Пепел

…В эту ночь Тамии снится Канеда (и так странно), что они с Дафу едва ли его вспоминали в последние свои встречи. Будто смерть самого робкого из их триумвирата стала чем-то, с чем можно так легко примириться, да так, что их общие воспоминания о детстве деградировали в раздельные, не связанные общим звеном сны. В этом сне Канеду не разрывает на две части Личи. Канеда сам с силой толкает безобразно некрасивого робота, и механическое, оказавшееся ржавым нутро с отвратительным визгом разкалывается о цистерну, в которой юноши клуба Хикари должны были погрузить Канон, дабы обеспечить ее совершенно невозможное превращение в машину. Других мальчиков Тамия не видит, но он слышит их громкие, вздымающиеся языками алого пламени голоса далеко за высокими бетонными стенами их старой штаб-квартиры. Это и хорошо. Во сне Тамии кажется, что теперь исконный порядок вещей, наконец, вернется, и они, три старых друга, совсем как в старые, детские времена, позволят себе радостно взяться за руки и бросить всех за своими спинами, убежав прочь. Личи как-то слишком легко ломается — так непохоже на какой-либо из замыслов Зэры. Этот факт напоминает Тамии о том, что перед своими глазами он видит лишь сновидение. А еще — то что Дафу уже совсем не прихрамывает и ходит без поддержки — это тоже выглядит как неправда. Слишком скоро. Так быстро не поднимаются на ноги, но падают замертво — запросто. — Ты посмотри на него! Разломал как игрушку… — восхищается Дафу новообретенными силами не менее гордого за себя Канеды. — Похоронил, — как-то странно улыбается Канеда и губы его темнее обычного, ведь когда они раскрываются, кажется, что за ними спряталась черные от нефти воды Кейко и камни, обрамляющие берег, безнадежно свинцовые как небеса. — Если соберем его заново — сами будем управлять Личи, да? — А мы сможем? — вскидывает брови Дафу. Никто из них не позволяет Тамии и слова вставить, будто его и нет среди них. Будто они не видят его. — Вот только… — начинает он, а ребята подхватывают так быстро, будто собственную мысль, будто Тамия — не игрок. — Вот только нужно выловить останки Личи в воде. И Канеда едва ли не насильно тащит друга, притягивает к себе за плечи. Оставляя Тамию чувствовать себя полным ничтожеством, не у дел. Будто Тамии не существует. Когда ребята — оба, забыв о Тамии — ныряют в цистерну для погребения Канон с головой — Тамии кажется, что прошла вечность, и пора бы ему напомнить о себе, да или хотя бы о том, что это место должно было принадлежать Канон, да и то, что им никак не стоит забывать, насколько непредсказуем может оказаться Зэра, вновь появившись здесь. Тамия хочет почти что кричать, но откуда не возьмись, оказавшаяся рядом Маюри, голая, в чем мать родила, манит юношу белым и гибким телом. Как оказывается — зря. С его друзьями ей интересней, что ли… — Ты не поплывешь с нами, — она улыбается по-матерински, потому что знает, что надо сказать. — Ты не умеешь плавать. Утонешь. Он пытается ухватить ее за руку, но она отталкивает его также резко, как его оба друга, что убегают от него прочь, повернувшись спиной так, словно Тамия уже не принадлежит их миру. Тамия покорно ступает после всех них на лестничный пьедестал, ведущий к огромной стальной ванне, не понимая как в этих темных водах уже уместились три человека, телом — совсем взрослые, тяжелые. Однако внизу — не вода, а вьезорешенные дикими бурями, вскрытые, развороченные алые внутренности множества человеческих тел. Они алые и одинаковые, даже невозможно и предположить, кто из них был кем, пока еще был человеком, стыдливо скрывающим свое нутро слоями кожных покровов. Тамия смотрит — и не понимает, как среди этого всего похороненного здесь, трепещущего, желейно-карикатурного человеческого месива он не находит того, что было утеряно всеми ими изначально — блестящие детали робота Личи. Когда Тамия просыпается, он ступает на кухню, наливает себе стакан воды до краев и пьет, захлебываясь. Он сталкивается с сестрой: она уже часто и давно спит также плохо, как он сейчас. — Кошмары? Он кивает. — Знаешь, — начинает она, уже совсем взрослая и умная, выросшая на добрый десяток сантиметров в этом году, оформившаяся в груди и линии бедер. Не стесняясь себя, она закидывает ноги на стол. — Знаешь, мы гадали с девочками из класса на доске Уиджи, вызывали дух Гитлера. «Конечно,» — думает Тамия. — «Разумеется. Все начинается заново. Ведь теперь ей четырнадцать, а не мне.» Но он молчит. Сколько бы не прошло времени — он виноват перед Тамако. Даже с тех пор как Хикари клуб более не ворует женщин, а создает лишь то, что послужит во благо человечеству. Даже с тех пор, как тот, кто непосредственно сделал Тамако больно — Норимизу Амэя — умер и лежит под землей. — И… Канеду. Призрак Канеды мы тоже вызывали. Тамия замирает, и ему страшно так, как никакой бы Гитлеровский режим его бы не запугал. Или очередная авторитарная вспышка в повелениях Тсунегавы, Зэры. — Зачем ты тревожишь его? Тамако улыбается. Они оба все равно не верят в призраков. Они ведь те самые… как их, взрослые люди. Канеда сказал Тамако, что она будет счастливо замужем за богатым столичным врачом. Она уже знает этого юношу, даже слишком хорошо, чтобы забыть. Первой любовью однако это не будет, и последней — тоже. То что произойдет между ними вообще — не называется любовью. Они встретятся снова через пятнадцать долгих лет. -… Я буду невероятно старой. Мне будет целых двадцать девять. Что уж говорить про того парня. Но зато… каким-то чудом мы все окажемся в столице. Оно ведь стоит того, правда?! Ты вообще слушаешь меня, Тамия? А что же Тамия? — Да… И о тебе Канеда тоже не забыл, братик. Он сказал, что ты проживешь долго, несчастливо. Тамия просыпается от нового сна весь в мерцающем бисере ледяного пота. Над ним уже склонилась настоящая, реальная сестра, прикасается к его лбу. Тамако выглядит значительно моложе. -… Ты правда гадаешь? Ее глаза тревожно блестят, будто он говорит неприятную ей правду. Но конечно, разумеется, она понятия не имеет, о чем он спрашивает. — Ни в какой клуб и школу ты не пойдешь сегодня. Ты болен. *** Тамия не может поверить в эти новости, что оглашают по местному телевидению: в новогоднюю ночь Табусе Катсуя пробрался в свой дом, и враз порешил со всей своей семьей. Дождался, пока они заснут, включил газовую плиту, а затем просто развел огонь, позволяя пламени сожрать все, включая его самого. Семья Хироши не отрывается от крошечного экрана телевизора на кухне, а Тамия померкнувший, и будто бы ослепленный болезнью, внезапно прозревает. — Что они несут?!. Мама реагирует первой. — Ты не знал даже. И не стоило. Ему ведь сказали, что он более никогда не сможет ходить, как я или ты. Без костылей, как настоящий человек. Нервы не восстановились. Слишком многое поменялось с тех пор как ты помнишь его в свои тринадцать лет… Ты ведь знаешь, как жесток Кейко. На что бы он жил в этом проклятом городе? И пусть она пытается будто бы найти всему объяснения — в первую очередь, для собственных детей — она сама помнит Дафу маленьким мальчиком и потому оканчивает свою тираду невнятным бормотанием в отцовское плечо. И слезами — в отцовский рукав пижамы. Тамия усаживается на последний свободный стул, пошатываясь, будто подстреленный. Он тоже плетет какие-то глупости, скорее по инерции, чем осознанно. Тоже пытаясь что-то оправдать. — Меня не было в этой больнице всего две недели. Он ничего не говорил. Он не собирался, что-либо делать. Разве что заиметь настоящее свидание с Канон, но разве это не скажет им об обратном, а именно — что не существовало бы лучшего доказательства желания жить, чем ожидание встречи с любимой девушком? К тому же Тамия не припоминает, чтобы эти чертовы костыли как-то заставили бы его друга даже пожаловаться на их существование в его новой жизни… «Мама, а это не может быть решением… кого-то другого…» Родители даже не допускают такой реальности, потому что следствие все доказало. Зачем глумиться над чужой семейной трагедией, разбирая ее на обгорелые кости? Именно поэтому, Тамия даже и не произнесет эту свою случайную и все же навязчивую мысль — Дафу не могли убить. Он ведь даже ничего не успел сделать. А Зэре слишком много осталось терять. Нико… Что бы не говорили о Нико — не может быть правдой. У него появилась девушка и, говорят, первое повышение на заводе. А еще он айнс, теперь — по-настоящему, первый и главный после Зэры. И все же глаза семьи слезятся будто одни на всех. И только у Тамако, сестры, глаза сухие, будто не способны плакать. Она пытается взять Тамию за безвольно опустившиеся на колени руки. -… Ты ведь не знаешь. Вы уже взрослые. Взрослые умеют врать как никто другой. Ты никогда не знал Дафу наверняка, с тех пор как ему исполнилось пятнадцать. Надеть на себя впопыхах одежду не запретит Тамии никто — он и правда взрослый. И потому он, изнывающий от температурного жара, направится в городскую больницу, к одной-единственной палате, дорогу к которой он проделает даже будучи слепым, с горящими полуприкрытыми больными глазами. — Вы что… новости не смотрите, Хироши-кун? Все твердят в один голос, будто ничего и не случилось. Пожар не перешел на другие дома — и прекрасно. Будто взрослые и правда имеют право так думать. Стряхнуть пепел с их одежд, не различив пыль и индустриально-свинцовую грязь от кремированных останков своего ближнего. Тамия мотает головой в отрицании, и все на что хватит его будет: — Доктор, я… могу позвонить от вас? — правильно-правильно. Дома — может быть поздно, к тому же из дому может быть звонить попросту… опасно? Домашний номер Маюри не отвечает, но ее автозапись гордо прощается со всеми, увещевая ее певучим голосом о том, что отныне сенсей в Токио, и к учительской практике возвращаться не намерена, а потому просит звонящих ей более не тревожить Маюри по вопросам репетиторства или новых рабочих предложений о будущем педагогическом трудоустройстве. Остается Канон, и Тамия не сдерживается, набирая номер, сглатывая в предвкушении обычного субординационного дискомфорта, в вероятном случае если трубку подымет госпожа Михару. Но ее берет Тсунегава-кун. «Дьявол!» По привычке Тамия повинуется, смиряется с положением. — Я хотел отчитаться за свое отсутствие. Меня не будет еще несколько дней. Зэра усмехается, и Тамия чувствует кожей лезвия этих чужих мыслей. Они ползут к его собственной голове змеями из пустой, больничной темноты. — Будь мужчиной, Тамия. Прими лекарства и возвращайся работать. Мы взрослые, или ты — забыл? — Зэра то ли выдавливает из себя, то ли смакует кое-что еще, пришедшее на ум. — Я соболезную твоей утрате. Скажи, ты ведь был с ним все последние дни? Знал вообще обо всем этом хаосе в его голове? Признаться, если бы твой товарищ поджег свой дом менее аккуратно, навредив этому городу, вина за его чудесное воскрешение упала бы на мои плечи, или, что хуже, на плечи проекта Хикари. Они же знают, что значит жить в таком маленьком, безобразном городишке, как Кейко, не так ли? Тамия вынужден согласиться, и Зэра продолжает говорить. — Он был хорошим другом? — выныривают слова Тсунегавы, и Тамия не замечает как за больничным окном уже совсем стемнело. Сумрак извечного свинца окрасился в оникс с кровавыми бликами угасающего заката. — Признайся, Тамия. Скажи мне все. Нам ведь вовсе не нужно, чтобы завтра у станка или лазера тебе, погрузившемуся в себя, отрубило руку? Почему-то этот факт и правда отрезвляет. Тсунегава прав — здесь, как и во многом другом. По крайней мере, только он — сейчас рядом. Был ли Дафу хорошим другом? — Не знаю, — честно отвечает Тамия. — Теперь точно не ответит даже такой как ты. И ему действительно стоит поскорее смыть липкий лихорадочный пот с кожи. Ведь завтра — в школу, а сразу после — на работу, создавать бога над людьми и машинами.