Нико действительно пытается забыться и быть нормальным, но смыкая свои обгорелые руки на ее талии, слыша ее сбивчивые, полупьяные речи о чем-то слишком трезвом, заземляющем, земном, он думает об углях Амэиных глаз. О том как жизнь и смерть стирают свои грани в безумном, ускользающим в небытие, смехе, что легче табачного дыма и запаха осенних цветов, обещаний Зэры и ожидания новой вечности, в которую весь Кейко погрузится, когда клуб Хикари закончит свой труд. Нико окунает в рот последний из дарованных Амэей антидепрессантов, мешая его с намеренным количеством выпитого за ночь алкоголя, и позволяет себе закрыть последний глаз, а этой шлюхе из рабочего класса — повалить его на землю, будто убитого. По лицу скользят чьи-то, чужие и шелковые волосы — и Нико не хочет прозревать, чтобы узнать, кто это. И возможно — это единственное, чего хочется Нико по-настоящему, отвечая на тот самый пугающий вопрос Зэры. Единственную возможную для Нико реальность разбивает шутливая женская пощечина, растворенная во флюидах пьяной театральной оскорбленности: — Меня зовут Лилико. Прекрати называть меня именем другой женщины, Ишикава. Женщины? Где-то за фанерной стеной просыпается его мать. Где-то на краю сознания Нико точно знает, что она не помешает им, как не парадоксально. Ведь Нико, наконец, становится нормальным, живым человеком из плоти и крови. Тем самым взрослым, о котором она так давно мечтала. *** Она будто ненавидит каждый момент, проведенный с ним. Ненавидит, и все равно возвращается в это пламя, гореть заживо. Зэра улыбается, и гладит Канон по волосам, мягким и рассыпчатым, истинно женским. — Тебе просто некуда идти. Это даже хорошо, Канон. Возможность выбора вдохновляет нас на самые глупые мысли об альтернативах. — Он продолжает. — Когда-нибудь ты станешь моей женой, у нас будет семья, и ты будешь счастлива. Она подмечает самое главное: — Ты никогда не говоришь о своем счастье, Зэра. Зэра опускает голову, горько усмехается, понимая, что поступает правильно. Канон никогда не полюбит его, пока он не пересадит ее мозг в свою идеальную машину, заставив мыслить правильно, безальтернативно верно. О таком его счастье ей знать не надо. Когда Канон подменила собой Джейбо, ветхозаветные устои, оправдывающие любое императорское действие сменились на Новый Завет, что отныне сковывает Зэру по рукам и ногам, заставляя его заменять заповеди самыми гуманными законами, основанных на стремлении к выгоде, а не страхом за собственную жизнь. И теперь Канон — та, что должна попросту восседать на пьедестале и светить подобно ясного солнца среди оскверненных смогом небес Кейко. Разве требуется от нее так много, чтобы просто вдохновлять и поддерживать дух юношей, и ожидаемо — в праведной изоляции собственного молчания? Разве так сложно просто целовать такого как Тсунегава и желать принадлежать ему одному посмертно? Что еще ему нужно сделать? Зэра не понимает. Нет, он отлично знает ответ, но огласить его вслух будет означать проиграть вечности. Как живой человек, как глупая женщина, Канон, разумеется, испугается любому его ответу. Ее мать, госпожа Михару, к счастью, оказывается намного умнее. Она боится потерять из виду свою последнюю и единственную теперь любимую девочку. Она боится смотреть правде в глаза, и ей страшно видеть, как Канон растет. — Я думаю, что если я позволю стать вечным кому-либо, то это будет только моя Канон, — на праве спонсора оглашает свое решение Михару-сама, но Зэра возрадуется тому, что они с этой женщиной будто бы делят один мозг на двоих. Всем и без слов должно быть понятно, что если речь о совершенстве, то это — о Канон. — А еще — подчиненные мне люди никогда не поверят в истинность моих намерений, если вечностью станет кто-нибудь кроме моей любимой дочери. Михару задает еще один вопрос, но почему-то не группе своих адвокатов, а пятнадцатилетнему мальчику, Тсунегаве… То что мы сделаем с Канон, ведь не будет считаться ее убийством, правда? Михару не стесняется это спросить, когда они с Тсунегавой остаются вдвоем пить чай на веранде ее поместья, пока сама Канон в десяти метрах от них поливает кустарники белых роз. Формально — нет, изъятие человеческого мозга не будет считаться убийством, если он не потеряет, да еще усилит собственную функциональность в потенциально более сильном теле. Так отвечает Тсунегава, убеждая Михару в правильности лучшего решения в ее жизни. — К тому же это позволит ей думать правильно, не опорочив природую чистоту ее решений, — кивает Зэра, поддерживая правильный вектор мысли госпожи Михару. — Канон навсегда останется вашей маленькой девочкой. «Нашей.» Он мастерски играет на струнах этой матери, так как никогда у него не получалось со своей собственной. Отныне Зэра знает, что когда-нибудь он доживет и до двадцати и тридцати лет, но даже тогда не допустит мысли о том, что мог бы стать отцом. Тсунегава ненавидит суть этого слова. И потому — он создаст нечто большее, чем способен сотворить любой из людей — и этим увековечит себя. Это позволяет ему работать без единого выходного и праздника, будто он уже вместе с Канон едва ли не сейчас разделяет ее роботическую бессонную судьбу. Если они с Канон будут жить вечно — а Кейко, несомненно, будет гореть — тогда, конечно, они придумают, как стать настоящей семьей. Тсунегава счастлив от предвкушения этого будущего, до тех пор, пока не однажды не замечает, что Канон начинает слишком часто улыбаться, думать о чем-то своем, словно вопреки всем его планам. Она даже перестает перебирать детали разобранного робота Личи в своих изящных пальцах, все чаще забывая о своем принце, ради которого она так щедро пожертвовала когда-то своей свободой. Придется снова набрать номер Нико, и услышать его необычно счастливый, немного смущенный голос. Разумеется, таким он поймет Тсунегаву намного лучше. — Ты желаешь чтобы я проследил за ней, Зэра? И да, и нет. Если предательство вновь окажется их реальностью, у Зэры не будет другого выхода, как снова начать убивать. Он снова станет собой, как бы не пытался быть хорошим, честным правителем. — Я буду счастлив услышать самые плохие новости, айнс. И ветер за огромным французским окном с шумом уносит вдаль сорванные прочь лепестки белых тепличных роз. Нико хочет рассказать о предательстве Райзо, но понимает, что все неизбежно приведет к одинаковому, одному результату. Чтобы сохранить Хикари клуб, им снова придется убивать. Канон никогда не поймет этого, ведь в ее руках никогда не было настоящей власти. Ну, и конечно же, убийство Амэи — это разминка. Это не считается убийством, когда твоя жертва сама наносит себе не совместимые с существованием увечья. Вообще убивать становится так просто, когда предыстория наполнена самыми полнокровными текстами твоих оправданий. Ведь тогда — ты просто совершаешь необходимое зло, или выполняешь самые справедливые из приказов. У тебя — не было выбора.