Пепел

Маюри не понимает, почему Кейко так горько покидать. Возможно, потому что она так и не повидалась ни с матерью, ни с сестрой (кто ж ей, Маюри, судья, ведь Канон сама не пожелала делать этот шаг, а в ее возрасте уже положено хоть немного думать головой?!) Мать же, Михару, убила бы Маюри собственными руками, узнай, что старшая дочь ее — как раз принадлежит к числу тех, кто копает ей особо глубокую яму. Босс учил: каждый делает зло. Добро — это долгосрочный кредит доверия, данный в ожидании встречной выгоды. Мы находимся в непрерывной борьбе всех против всех, исключений нет. Михару построила свой бизнес, Маюри возводит карьеру. Нет виноватых, а родственные связи — это всегда условности, дарящие скорее компромат чем какой-то из ликов реальной защиты. Маюри все сделала правильно, выполнила задание именно так, как от нее требовали, так что ею должны были по этому случаю овладеть совсем другие чувства. В Токио ее ждет прекрасная квартира (и разве на какой другой службе, кроме как вот этой, возможно было бы заработать в столице на подобные излишества, а ведь Маюри еще даже не исполнилось тридцать или двадцать пять?!). В Токио Маюри ждет жених, а, может, двое или больше, она запуталась в этих меняющихся как бегущая строка внизу экрана, проскальзывающих в памяти, одинаковых именах. Босс никогда не оставляет в обиде, знакомя своих подопечных с нужными, правильными людьми. Бесов, своих верных чертей надо кормить. И Маюри правда-правда сыта. И благодарна. Вот только она немного не понимает, почему в этом захудалом Кейко так много оказалось ее коллег, куда меньше чем ей было изначально доложено. Дело-то простое, слишком. Обычный эпизод провинциальной коррупционной монополии, да местный, в интересах собственных идей покрывающий все грехи большого бизнеса, не гнушающийся любых средств и жертв, хирург. А дети, случайно замешанные в этом взрослом коктейле, жестоки всегда, и это старо как мир. Старше коррупций и монополий. Но иногда, читая очередную заученную на память лекцию по истории для старшеклассников, Маюри бросала взгляд на Тсунегаву. Она помнит, как юноша записал собственное имя, признав себя виновным во всем, и глядя в его слишком строгие, жестокие черты, ей не верится, как такой как он может замарать собственное светлое будущее и убить живого человека. И что больше — признаться в этом. Даже будучи признанным гением, освобожденным от аттестации ненужных ему, гуманитарных предметов, он продолжает тщательно готовиться к каждому уроку, включая всемирную историю. Возможно, он просто — трус и лучше подготовит запасные варианты на всякий случай, если ситуация обернется против него. Это как подстелить мягкую приземистую рощу молодых, раскидистых деревьев личи для безопасного падения с огромной, устрашающей высоты. С момента их последнего разговора — они почти не перебрасывались словами, кроме как теми, что требуют методические пособия по проведению уроков: о всяких Гитлерах и Элагабалах — и так прошла вечность почти двух семестров… Лицо ее босса почему-то кажется таким похожим на ту маску, что каждое утро приклеивает на себя Тсунегава, возводя стену между собой и миром. Так странно что Маюри проводит в своей голове эти глупые аналогии между этим совсем чужими друг другу людьми, в то время как должна лишь задумываться о том, как употребит свои премиальные. Нет, конечно, ничего общего между боссом и Тсунегавой нет, просто все люди — похожи в том, что прячут внутри себя поглубже. — Ты опоздала, — босс узнает ее по походке еще до того, как она прикоснулась ко звонку на стене. И правда, на целых пять минут она еще никогда не опаздывала к нему. Ни на миг — ранее. Судорога в мышцах сковывает ее, и Маюри неожиданно для себя замирает, не завершая шага. — Ничего. Заходи. Глупости все это. Главное — результат. Он никогда не говорил так ранее. Маюри перешагивает порог квартиры босса, но ей кажется, что это — Рубикон. И назад пути не будет. Проводя столько времени с этими пятнадцатилетними, такое впечатление, что она и сама пропиталась этими громкими детскими максималистскими фразами. Пока она перешагивает бронированный порог, ей видятся кровавые следы на дверях босса. Ей кажется, что на стальных укреплениях нечеловеческими силами увековечены следы человеческих ногтей: пальцы впились до костей, не иначе. Ей, без сомнения, кажется: ведь босс олицетворяет собой порядок и закон. В его мире не существует попусту пролитой крови. Дома он продолжает быть одетым так, словно в любой момент сорвется на работу, или же собирается быть похороненным заживо. Словно босс всегда готов ко всему, к любому исходу. После его дежурного наведения справок, ее первым личным вопросом будет: — Значит, Норимизу Амэя погиб во время допросов? — Маюри первой имела отношение к тому, чтобы имя юноши засветилось в деле монополистично. Это заставляло ее почувствовать на себе весь груз ответственности, даже не смотря на то, что вина парнишки полностью доказана, чистосердечное признание получено, и только юный Амэя знал о местонахождение трупов. Нет никаких доказательств, даже со слов Тамии, что весь состав клуба Хикари мог иметь хоть какое-то отношение к убийствам. Они сооружали робота — как впрочем и сейчас — и на этом все. Как и все в их возрасте — они хотели мирового господства, которое невозможно получить, орудуя детскими руками во взрослом мире. Убивал-то Амэя. — Да, самоубийство, — бросил ей босс, зачитываясь ее последними отчетами, кивая, делая пометки на полях бумаг отчетов золотой перьевой ручкой. Он не позволяет себя отвлечь. — Обожди. И осматриваясь, Маюри думает, что эта холостяцкая квартира выглядит слишком обжитой, чтобы принадлежать одному лишь боссу. Он всегда говорил им, стажерам, что семья — это те, кто предадут тебя первыми, ибо знают о тебе совершенно все, и следуя этой логике, у него, разумеется, никогда не было семьи. И не будет. Для всех их команды босс всегда проповедовал аскетизм, отказ от себя и от личного — вплоть до того, что на работе у всех них, агентов службы государственной безопасности, не существовало имен. Разумеется, и допросов в этой квартире он проводить не мог. Маюри не знает, что Амэя мог оказаться в этой квартире (и почему-то она ловит себя на мысли, как бы красиво вписался в этот слишком дорогой для Кейко минималистичный интерьер юноша, созданный из местной вычурной готики смога и тумана). Маюри никогда не видела младшего Норимизу вживую, и Тамия всегда говорил на этот счет, отворачиваясь от нее их вечерами в ее постели: «И хвала всем богам. Это — чудовище. Ни один урок в нашей школе не проходил спокойно, пока в этом классе здравствовал Норимизу Амэя.» Говорили, что даже когда он молчал, находился рядом, просто делить одно и то же пространство с Амэей оказывалось невыносимо, его всегда было слишком много, даже когда он молчал, — как ненависти и безразличия в Кейко. Вот и сейчас Маюри кажется, что они могли быть не одни в этой пустой и просторной комнате. Почему-то на окнах в квартире — стальные решетки. «Бесконечно глупая фантазия.» Ведь босс никогда не делает того, что было бы не предусмотрено законом или протоколом, разумеется. Босс борется со страшной коррупционной схемой в Кейко и параллельно с этим, по чистой щедрости души покончил с делом несовершеннолетних преступников, вернее, преступника, ведь ничьей вины, кроме той, что принадлежала юному Амэе, не существовало. Амэя во всем сознался. Описал где и как происходили убийства, его скальпелем, на территории старого, заброшенного завода. Остальные мальчики школы не могли знать о таком его развлечении, но едва ли не каждый второй отдал свое слово в копилку показаний следствия: все начиналось с убийств бездомных животных во дворе школы, совершенно неистовых нападений на одноклассников, неизменно с оружием и только из-за спины, безудержной склонности к гомосексуальному, промискуитетному поведению со времен младшей школы. Маюри была одной из тайных помощников следовательской команды, что собирала и систематизировала сведения, и ей, как учителю, добившейся от мальчиков средней школы Кейко определенного признания, было легче выудить все факты в самой отвратительной и потому честной степени. Именно то, что было нужно ее боссу, чтобы закрыть это дело. Именно такого, и только такого человека как Амэя она представляет рядом с таким как ее босс, и ей трудно выследить причины такой своей логической связки. Это как поставить бога и жалкого чертенка, его творение, в один последовательный ряд. Кто бы еще решился допрашивать этого ужасающего мальчика, да еще и принадлежащего к сливкам местного общества? Босс, конечно же, знает, о чем она думает, и отвечает, нехотя (как всегда — о закрытых делах), если уж подчиненным так мозолит глаза какое-то из внезапно вспыхнувших человеческих чувств: — Самоубийство было для него хорошим выбором. — Босс говорит громко и четко, словно нужно так, что бы его услышали далеко. — Он был красив, и колония — оказалась бы ему не по силам. Думаю, он хорошо сообразил. Она не знает, насколько близко Амэя был от этой пропасти — едва ли балансировал на границе, заглядывая внутрь бездны. Одно неправильное слово, жест, усмешка и взмах ресниц — и ад, где такие как он бесы — всего лишь ангелы — стал бы его новой реальностью. Маюри хочет задать еще один вопрос. О Тсунегаве. Почему, как думает босс, такой как Хироюки Тсунегава, решил сдать самого себя, признавшись во всех грехах, лишь только Маюри ступила на пост их нового учителя истории и руководителя класса. Тщеславие настолько разъедающее, что лучше оказаться знаменитым и в том, что ты не совершал, чем жить далее — просто и бесславно? Ненависть к этому городу и людям, но такая сильная что сам готов прыгнуть в пропасть, чтобы опередить их в скорости погибели, не видя их последующего разложения? Или же… все же — это может быть что-то человеческое. Например, хорошо припорошенная ненавистью к своей природе и ко всему живому, отрицаемая всем его естеством — любовь. — Ты знаешь мои принципы. — Еще до того как Маюри озвучит хотя бы один свой домысел о Тсунегаве, босс пойдет на опережение. Словно он играет в шахматы даже тогда, когда его игровое поле далеко от него, словно он никогда не покидает поле битвы, не выходит из игры. — Дело закрыто, а, значит, его уже не существует. Знала бы Маюри, как много могла она изменить лишь одним своим словом о замешательстве юного гения Тсунегавы из средней школы Кейко. Но ее — учили подчиняться, и именно так она поступает, послушно кивая. — Вас, моих стажеров, одиннадцать в этом городе. — Продолжает босс, занимая ее новыми мыслями. — В одной лишь клинике Норимизу преступников столько, что не хватит бланка протокола, а тех, кого нам еще предстоит арестовать на территории Михару — вдвое больше, — он улыбается, подливая ей кофе неожиданно услужливо, по-отечески. — Так почему же никто из вас не может оторвать глаз от детей, которые в этих масштабах совсем ничего не значат? Маюри отводит глаза. Это предсказуемо. Босс понимает. — Конечно, вы еще и сами — немного дети. Вот почему. Тем не менее и это, к счастью, пройдет. Когда она передает ему копии проектов чертежей, украденные Тамией, к ее ужасу, босс не удивляется подробности этого мифического плана. Да, Хикари клуб едва ли не создал бога. Теперь уж настоящего, а не его кустарную проекцию. Осталось лишь немного времени, а еще секретный, магический ингредиент. — Они и правда это сделают… Внедрят настоящий человеческим мозг в машину, чей бюджет составляет все вытянутые соки из все еще тлеющего Кейко. Из всех платежеспособных кошельков. Идеальная картина мира для их следствия. Госпожа Михару могла бы действительно выиграть время, если бы ее проект, основанный на дарении благотворительных грантов был фикцией на бумаге, выступлением на сцене. Но что же происходит в реальности, на самом деле? Что же всем этим детям будет позволено сотворить? Однако, кажется, они действительно сооружают робота, что будет подобен богу, а силы его станут безграничны сразу после едва ли не мистического значения, кажущегося невозможным здравому смыслу ритуалу. Маюри робко отвлекает господина следователя от чтения. «Как такой как он может в это верить?» Как ее босс может позволить преступлению подобно такому случиться? Ей снова кажется, что в этой комнате они не одни, что кто-то едва ли не склонился над ее плечом, изучая ее вблизи. Маюри резко оглядывается назад, чтобы убедиться лишь в том, что это показавшееся ей слишком складным дело надо, пора бы заканчивать. Источник ее паранойи лишь игра теней: за окном темнеет, и в висок никто не дышит. Ветер. Маюри нетерпеливо предоставляет боссу бумаги с предварительным экспертным заключением технических специалистов их команды из Токио: — Господин, это невозможно, чтобы человеческий мозг синхронизировался с машиной даже такого уровня. Так что позволю себе выразить честное мнение, и оно будет созвучно со всем нашим отделом: ставить точку можно прямо сейчас. Судить Михару и всех ее приближенных. К тому же шеф наверняка знает, что перед последним заседанием, на котором доктора Норимизу временно, в законных рамках выпустили под залог до вынесения окончательного приговора… А, значит, вновь завладев лучшим в городе хирургом, Михару и правда — не шутит. — Но если они будут использовать мозг кого-то из настоящих людей? А если на этот раз — пострадают дети? На этот раз босс перебивает ее, грубо напоминая о том, что между ними никогда не было демократии. Он знает лучше, чем кто-либо на этой планете: — Ты переработала, Маюри. В Токио ты получишь свои отпускные и, разумеется, премиальные. — Его лицо ничего не выражает, однако, его стремление ясно. Если он подхватит всю команду госпожи Михару на спонсорстве подобного проекта, и перекроет им кислород на стадии, когда они подберут жертву, принесенную для своего ритуала по созданию сверх человека, сегодняшняя элита Кейко никогда не сможет откупиться от пожизненных сроков. Никто из них. Их поймают за руку на чем-то небывало отвратительном. — На этом с тебя хватит. Однако, ставки слишком высоки. Босс парирует: ход мыслей Маюри не плох, даже гуманистичен, ведь гипотетически всегда можно опоздать в решающую минуту, пока Норимизу-старший будет раскраивать чью-то черепную коробку, дабы извлечь из нее самый главный компонент будущей сверх машины, созданной Хикари клубом. И все же… — Ты ведь сама сказала… это невозможно, Маюри. Это сцена, постановка. Игра. Их глупая игра в бога, в которую не веришь даже ты, вчерашний ребенок. — Он улыбается, проводя ее до дверей, и Маюри удивляется такому вектору его решений, ведь ей показалось, что надежность каждого следственного действия всегда в абсолютном приоритете у господина следователя. Сейчас же он словно отказывется от сердцевины собственной личности, вырывает сердце из груди, как вскоре вытянут мозг из живого человека, дабы подарить сверх машине потенциал осознанности. Чем босс компенсирует образовавшуюся пустоту, ей неведомо, но до последней секунды ей казалось, что он относится к ней едва ли не так тепло как к собственной дочери. — Если ты не покинешь этот город до вечера, я приму это как дезертирство, Маюри. Предательство. Но она… все еще учитель истории этих мальчиков. Вот что она пытается объяснить. Это бесконечно детский, неподобающий аргумент для нее — заявлять, что она есть то, чем никогда не являлась в этой, реальной, взрослой жизни. В конце концов, построить неформальные отношения с Хироши Тамией никогда не означало необходимость спать с ним. И если так, то почему Маюри всегда выбирает самый тернистый из путей. — Я понял, — босс хлопает ее по плечу по-отечески, так что раньше, еще до этой миссии, она бы ему исповедовалась. — Ты будешь скучать за мальчиками? — Будто он хочет прощупать, узнать, кого же из ребят так называемого клуба Хикари она взяла в оборот. — Так попрощайся с ним. Он ранее никогда не говорил о чувствах, и из его ледяных бледных уст это звучит неестественно. Его рука подобна каменной глыбе, которая утащит Маюри на самое дно, если она будет тонуть. Маюри с огромным усилием выдавливает из себя обезличенное: — Нет, господин. Моя миссия и правда закончена. Именно такой ответ босс и мог ожидать от той, что вела вела расследование против собственной матери, в городе, которому Маюри обязана своим безбедным счастливым детством. И она не знает себя такой, когда сразу после их встречи вместо того, что бы уже быть на городском вокзале, она несется прямиком в школу, в которой занятия давно закончились. Она замечает, что окна ее аудитории исторического класса все еще горят. И пока она спешит наверх, ведомая одним своим человеческим чутьем, ее ученик, Ичихаши Райзо втягивает свою красивую, курчавую голову в жесткую петлю, что порвет его позвонки, как бумажные, когда он повиснет на веревке. Маюри хватает его за ноги, пока он все еще балансировал на носках, легко, неуверенно раскачиваясь. Почему? Она спрашивает. Ты что, дурак? У тебя впереди еще целая вечность! Он говорит ей слишком знакомую ей фразу (она слышала ее всего час назад от того, кто не должен иметь грехов): «Вечности не существует.» И Райзо описывает того, ради кого ему лучше бы не жить, потому что жить возможно только с одним человеком. Он не описывает красивую девочку из женской школы напротив, соседку на пару лет старше или младше, с которой никак не решился бы заговорить. Даже мальчики-ровесники кажутся ему такими глупыми и неинтересными, даже те, что самые-самые умные, ведь все равно они — ничего не решают, ибо они дети. Черта за чертой, вплоть до тех, о которых Маюри не знает, и Райзо рисует ей портрет ее босса. И Райзо плачет совсем по-женски, такими слезами, на которые давно уже не способна Маюри. — У него были перчатки с черными звездами, — говорит Райзо, захлебываясь своим горем, будто бы даже наслаждаясь. — Я подарил. Я украл их. И Маюри вспомнит: такие у босса и правда — появились. Телесно-нежные, будто из человеческой кожи, с самыми черными из возможных звездами. И Маюри вспомнит слова Тамии, ее Тамии, что точно такие же были — у Зэры, их императора руин. — Скажи мне, — она спрашивает у Райзо, уже немного приходящего в себя. — Кому принадлежали эти «черные звезды»? Я, правда, никому не скажу. *** — Она предаст вас, господин. Также просто как предала собственную мать, Михару. Предательство — самое легкое, что дается людям. … А люди всегда стремятся следовать самому легкому пути. Кто как не господин Хироюки знает это? Господин следователь сомневался бы на минуту, но только если бы не почувствовал как его обнимают сзади холодные и худые юношеские руки. На узких запястьях — швы и торчащие нити. Господин Хироюки сам зашивал эту истекающую багровой кровью кожу несколькими неделями ранее ранее. — Амэя… Следователь Хироюки не может позволить себе положить свои ладони на руки юноши. Хироюки кажется, что если он начнет позволять себе касаться его, то уже никогда не сможет остановиться. Месяц назад Амэя едва ли не покончил с собой, и по правде говоря, стереть личность Амэи, оставалась единственным рациональным вариантом, чтобы суметь оставить его себе на долгий срок, отрезая его от всего мира вокруг. Амэя будто сам рыл себе могилу, или… строил лестницу к небесам. Амэя не знал, что совсем скоро он получит на руки документы, принадлежащие совсем другому человеку, и только с ними он вновь сможет выйти на свободу и жить как обыкновенный человек. Разве что немного не свободный. * План Тсунегавы сработал лучше чем что-либо, ибо он, безусловно был сыном своего отца. Разумеется, сын ожидал предательства от Амэи, разумеется, именно он подсунул зеркальный осколок под отцовские двери, дабы Амэя взглянул на себя. Нет, Тсунегава несомненно поручил это кому-то. Хироюки знает, что его старший сын слишком труслив для того, чтобы самому поднять оружие. А вот Амэе смелости не занимать. Когда Хироюки возвращался с работы, он обнаружил Амэю распростертым у собственных ног, в реке теплой крови у бронированных дверей. — Я видел себя, я безобразно уродливый. Чтобы понять свою красоту — порой стоит просто повзрослеть или послушать взрослых. В этом смысле у Амэи все еще впереди. Опровергать слова Амэи нельзя — можно не остановиться после. И это страшно. Следователю страшно от того, что он не опоздал на какой-то час или два. Умри этот ребенок без него — и все было бы кончено. Хироюки был бы неуязвим, и все бы он делал правильно, не впутывая себя ни в одну из несвойственных ему авантюр. Расследования в этом городе и правда можно было официально, на бумаге закрыть. Уже сейчас, не дожидаясь вхождения в чреватые рисками слепые зоны. Амэя тянул господина Хироюки на дно одним фактом своего существования, как ранее тянул — сына следователя, Тсунегаву. Амэя потерял много крови, он не шутит, когда всем своим видом показывает, как хочет покончить с собой: сидя на полу в прихожей, он был окутан кровью, его самодельные порезы и правда глубокие, смелые. Одежда влажная, а мокрые от слез волосы закрывают мертвенно бледное лицо. Едва сдерживая себя, взрослый садится рядом с ним. — Так просто ты не уйдешь. Юноша с изрезанными руками и дикими влажными глазами — то, чем бы господин Хироюки овладел бы немедленно и грубо, до такой степени, что убил бы, жестоко двигаясь внутри, или разломав хрупкую шею, прижимая ее к полу. Он думал, что будь Амэя хоть немного нормальным, хоть немного тем, что привык инспектор находить в любой человеческой натуре, заземленной и боязливой, Амэя рискнул бы хоть раз предпринять попытку побега. Амэя никогда не взглянет на него так, как смотрел на его гениального сына, который обитает где-то за гранью этой реальности. Часть мозга Тсунегавы никогда не будет доступна даже его собственному отцу, который смотря мальчишке в глаза, словно глядит на себя самого в зеркало. Нет. Несомненно, Тсунегава — другой. Он и есть тот непостижимый дьявол, которого они пытались так глупо и старообрядчески вызвать, когда сами были детьми. Тсунегава создает, пока его отец способен только разрушать. И пока Хироюки думает об этом со смесью отцовской гордости и гневной мужской зависти, ему становится жаль, что он не смог отправить маленького, прекрасного убийцу Амэю за решетку на растерзание чего-то куда-более остервенелого, чем сам Амэя. — Дай мне исправить все то, что ты натворил. Ответом для Хироюки будет полное подчинение. Взрослому страшно. Потому что не имеет значения ничто, пока этот мальчик купается в своей крови и слезах. Остается только опуститься на колени рядом с ним, и зашить эти яркие раны на нежных белых руками обычными, первыми подвернувшимися под руку черными нитями. Амэя не плачет, подобно настоящему взрослому мужчине, пока следователь копошится в этом неразличимом месиве из плоти с обычной швейной иглой. «Еще раз возьмешь что-то от Тсунегавы, и я сниму с тебя кожу. И пусть после этого мое же правосудие уничтожит меня. Это даже стоило бы того, чтобы сдаться добровольно.» Вот что хочет сказать господин Хироюки, но говорит другое, будто бы не своим голосом, чужим: — Я оставлял двери открытыми снова и снова. Почему ты даже не попытался ограбить меня и сбежать? Ты — демон Амэя, не забывай. Демон, не человек. И уж точно — не дурак, в которого иногда играешь. «Как раз человек бы поступил иначе. И вы знаете об этом.» Амэя читает эту взрослую голову, будто живет в ней, неистребимым паразитом. Знает, что нужно сказать и когда. Амэе кажется, что на этот раз он сам прикован к трону, вот только трон этот слишком условен, пока не озвучены цели и правила. Амэя отвечает, раскрывая вспухшие после долгих часов слезных рыданий губы, говоря тоже совсем не своими словами, задав свой собственный вопрос, потому как на чужой ответить не способен: — Разве не эта квартира теперь — мой мир? Разве не вы в ней бог? Знаете ли, без богов жить очень сложно, да и не нужно, господин? — Это верно, — взрослый не сдерживаясь целует зашитые, обработанные спиртом запястья, и рот его окрашивается в красное. — Это правда, ребенок. Без богов, как видишь, не могу прожить даже я. Это первое признание Хироюки. Это — самая красивые слова, которые когда-либо слышал Амэя о себе. Амэя не морщится и не боится. Он ожидает подобное. Знает ли он, что его бы все равно нашли и распяли, если бы он спланировал побег? У него был бы шанс получить такую же безумную ненависть, равную этой любви, о которой он никогда не просил. Но Амэя, кажется, сам выбрал свою судьбу, как когда-то он выбрал своего Зэру. Инспектор ненавидит своего сына в эту секунду еще больше, а, возможно, просто боится, также как Тсунегава — боится его. Он принесет эту жертву к ногам Амэи, именно поэтому. — Твоя мечта будет исполнена. Хочешь увидеть, как Тсунегава завершит создание бога? — Хироюки слишком хорошо знает людей для того, чтобы предположить очевидное ему: богом будет Канон. А если не она, то… нет, Хироюки не разобьет сердце Амэи раньше времени. Мальчик кивает, зачаровано глядя на то, как выглядит эта одержимость им со стороны. Амэя догадывается, что его скорее убьют на месте, чем позволят себе отыметь его здесь и сейчас. Если не это есть той самой любовью, тогда что? Он впервые прикасается ко взрослому сам — проводит по окрашенной его кровью скуле, словно проверяя, не мираж ли, не растворится это чувство, этот бог, эта реальность. — Правда, у меня будет одно условие, — инспектор не был бы собой, если бы не заключил очередной контракт, что делит человеческую жизнь, на ту что до и после его вмешательства. Амэя — весь внимание. — Ты никогда больше не произнесешь имя Тсунегавы и не пожелаешь с ним увидеться. Амэя согласен, потому что более в этом мире не существует той жизни, что была бы достойна продолжить свое существования. Только Тсунегава, кажется, останется красивым, даже когда повзрослеет. И, наверное, чтобы знать это, снова увидеться им будет совсем необязательно. И если не это будет любовью, тогда разве у нее имеется другое лицо? Думает Амэя, и тянется поцеловать другого мужчину, своего взрослого. И Хироюки уворачивается, прижимая Амэю к своему плечу. «Просто так ты не справишься со мной, демон. Я буду ждать столько, сколько потребуется, даже если не дождусь тебя никогда.»