Пепел

— Я рада видеть тебя. Я хотела видеть тебя. Маюри появляется перед Канон так внезапно — словно возникает из пепла. И Канон прижимает к груди сильнее школьную сумку. Чье упрямство — ее или сестринское — задержало их встречу на все эти месяцы? Лишним ли будет этот обвиняющий вопрос, после которого невозможно простить? К тому же он будет далеко не единственным. Ведь каким же образом Маюри удалось так запросто найти Канон так далеко от ее (в прошлом — их общего, отчего) дома? Канон прячется под навесом местной захудалой библиотеки (от мира, Кейко, внимания Тсунегавы или от токсично-серого проливного дождя — она уже сама не отдает себе отчет — от чего в первую очередь) — и в ее руках, вероятно, свежие приобретения: книги о вечной любви. То что ни мать ее, Михару-сама, ни сестра — Маюри — не прочитали бы никогда. Впервые — на памяти Маюри — Канон одета как подобает молодой женщине. В ее облике ни капли девичества, умиротворенной радости беззаботного ребенка. Школьную форму сменило элегантное кашемировое пальто и скрывающее мраморные колени платье из дорогой, темной ткани. Одежды самой Маюри напоминают о том деловом, бездушном мире, которому она до последней клетки своего тела принадлежит, и тем не менее ее наряд нисколько не дешевле. Она готовилась. И кажется, что Канон — тоже ждала ее бесконечно долго, пусть и не было готова сделать и шагу вперед, ни тогда, ни сейчас. — Сестра, — начала Канон ошеломленно. — Но как ты… — Просто ты предсказуема, — лжет Маюри во благо, ведь это — то меньшее зло, на которое так нужно сейчас сделать ставку, чтобы победить. На самом деле Маюри разглядела Канон всерьез лишь только сейчас, и только в последние несколько дней позволила себе злоупотребить служебным положением, впервые за свою праведную, безгрешную карьерную историю абсолютного послушания. Еще немного — и она станет совсем как остальные. Босс не одобрит — наверняка, он следит за чистотой душ своих подопечных, ибо — дьявол в деталях, в каждом атоме, а тело подчиненного — всегда гниет с головы. Однако слово «босс» отзывается в голове Маюри ужасом, тупым пульсирующим эхом. Теперь он мог оказаться всем, что она так стремилась не видеть в людях, на что предпочитала закрыть глаза, даже когда грехи разъедали человеческое существо до костей, и человеческого в этой подобной человеку пустой оболочке не оставалось настолько, что его стоило себе придумать, вооружившись всей силой собственной фантазии. Это было так просто при жизни в Токио, когда все, любые двери открывались после единого звонка босса, рабочие дни же сменяли друг друга весело и беспечно — как кадры занятного фильма, за сеанс которого готов заплатить в кинотеатре трижды. Все можно было оправдать, пока не было Канон. Пока семья была так далеко, что ее будто бы не существовало. Но теперь она тут — перед глазами Маюри. И если мать — госпожа Михару — заслужила все, за что отвечает теперь (неминуемо в мире крупных сделок и большого бизнеса), то Канон и правда могла оказаться той, кем себя провозглашала — настоящей жертвой. Мальчики, культы, роботы. Кровь и смерть. Вечная молодость и ненависть к собственному пылающему либидо. Все это можно было бы простить, все это было почти девственной святостью, если бы в эти чистые воды первой пролитой крови не протянуло свои корни нечто взрослое, порочное, страшное. Отравляющее любую экосистему до крайней степени мучительного разложения надвигающейся старости. «Он — все. Все — что мне было нужно. С ним бы я уехал из Кейко ко всем чертям и со временем, наверное, стал бы таким как он.» Счастливым, свободным, взрослым. Маюри помнит, как ее ученик, нежный и мечтательный Райзо говорил о нем, исповедываясь, не имея лучшего пастора перед своими глазами. «Послушай,» — Маюри пыталась улыбнуться, только вытянув его хрупкую белую шею из петли, отпоив его горячим чаем в полумраке вечерней учительской, она говорит ему совсем не учительские речи. Однако, когда еще по направлению к общему благу методы оказывались равнозначно благими? «Ты знаешь его имя?» Райзо отрицательно мотает головой, а она знает, что это молодая юношеская голова, если не получит любви, будет ненавидеть, жаждая мести. Это механизм — и работает он просто как часы. Маюри ненавидит себя каждую секунду, когда оперирует в своей голове понятиями и законами своего босса, что именует себя кодовым именем «Пепел» или же, для документов внутреннего пользования — «Зеро», ноль. Вселенская пустота, после которой — вечность из ничто. Вечность, которой, как он говорит, не существует, но она, к сожалению, есть. Все и ничто — как гребанный бог. Маюри добавляет в детский чай коньяку, тоже не по-учительски. Скрепя сердце. Однако, другого пути к правде у них и быть не может, только снова, как и всегда, они увязнут во всех уровнях грязи — по горло. «Пользуйся слабостями оппонента, бей исключительно в спину. Врагом называй уже поверженного, убитого. Живого — всегда называй другом, до тех пор пока он способен тебе угрожать.» И снова эти слова агента Зэро, босса. И снова — только его формула приводит к результату. Она видит перед глазами его уверенное, бескровное, неменяющееся лицо, не понимая кого же из этой новой (давно забытой старой реальности Кейко), он так сильно мог бы напомнить ей. Ответ кажется беспомощно лежащей, распростертой на самой поверхности, влажной, темной, окровавленной и скользкой пеленой, и потому — любая новая догадка Маюри плывает от нее вдаль по неумолимо быстрой реке сознания. Маюри не хватает фактов — пальцем в небо ударить нельзя, ибо вдруг разгневаешь этим богов, в которых не верил еще вчера. И тогда они коснуться своим перстом тебя, и раскроется алый ад небес над твоей головой. Но сейчас еще слишком рано для такого кровавого рассвета. Если война и начнется — то Маюри хочет, чтобы это осталось чем-то личным между ней и боссом. Сама она все еще сохраняет человеческое лицо, пока не впутает детей да и весь окружающий Кейко хотя бы в масштаб чудовищных последствий своего предательства (то бишь искреннему, чистосердечному служению настоящему закону, того что жил до ее босса, и будет жить — после). Маюри кладет руку на тощее плечо Райзо, представляя, зная, под что подставляет этого подростка. Однако, знает она и то, что по-другому у них не получится. Из ее головы не выходит то, как этого ребенка недавно оскверняли всем своим взрослым, вседозволенным существом, и, наверное, сделают это снова — ради их общего блага. Меньшее зло. Совсем как она сама недавно — уничтожила что-то невесомое, человеческое, детское — в юношеском теле пятнадцатилетнего Хироши Тамии. — Для того чтобы победить его, нам необходимо узнать его имя. Ведь это правильно, правда, Райзо? Знаешь сам — у чистого закона — руки коротки, нам придется немного дорисовать эту картину для складности улик… К примеру, сразу после — он направится в душ, и Райзо ничего не будет стоить заглянуть в его бумажник. Если Райзо боится сделать это так просто, тогда пусть потребует у него денег, просто так, за молчание, и подсуетится — сразу после, во время их диалогов о цене вопроса. — Он направится за решетку? — Райзо даже хочет этого. Если прекрасный взрослый не способен подарить ему прекрасную жизнь, то пусть валит ко всем подземным чертям. Юноша снова глотает полные обиды и ненависти к себе и ко взрослому слезы. — Конечно же, Райзо, мальчик мой. Конечно же — нет. Маюри знает. Однако, вскрывшаяся о его моральном характере информация наверняка поможет выяснить кое-что куда более ценное: что связывает этого человека с Кейко. Что позволяет боссу уводить подозрение от Тсунегавы и закапывать Амэю глубоко под землю? И, разумеется, почему, каким образом он так легко и просто расправляется с местной элитой, будто просто переставляет шахматные фигуры на доске, отыгрывая давно просчитанную партию?.. Канон не представляет сейчас, как сильно нужна Маюри. Канон понятия не имеет, как рискует ее сестра, видясь здесь с ней. На кону сейчас — совершенно каждое действующее лицо, все актеры этого представления с неизменно отвратительным финалом. Все зависит от последнего, решающего слова Канон. — Ты знаешь, что уже вчера у меня должен был начаться обязательный отпуск. Я должна была увидеть тебя, как только окажусь на свободе. Канон поправит ее: — Отпуск не бывает обязательным. Все бывает таковым. Зависит от того, кто указывает сверху, и кто (скорее всего, все тот же небожитель) способен наказать. Маюри переводит стрелки, использует свой последний шанс угодить всем. — Мы могли быть в Токио с тобой. — Сейчас. Уже. — Ты могла бы сесть вместе со мной в поезд первого класса или направиться со мной туда, куда глядят наши глаза. Кажется, хорошей сестрой быть никогда не поздно: никогда не поздно все исправить. Так Маюри сейчас кажется. И она дает себе и Канон последний шанс на это спасение без последствий для них обеих. Но Канон застывает, как будто принимать решения совсем не умеет, настолько, что даже не знает, на что ей сейчас согласиться: поесть мороженого в детском кафе в черте города, или по-взрослому уединиться с Маюри в неплохом баре. Даже такие выборы ей, кажется, не под силу. Потому когда Маюри тянет сестру за рукав, вкладывая в свое движение каплю власти, Канон в рефлекторном ужасе делает шаг назад, и крепкая кожанная сумка выпадает из ее рук, а из нее выкатываются бесчисленные детали из подернутого темной поволокой безжизненной пустоты металла и глаз, застекленный, карий, совсем неотличимый от человеческого. — Это… — подыскивает оправдание Канон, и не может найти. Маюри слишком много знает, чтобы не догадаться: — Робот Личи. Но откуда его части могут оказаться у такой как Канон? Разумеется, это так просто. Стоило просто говорить яснее одному, и верить всем сердцем — другому. — Ты… не врала, когда говорила, что оказалась в плену? Я судила по себе, знаешь, думала, что ты попробовала сбежать от матери с каким-нибудь запавшим тебе в душу мальчиком, а растеряв смелость — пожалела и сочиняешь небылицы. — По правде говоря, — Канон опускает голову, пряча глаза за густой прямой челкой. — Я всегда могла спастись. Эти наручники — такая бутафория… Ведь у них, этих мальчиков из клуба Хикари, правда, даже не было настоящих полицейских наручников. Маюри знает, как легко жертве себя обвинить, когда та начнет привыкать к невозможности побега и своему положению в кошмарно несправедливой иерархии. Она снова, в который раз за день, ненавидит себя за то, что никогда не имела человеческой души, за то что она никогда не могла дать Канон чуть более чем деньги, даже если все что такая как Канон так сильно жаждала, было просто парой свободных ушей, готовых выслушать смесь ее детских фантазий и дикой сюрреалистической реальности. Что ж. Сейчас Маюри искупит вину, и даже потеряет свою работу ради Канон, если потребуется. Наверняка, это — достойная цена расплаты за годы молчания. Возможно, у Маюри есть несколько суток — и это уже подарок. Маюри обнимает сестру куда мягче, чем умела когда-либо, пытаясь вложить как можно меньше власти в свои руки, и как можно больше свободы, так, чтобы у Канон имелось ощущение, что она всегда может сбежать от этих объятий. И Канон доверяется ей, вот только у Маюри есть еще один, пронзающий сердце вопрос: — Что ты знаешь о Тсунегаве? Ведь без этого ответа — настоящему расследованию не быть. *** Дафу пытается выглядеть дураком. Это даже просто, если не интересоваться ничем и бездумно соглашаться на все, что тебе предлагают. Родители, Кейко, судьба. Жить как львиная доля обывателей Кейко, исключая наделённые властью единицы. Не иметь планов, не заглядывать в будущее. Да, проще простого. Подниматься по звонку, по нему же начинать рабочее расписание, преломлять едва ли сносные, твердые как камень позавчерашние хлеба, закрывать глаза, когда нужно спать или отказываться верить в происходящее — день за днем, снова и снова, будто ты слеп. Вот она — настоящая взрослая жизнь, о которой не говорят, пока сам не повзрослеешь. Дафу обещает родителям, что не вернется в школу. Это могло бы выглядеть глупостью, вот только вернувшемуся из зазеркалья на границе миров сущего и небытия сыну родители простят все. Главное — жив. Пусть лучше так, чем совсем дураком, или же (другая крайность) — слишком умным. — Хочу пойти работать на завод, как настоящий мужчина. Как папа, — слово этого заключительного аргумента сражает семью наповал, и Дафу рад, что его мозг еще не успел растерять эти эффективные, любимые им детские уловки. В родителях даже тлеет гордость. Может, их сын и не станет лучшим, не очнется городской легендой подобно Хироюки Тсунегаве, зато обязательно станет настоящим мужчиной. «Так я наверное смогу обеспечить нас однажды.» — Дафу вглядывается в задыхающуюся от фантастических рассказов Канон о несуществующем, и думает. Бесконечно думает о будущем и всегда неизменно смеется над собой в конце. «Так и в Тсунегаву можно превратиться. Главное: не думать столько, чтобы не сойти с ума от мыслей… Чтобы однажды не надумать, что способен быть лучше остальных, да настолько — чтобы уничтожить всех вокруг, дабы глаз не мозолили…» Канон посещает Дафу с исправностью своего тайного расписания, а Дафу — с такой же точностью навещают в гости все его самые отвратительные мысли… Ее голос, тем не менее, как всегда пробивает любую стену. Все это так неправильно, все это — так остервенело нужно ему. — Что я делаю?! Я знала, Дафу, была уверена, что тебе это интересно. — Она все не наговорится о том, о чем так долго молчала с Тсунегавой, матерью, Хикари Клубом: о себе. Все что могла бы доверить Маюри, будь они чуть ближе все эти проклятые полгода. — Все так же! — Канон весело рассказывает о том, как научилась лучше управляться с фортепиано и как задерживает дыхание под водой уже дольше чем полгода назад — на целых весомых тридцать секунд. — Другие вот, задыхаются, едва ли не умирают, а я — остаюсь жива! Думаю, однажды это позволит мне выручить кого-то из крупной передряги. Других талантов у меня нет. Меня, знаешь ли, как мне иногда кажется, не за что любить. Наверное, поэтому меня все так сильно любят. Так — легче. Любить пустоту. Не находишь, Дафу? «Я мастурбировал на тебя, и едва ли не поплатился за это жизнью год назад.» Возможно — Дафу снова умрет, если не прекратит все это прямо сейчас. Но он просто не способен перестать ее слушать, пусть и голос ее не настолько красив как ее лицо. (Возможно, потому что голоса искажаются гнусным опытом немного раньше чем картина молодых человеческих черт.) Дафу думает, что ее единственный талант в том, чтобы просто быть, жить, существовать. Что-то наподобие цветка, которому не нужны звуки и движения, чтобы его услышали и спасли. Дафу не говорит ей об этом, ибо ей совершенно не нужно знать, что она даже красивее, когда молчит. Дафу горько ухмыляется, когда думает, что с Тсунегавой она наверное только то и делает, что не произносит не слова. Когда Тсунегава ее не трахает — как всякий влюбленный мужчина Дафу пытатеся не думать об этом, и в то же время не способен думать ни о чем, помимо этого. И все же, как и всякий влюбленный, Дафу вновь и вновь оправдывает ее: ведь по-другому Канон не выживет рядом с таким как Тсунегава, если закрыв свой прекрасный рот, не отдаст ему все, что имеет. Дафу смотрит на сомкнувшую румяные уста Канон и думает, что повторил бы все те грехи, за которые он едва ли не поплатился жизнью. Снова расстегнул бы брюки — на этот раз простые, хлопковые, больничные — и упал бы на колени перед ее коленями — на этот раз прикрытые не школьной, а взрослой, строгой, пастельной юбкой леди. Внезапно, Канон обрывает свой монолог и тянется распахнутой ладонью к своему рту, обрывая себя, будто она говорит плохие вещи. — Прости меня, я запуталась, — но Дафу готов слушать, даже если слова польются реками проклятий из ее губ, только бы она говорила так, как мать напевает колыбельную беспокойному младенцу — не останавливаясь ни на минуту. Нет. Пусть лучше все же говорит, чем закроет рот. Он готов, постарается забыть, что стало с ней за весь этот последний год. Она ведь все еще Канон. Та самая Канон Михару. Девушка номер один на стальном троне, венчанном звездой и знаменем несуществующего юношеского культа. — Я не помню когда так много говорила в последний раз. Я даже не знаю, что сказать тебе, когда у меня наконец появляется возможность что-то сказать. Как давно это было. Личи. Робот с сердцем и оком живого человека. Она плачет. — Знаешь, Дафу, я очень скучаю… Дафу решается спросить у нее один-единственный волнующий его (а, возможно, их обоих) вопрос. — Ты любишь его? Он не уточняет имя этого неживого, цельнометаллического любовника, делая этим конкретный вопрос — почти философским, абстрактным. Естественно, они оба должны понимать, о ком он. И это звучит так, словно Канон может быть совсем ребенком, едва ли не маленькой девочкой, отвечая. Именно поэтому ей так хорошо с Дафу: он вечно спрашивает, она — отвечает. И — наоборот. Они могут вовсе не думать о насущном, позволяя реальности обрастать той правдой, что они переживут. Они переживут все сначала, если потребуется. Они будут оба правы — всегда. А если упадут, больно разбив колени, то поднимутся и снова побегут прочь, как дети, счастливо взявшись за руки. «Неприлично спрашивать о таком девушек, » — именно так она отвечала, а затем — она не выдерживает. Иными словами — разумеется, любила, однако, лишь до той степени, что известна Канон. Но что же такое любовь для такой как Канон? Наверное, вот что... — Да — он хороший, ведь Личи говорил, что я красива. И, кстати, он единственный — кому я поверила в этом. Личи боролся, но проиграл. Я до сих пор не знаю почему, ведь он был очень сильным… Даже сильнее чем… Она даже почти не думает о Тсунегаве — это не может не радовать Дафу. На арене снова только Личи. Благо, с трупами, пережитками прошлого и металлом можно конкурировать только в детстве. Но сейчас… они взрослые. — Личи — робот, — пожимает плечами Дафу. — Машина. И проиграл — именно поэтому. Наверное, если бы он умел врать как человек, он бы выждал момент, чтобы защитить тебя, и порвать этого подонка в клочья. Однако, у машины всегда будет хозяин, а у человека — никогда. Рано или поздно все живое сбрасывает петлю со своей шеи. Метрвое — всегда подчинится, даже если превратится в руины, пепел — сразу после акта своего неповиновения. Канон опускает глаза, не сдерживается. — Я думала..., ты, Дафу, — другой. Ты и… Тамия, наверное. Дафу догадывается и усмехается, и это грубо, и он никогда бы не позволил себе быть таким с женщиной, если бы только она не была Канон. — Значит, вот оно как… ты думаешь, что я смогу собрать его заново? Его — Личи? Вместе с Тамией, к примеру. Именно поэтому ты рискуешь собой, посещая меня здесь, в главной городской больнице, еще пока Тсунегаву тебе удается обманывать? Канон срывается с места, снова превращаясь в ребенка, каким она была еще год назад. Она не возвращается к Дафу всю следующую неделю, а затем еще одну, и еще. И Дафу даже почти возрадовался этому, ибо все чаще замечает во время своих больничных прогулок выжидающего его Ишикаву Наритоши — Нико. Проклятого, ненавистного айнс. Дафу снова с лёгкостью надевает удобную, приросшую к его повзрослевшему лицу маску коматозного дурачка, подзывая к себе Нико, называя его именем какого-то местного медбрата. — Обознались, — машет рукой ему Ишикава. — Это — не я. И все же — не доверяет. Дафу читает это в глубине теней, залегших под безумными, бессонными, темными глазами Нико. Нужно предупредить Тамию. Вот только жаль, что тот упорно не верит, ибо теперь, по его мнению Зэра — не убивает. Ему ведь есть что терять! Тем более — когда рядом нет такого как Норимизу Амэя, Тсунегава кажется обычным парнем, почти что живым человеком. Одним из них — полувзрослым, влюбленным неудачником. — Плохо же дело, Тамия, плохо, — говорит Дафу во время их следующей встречи. — Ты должен сказать Канон, чтобы она больше не появлялась здесь. Ишикава — опаснее Зэры, если подумать. Вот уж кто жить без убийств никогда не мог, подобно Амэе. Но Тамия сейчас не мыслит полунамеками, его занимают другие вещи. — Скажи мне, друг, если женщина покидает тебя, не попрощавшись, значит ли это — что она не любит тебя? — Маюри покинула их школу так же резко как появилась в ней более чем полгода назад. К сожалению, Дафу занимают подобные мысли не меньше. К тому же, что и правда может сделать Ишикава, и этот чертов клуб Хикари, пока Кейко набит столичными следователями до отвала, а сами ребята задейстованы в одном из самых громких технических проектов, спонсируемых городским монополистом? Дафу сам пытается тешить себя надеждой, не отрываясь от собственных грез, вовсе не думая о Тамии в эту секунду: — Скорее — наоборот. Любит. Убегают прочь обычно, когда любят, ведь поделать с этим ничего не могут настолько, что скорее уйдут, не попрощавшись, чем скажут слово. — Значит, — Тамия с ужасом разглядывает нечитаемое, по-взрослому хмурое лицо друга. — Ты хочешь сбежать с Канон? — Важно, — отвечает Дафу, — лишь то, чего хочет она. — Ты выучил женщин на память, пока был в коме, словно только они тебе и снились, — Тамия смеется, находя забавным то, насколько взрослее стал Дафу, чем сам Тамия за этот год мертвого, абсолютного физического молчания между ними. — Она уедет с тобой, куда бы ты не позвал ее. Ты здорово напоминаешь ей этого, железного добряка… Личи. — … Только ты — с членом. Когда Тамия научился так шутить? — Прости. — Ладно, — смеется Дафу. — Ты прав, что уж? Пожалуй, единственное мое неоспоримое преимущество. Сперва придется его похоронить. Его — Личи. Здесь, в Кейко. Дафу понимает, что только сделав это, Канон поймет, что в этом пекле смога и пепла ей более незачем оставаться. Мальчики клуба Хикари справятся с гневом Тсунегавы в одиночку — ведь на то они и мужчины, так? — Оставь это мне, — говорит Тамия, как сказал бы настоящий друг. И оба юноши вовсе никогда и не вспоминают, что технически именно рука Тамии погрузила Дафу в едва ли не вечный сон, а щедрая денежная длань Тсунегавы — воскресила. Это ведь сущие мелочи, производственные детали всех этих сложных выборов, не имеющих никакого отношения к свободной человеческой воле, верно? Дафу пишет письмо Канон, зовет ее вырыть могилу для их общего прошлого. «Эти детали заржавели и более никуда не годятся. Их погубило время.» — пишет юноша, и хочет добавить, что только гений Тсунегавы способен соединять металл и по-божьему вдыхать в этот хлам жизнь и разум, но вовремя останавливается, отсекая всю жестокую правду, и оставляя лишь одно свое простое желание. — «Ведь если у Личи и правда была душа, ты обязана ее упокоить.» И вместо подписи — слова, ради которых сочинялась вся эта бездарная прелюдия о роботах и принцах. «Я хочу тебя видеть снова. Я не хочу никого больше видеть, кроме тебя.» … И еще то что если она решится, то они похоронят останки ее любимого робота вместе. — А после? — спросит Канон его по телефону нервным шепотом, выгадав, когда останется одной. Забыв о своей и его безопасности. Недавняя встреча с Маюри, кажется, вдохнула в нее веру. Она не одна, думала Канон. Теперь у нее есть сестра, Тамия, Дафу. Целая армия единомышленников, если подумать. И тогда, кажется, она даже и не предаст никого, если сделает шаг за границу своей золотой клетки. Вот только мать почему-то приставляет к Канон свою личную охрану — почему-то это становится особенно важным, когда проект клуба Хикари близится к концу. Маюри успокаивает, пространно говоря, что скоро за настоящей решеткой окажутся все те, что так желали бы этого для Канон. — Все что захочешь. — Дафу не обязывает ее ни к чему, и это обязывает Канон еще сильнее. Обязывает сбежать и жить нищей жизнью простого человека, если потребуется. Все чего сильнее всего в мире боялась ее мать — госпожа Михару. — Все. — Дафу… Канон едва ли успевает положить трубку, не согласившись и не отрицая, когда за спиной показывается Тсунегава, окончивший работу над расчетами раньше времени. Его походка как всегда бесшумней любого живого человеческого шага. Он улыбается своей жестокой улыбкой, которая не сулит ничего кроме гибели людей и миров, но Канон уже так устала от нее, что развыкла различать плохое от очень плохого. — Это из школы, конечно… Так? — он спрашивает и будто бы уже отвечает на собственный вопрос, который ничего не значит. Канон не умеет врать вслух и поэтому кивает. Возможно, Дафу спасет ее завтра и она станет вспоминать об этих днях — как о слившимся в единое рутинное месиво кошмарном сне. Она подозревает, что Тсунегава едва ли не закончил своего нового робота, в противном случае, он не поверил бы ей так просто. Он слишком доволен собой. Он снимает свои белые лабораторные перчатки без детских рисунков черных звезд, и складывает их с удушающе отвратительной педантичностью на ее прикроватном столике. Именно там, где покоятся детали давно позабытого им в прошлом Личи. — Надоедают тебе твои игрушки. Вижу. — Говорит Тсунегава пространно, отмечая в глубине себя, что они с Канон — на самом деле одинаковы. — Скоро… скоро нам с тобой станет немного легче любить друг друга. Она хмурится и дрожит, а он с недовольством замечает, как между ее тонких бровей залегла первая пунктирная взрослая морщина. Как же это некрасиво. *** Звучит как очередная взрослая ложь — последние сказанные Дафу слова о том, что он позвлит Канон совершенно все, и Тамия то и дело прокручивает реплики друга в своей голове. Возможно, это и правда работает с женщинами. Предложение абсолютной свободы, за которой ничего не стоит. На практике это оказывается дороже, чем предложить женщине целый мир. Когда появляется Маюри перед его домом, в такой непривычной для нее молодёжной одежде, паре джинс, свитере и спортивной куртке, Тамии кажется, что сейчас они совершенно безопасно могли бы познакомиться с его семьей. Именно так как он хотел этого. Легенда о том, что Маюри — студентка первого курса какого-то провинциального университета напрашивалась сама. Даже в Кейко такие колебания в возрасте допустимы, тем более, что у Тамии — такая хорошая понимающая матушка и трепетная, добрая сестренка. — Я знал, что ты придешь попрощаться. Нет. — Он опровергает самого себя, но надеется не спугнуть счастье. — Знал, что ты захочешь увидеть меня. Ее лицо не выражает ни грамма нежности, но она говорит то, что Тамия всегда мечтал бы услышать от нее: — Ты хотел познакомить меня со своей семьей, Тамия. Не ты ли это говорил? По лицу Маюри он догадывается, что она знает. Знает обо всем, о чем никогда бы не рассказал ей вслух, как бы не любил ее. «Я знаю, зачем вам был нужнен робот. Тебе и клубу Хикари. Вы убивали, вы похищали женщин. Вы уничтожали не просто людей, а тех кто был моложе, красивее всех. Тех кто попал вам под руку, под металлические жернова ваших детских амбиций вы также уничтожили. Но это — почти что глупости. Что важнее всего что вы сделали — вы обидели мою Канон.» Это не было имитацией взрослости и нанесения псевдо-увечий. Это не были преступления по неосторожности. Это была твоя самая настоящая, осознавшая себя воля. Воля разрушать. Убивать. Это должно слететь с ее строгих учительских уст, но Маюри сенсей молчит. И Тамия — тоже не решается заговорить о важном. Что-то внутри отзывается словами босса, но все еще — голосом Маюри. «Ты просто хочешь уничтожить господина <i>Зэро и заменить собой. Дети напомнили тебе о собственной мечте шагнуть на самую высокую ступень. Да и подмены никто не заметит, если ты также назовешь себя абсолютом, точкой отсчета, нулем. Вместо него. Зэро.» </i> Зэра. Тамия тоже мог быть на его месте, на месте своего бога с черными звездами на белых сатиновых перчатках. Это почти что комедия, но красивой сцены у них нет, и зрители все никак не соберутся, ибо спешат строить собственные взрослые жизни. — Вы… ты зайдешь? — Тамия и правда очень рад ее видеть, свою первую женщину. — Как… как мы представим тебя? Маюри можно представить девочкой, что лишь немного старше чем сам Тамия, и когда она одета так просто — им поверят, особенно те, кто в упор смотрит на правду сквозь пальцы. Как его мать, отец и сестра. А еще — Тамия чудовищно боится того, что она сдаст его, на правах взрослого, что сумел наконец разобраться в страшной детской игре. Тамия улыбается своей взрослой мысли тому, что расплата постелью — это не страшно. Особенно с женщиной. Тем более с женщиной, которую ты, наверное, любишь. Мог бы любить — в своем идеальном мире. В замкнутых, сжимающих мысли как разболевшийся череп, рамках детской площадки для очередных игр в своей молодой голове. — Ты даже готов признаться, что я — твой сенсей, Тамия? Простой вопрос. Готов ли Тамия сказать хотя бы одно слово правды? Маюри даже не требует от него полноты показаний, но в частности ведь даже не может ответить ему взаимной честностью, как это принято у тех самых чертовых взрослых. — Ты ведь вовсе не учитель, Сакамото-сенсей, верно? Тамия мог бы гордиться своим первым хорошим шахматным ходом. Они стоят почти что на пороге. Тамия так долго представлял этот чертов момент, но сейчас у него не находится слов. Он не может так поступить со своей семьей, сказав простую правду — ни одну из них, правд. Он выбирает просто молчать, опустив голову. Он знает, что так более никогда не прикоснется к телу Маюри, и она, как любая другая женщина, никогда не захочет видеть его. Произнести его имя снова. Тут он ошибается. Она смакует каждую букву, будто называет его в последний раз, а еще проводит ребром ладони по его высокой скуле. — Тамия… Он поднимает взгляд, послушно, как ребенок, словно и не притворяется взрослым снова, как десяток раз снова и снова, в ее постели, в их общие ночи. — Тамия. Я все понимаю. Все. — Она даже не смахнет слезу, будто в ее жизни было все, и это даже немного обидно, однако, если бы этого не было, если бы Маюри была другой, она наверняка бы затеяла грандиозный скандал. — И знаешь, ты даже мог быть хорошим парнем, если бы… Он боится перебить ее, будто сейчас — одним правильным предложением — она даст ответы на все гложущие его прожорливыми паразитами изнутри вопросами. — Да, ладно, — Маюри заканчивает, так ничего и не начав. — Что это я, совсем как пятнадцатилетняя… По-другому и быть не могло. Как и все настоящие взрослые, она так и не даст ему хороший совет, не поможет, когда от этого зависит совершенно все. Она просто уйдет. А он — отпустит, не попросив ничего для себя, не отрывая от нее своего немного детского, потерянного взгляда. Когда Маюри ступает прочь, и мать Тамии, госпожа Хироши, так некстати выходит на улицу, чтобы передать сыну незначительные бытовые поручения, ее взгляд останавливаетрся на удаляющемся девичьем силуэте, и, кажется, что немного надломленном, согнутом со спины, словно на спину Маюри возложена непомерная ноша. Так Маюри и правда кажется совсем девочкой, и влюбиться в нее такой еще легче, чем в нее взрослую. — Красивая. Я не видела ее раньше, но мне кажется, что ты видел. — Улыбается мать, проводя глазами девушку, потому что также делает ее Тамия. — Кто это? — Это… Никто. — Остановит любые диалоги Тамия, ненавидя себя, зная, как потемнели бы глаза матери, узнай она правду. — Наверное, совсем не местная. Она спрашивала дорогу. И он угадал. Как многие дураки чувствуют детали важного, даже не понимая, насколько близко они могли быть от победы, если бы отдавали себе отчет насколько важными составными частями картины целого являются. Маюри и правда впервые в жизни искала дорогу в городской архив Кейко, чтобы узнать информацию о деталях дела в обход столичного исследовательского отдела департамента службы безопасности, полагалаясь на чистоту и непредвзятость собственных суждений. Увидеть лицо Тамии перед тем как сделать это почему-то казалось особенно важным. И после того как Райзо сам изыскал полгорода, чтоб найти квартиру Маюри и сказать ей лишь два слова, которые решат все, она знает, что более не сделает ни шагу в Токио, пока не поступит как настоящий следователь, и, возможно, даже как настоящий взрослый. «У нас получилось. Вы не поверите… Не поверите, Сакамото-сенсей.» Он не знает, что будет уместней — шептать или кричать, и сейчас — Райзо успокоить почти невозможно. Да и не нужно — наверное. Все прошло по плану, пусть и совсем не так как жаждал Райзо (однако, об этом он умолчит, не желая слыть неудачником, что не сумел затащить бы своего любовника в постель снова — для прощания). И все же, по мнению Райзо, исход превзошел его ожидания, и тогда и метод — дело второстепенное. Так, для отвода глаз был украден следовательский кошелек с фальшивым удостоверением. Настоящее же имя удалось узнать, пользуясь излюбленным методом босса. Выяснить слабости и ударить в самое сердце — все как научала Райзо Маюри. Местное пойло такой как господин следователь никогда бы не вынес. В лучшем винном магазине центра города он исправно, неделю за неделей заказывал бутылку лучшего столового алого вина из столицы. Райзо не был лжецом — постель имела место быть. Хорошенькая молодая официантка была без ума от женственного как она сама юноши в разгаре его пятнадцатилетия. Это был отвратительный опыт с женщиной — едва ли не мастурбация грязной рукой — и Райзо вытерпел все, закусив губу, стараясь не кончить внутрь безобразно узкого и влажного как пустота протекающего ржавого крана женского нутра. Девушка делает так как ее наставили, пусть и понятия не имеет зачем: простая наводка или грядущий громкий грабеж богатого столичного гостя. — Простите, господин, но… У господина следователя затребовали настоящее удостоверение, и когда один из его прихвостней, предприимчивых молодых стажеров потянулся к нагрудному карману пальто за собственными водительскими правами, повелительная взрослая рука в белоснежной перчатке остановила его. Молодые следователи не понимают, ведь это может быть так опасно. Взрослый мужчина улыбается, протягивая всю свою сущность, заключенную в формальный плен остроконечной пластиковой карты, ибо ему совершенно нечего бояться. — Прошу вас. Амэя любил именно это вино, а, значит, оно будет доставлено к их семейному ужину любой ценой. Они уже делят постель. Так хочет Амэя, ждущий его в их квартире. Он держит холодные взрослые ладони, прижимая их к своим пунцовым, раскаленным губам. Взрослый не касается своего мальчика никогда, только не его, только не сейчас. Этого не произойдет. Они просто засыпают и просыпаются в объятиях друг друга. Взрослый — не смея раздеться, с невыносимой, остервенелой тяжестью в строгих сатиновых пижамных брюках, Амэя — в чем мать родила. Иногда он извивается белизной своего по-змеиному худого, гибкого тела рядом в непозволительной близи, показывая как невыносимо у него стоит по утрам. Как несгибаемо. Ночами они просто дышат, вжимаясь лицами в шеи и плечи друг друга. Иногда — говорят вечность, а иногда — такую же бесконечность часов проводят в молчании. Амэя спрашивает господина Хироюки: — Я красив? — он проводит рукой вдоль собственного члена. Он правда хочет знать, ведь он уже взрослый, и в нем не осталось ничего от женщины. — Именно поэтому я разрушаю все вокруг, что мешает нам. — Отвечает полностью одетый взрослый, покидая постель, в которой у них никогда ничего не произошло, и обещает. — Я куплю нам еще вина. *** … Уставшему старику архивариусу в ответ на немой вопрос повторить имя Маюри проговорит, теряясь, словно назвать так босса действительно невыносимо сложно, а проще — язык сломать о твердь зубов, или застрелиться, превентивно, на опережение, себе в голову. — Хироюки Тсунегава. Райзо хвастался, что украл его бумажник, потому что в еще одной общей ночи ему было отказано. Райзо бежал, а прекрасный взрослый улыбался, глядя ему вслед, скрывая нечитаемый взгляд за щитом стекол очков, словно не был только что обворован, словно объятия юноши были как и все между ними — честным. Райзо перекраивал свое вранье снова и снова, только бы не упасть лицом в грязь. Городской архивариус непонимающе поднимет брови, пролистывая пухлый журнал информационных каталогов, бросая лениво-равнодушный взгляд на следовательское удостоверение Маюри. — Какой из них… Тсунегава? — Старший. — Она поправит себя, ибо голос ее почему-то теряет былую силу. — Хироюки Тсунегава старший.