Пепел

О выпускных экзаменах можно забыть — ведь честно говоря, совершенно плевать, кем они будут, когда вырастут. Правда — неужели не все ли равно, с учетом того, что их, пожалуй, ждет целый мир всеми своими материальными волокнами нараспашку, если они сумеют создать своего робота. Настоящего взрослого робота. Кому-то из них с виду более шатких на взгляд предприимчивых взрослых (то есть слишком далекому от жизни Дентаку и слишком, наоборот, приземленному — Якову), предлагали деньги — даже большие и извне. За любую молекулу информации. Кто-то из столичных журналистов, и совершенно никогда и никто из конкурентноспособных заводов и исследовательских институтов по технической стороне. Никто не ожидает сенсации от вчерашних детей. Скорее видят реальность, такой какая она есть на распахнутых ладонях обозримого настоящего: госпожа директор монополист Михару будет прикрываться фиговым листом какого-угодно проекта, дабы отвести от себя следствие и суды. — Даже если бы мы сторговали по частям, каждый — свою часть проекта — все равно робот не был бы создан кем-то кроме Зэры. Так что предательство оказывается невозможным, если все риски принять во внимание изначально, — с обычной, свойственной себе монотонностью отличника начитывает словно домашнее задание у доски Дентаку. Все они, за исключением самого Зэры и Тамии, сонные и сорванные из неспешных отвратительных семейных историй, пока не представляют, что за задание им предстоит в эту ледяную промозглую ночь. С другой стороны, они не удивятся — что бы это ни было. — Зэра повзрослел, и теперь точно не допустит ошибок. Дентаку знает. Все они знают. — Сегодня мы должны снова убить. — Прямо говорит Нико, когда они все заняли нужную, выжидательную позицию в тени черного, запасного выхода местной больницы. Почему-то вместо протеста — все же верующий до безумия Нико среди них один, а их, скорее невольников клуба Хикари, чем их резидентов — трое — и все они, Дентаку, Яков и Райзо даже вздыхают с некоторым облегчением. Мысль о бунте, о том, что втроем они — сила, способная скрутить такого как Нико в бараний рог при желании, не посещает ни одну из голов троих юношей. Убийство — кажется чем-то понятным и предсказуемым, чем-то что они уже сделали, и чудом, божественным, или тем, которым способен управлять их неизменный император Зэра. Это оказывается чем-то куда более понятно, чем то что остается делать со своей жизнью после выпускных экзаменов. Сдаться, подобно Ишикаве, или же гордо принять собственное ничтожество, отправившись после школы на завод? Возможно, попытаться поступить в старшую школу и благодаря завершенному проекту по созданию робота, впервые в жизни вынырнуть на воздух — из грязи Кейко, со скамьи вечных запасных — в популярные ребята. Дентаку повезло куда больше, чем Райзо и Якову. Его родители уже подобрали для сына крайне достойный местный педагогический колледж: будет школьным учителем математики, продолжая семейную династию. Вот только почему-то от такой осязаемости собственной жизни Дентаку не легче. Лучше бы взрослым было бы на него плевать, как в случае Райзо и Якова. Лучше бы его родители были бы и вовсе нищими — как у Нико. Почему-то убивать, как в старые добрые времена, кажется проще чем даже думать о взрослом завтрашнем дне. Тем более, что там тот Дафу? Он был уже бы почти мертв, если бы не милосердие Зэры. — А… — не выдерживает Райзо, и Нико напрягается. — Неужели это правда, что Канон променяла Зэру на эту хромую бестолочь?! Слухами мир полнится. Не может, не может такая девушка как Канон спать с таким как этот Табусе Катсуя. Да что там! Даже и присесть рядом — будет уже таким опрометчивым ходом… В их мире у подобных поступков не должно быть объяснений. И исключений — тоже. Нико думает, тем не менее. О том, что сказал Райзо. Ведь это не предательство и не дезертирство — но от этого не легче. Такие вопросы нельзя ни слышать, ни задавать. — Это невозможно. — Но у Нико беспомощно подрагивает голос. На помощь приходит его собственный новообретенный опыт о женщинах, ведь Лилико и двух слов не свяжет о том, что по-настоящему имеет значение в этой жизни. Неудивительно, что она с его матерью так быстро и эффективно нашла общий язык. — Женщины не умеют выбирать. И думать, кажется, тоже. Именно поэтому поэтому благородство императора Зэры не позволило ему навострить свой гнев против женщины. Император Зэра, — еще раз, многозначительно, назидательно подводит агитационную черту Нико, сканируя взгядом на неверие всех и каждого из ребят, — император Зэра — очень благороден. «Но тогда бы мы не были здесь, верно?» Хочет сказать Яков, как всегда осмеивая все и вся, потому что так легче переваривать отвратительную безальтернативную взрослую жизнь. Но сейчас, он понимает, что лучше закрыть свой рот для победного рода горьких, смешливых правд, и открыть его наконец-то для блага. Того что общее, то есть правильное благо. — Именно. — Яков хватает Райзо предупредительно за плечо. — Именно. А то что Дафу пытается уговорить Канон сбежать до как она внесет свой незаменимый вклад в строительство нашей сверхмашины — это звучит куда более страшно, чем какой-нибудь там «роман». Тем более вряд ли кто мог бы сравниться с нашим императором Зэрой по части эммм… как бы это, чтобы не навести смуты… назвать… — Довольно, — перебивает его Нико, все же куда более благодарный чем раздраженный. — Языками почешете, когда разомнете свои руки. А после — сможете назвать себя смелыми, настоящими, взрослыми мужчинами, резидентами клуба Хикари! Вопросы должны роиться: их десятки, сотни, тысячи. И начинают они свою логику с элементарного: разве мы не продолжаем сейчас делать то, за что был изгнан из клуба Хикари Норимизу Амэя? Если мы все делаем правильно, то почему Тамия не с нами? А еще… Канон… если она — снова эпицентр всего происходящего, да и к тому же девушка нашего Зэры, то не лучше ли будет вначале устроить очную ставку именно с ней, да и к тому же именно в том порядке, в котором возможна будет доверительная, товарищеская беседа?! Но каждая случайная, вольная мысль тонет в темноте ночи, как облако теплого человеческого дыхания. Разве имеет смысл то, что растворится через всего секунду? Куда важнее то, что предлагает им Зэра: вечность, которая все-таки существует. Когда Дафу появляется у них на глазах, все же даже у Нико каждая секунда растягивается в вечность. Это будет его первым настоящим убийством. Когда-то Канон говорила ему: «Ты не способен убить». Именно это заставляет поверить его в собственные силы сейчас. Нико-айнс едва ли не вслух кричит: да что знает эта глупая баба?! А в его ладони тем временем согрелся нож — будто металл прирос к его родной руке, стал неотъемлемой частью Нико. Они подойдут к вышедшему в ночь Дафу как полагается по плану — со спины. И только. *** Все как оговорено. Тамия пояснит все ребятам наутро. Или же просто будет верен себе — и съедет с темы. Конечно же, пользуясь своим главным оружием — незнанием. — Я обещаю, что напишу тебе, когда мы осядем в новом городе. Мы с Канон. Тамия кивает, божится. — Пообещай и ты мне кое-что. Тамия ожидает что-то наподобие, чтобы они все не закончили как Канэда, но никто из них не пытается не допустить этого в своих головах. Все ведь это позади, ибо… — Брось, — улыбается Тамия. — Тсунегава ведь уже совсем взрослый. Срок за реальное убийство не входит в планы самого многообещающего молодого ученого Японии. К кому-то из наших ребят приполз столичный репортер и обещал обменять информацию на валюту, за то что мы расскажем о проекте, в который так поверила госпожа Михару. Веришь? Дафу верит. Улыбается. И зачем-то говорит, просит Тамию: — Не сдавай его, Тсунегаву, ладно? Тамия понимает. Он буквально озвучивает мысли друга. — Нельзя лишишь его всего, в один день. Они оба знают, что говорят об убийце Канэды. О том, кто приказал убить и самого Дафу однажды, а Тамия, подчиняясь исполнил. «Это в прошлом. Мы выросли.» Звучит как самое веселое прощание, то чему положено быть без слез. В конце концов быть взрослым — будет означать простить. 
Или проститься, предпочтя реальности Кейко меньшее зло. Предварительный план прост. Билеты на поезд в никуда куплены. Канон впервые в жизни поедет эконом-классом, но она рада этому — как путешествию в неведомый ей Диснейленд. Тамия по этому случаю отдает Дафу всю свою последнюю зарплату, вместо того чтобы купить на нее новогодние подарки родителям и сестре. Он уж точно найдет как отработать. — Позаботься о Канон, ладно? Не останавливайтесь в придорожных мотелях с плохой репутацией. Дафу понимает как никто другой, понимает, но никогда не скажет: «Тамия, и ты туда же. Кто бы мог подумать?» Когда Дафу оказывается предоставлен своей последней ночи, он и сам не думает ни о ком, кроме как о Канон. Вначале, как не прискорбно, их пункт назначения — кладбище. Без похорон всего этого металлического хлама под названием Личи невозможно построить настоящее человеческое взрослое будущее, верно? Только такие руины и станут хорошим фундаментом. Воздух пахнет праздником, пряными парами чьей-то обильной стряпни, сочащимися из приоткрытых на щели окон, и остервенелым январским холодом, окутывающим город плотью свинцовых объятий, куда более сильных, тесных чем обычно. Словно труп, истекающий кровью в Кейко на заброшенном заводе остался без присмотра, пока тринадцатилетние мальчишки клуба Хикари не придумают, что с этим делать. — Ну ты и мразь, город Кейко! — почему-то Дафу хочется крикнуть в пустоту, бросить вместе с одиноким плевком, не представляя, что эти слова станут последними из тех, что он произнесет вслух. Никто не мечтает о таких последних словах. После — Дафу задыхается. Он не успевает сделать и шагу, когда его хватают удавкой за шею, передавив артерию так, что перед глазами темнеет еще до того, как голову успеет посетить какая-нибудь еще мысль. Хотя бы та что о Канон, или та, что требуется на пределе не существующих сил бороться за жизнь. Дафу, Кабусе Татсуя, просто приземляется на колени послушной марионеткой, точно так же, в той же позе как и год назад, когда позволил Тамии убить себя, когда подчинился приказу Тсунегавы, покорно принимая свою судьбу. У Нико, стоящего позади первого упавшего перед ним на колени живого человека, леденеют руки, пульсируют адом виски. Наверное, именно это — и есть тем местом, где был Амэя, где когда-либо будет находиться тот, что первый после Зэры. У самого подножия кровавого императорского пьедестала. — А теперь что? — спрашивает Райзо, помогая Якову и Дентаку бесшумно положить потерявшего сознание Дафу на мягкий белоснежный снег. И правда — что? Резать они не умеют. Да и вытошнит их мгновенно от яркого мясного запаха пышущей ускользающей жизнью человеческой плоти. Вытошнит — прямо рядом на снег, позволит каждому оставить свои следы. Это правда — они не Амэя. Тащить бездыханного Дафу через весь город, чтобы бросить перед уже несуществующим и крайне условным троном Зэры — невозможно. Это не игра. Они взрослые, а в их городе сейчас столичная следственная группа, которая абсолютным чудом сочла виновным и причастным к прошлым деяниям клуба — лишь только Норимизу Амэю. Они — не самоубийцы. Кто они тогда? «Я не знаю.» — Едва ли не вслух, обреченно произносит Нико, когда смотрит сверху вниз на первое свое настоящее убийство. Теперь-то он конечно айнс. И после него пропасть — а потом уж — весь остальной Хикари клуб и мир в придачу. Неожиданно, вот так, со свежим трупом в ногах, и тремя ребятами, что одумавшись, в любой момент убьют его точно также уверенно подло и со спины — он счастлив. Больше чем когда-либо. *** Канон слишком высоко летает для того, чтобы лгать. Это было ее правилом всегда или почти. И поэтому, именно и только — побег оказывается глупостью. Она должна поговорить с матерью, как недавно заставила себя поговорить с Маюри. Канон не понимает, почему отныне заперта. Почему переведена на домашнее обучение. Почему с тех пор как она рассказала матери все о Маюри, о ее возвращении в давно позабытый родной город, о работе учительницей в школе для мальчиков, о тайной и почти что случайной встречей с Канон и о том, что это к ней, старшей сестре, Канон и собралась отбывать в Токио, Михару-сама позволила себе лишь одно, короткое слово, что обратила к одной из дочерей, но к какой точно — не решила: «Сука». — У тебя было все, о чем и помечтать не мог в этом прогнившем нищем городе ни один смертный. Ты держала всех в кулаке, даже не стараясь. И я держала, вывернув наизнанку каждую из собственных жил. — Михару-сама не знает, какой линии разговора придерживаться. Хоть представляла ли Канон, зачем в их город явилась Маюри? А возможно — Канон и была тем, кто передавала каждое слово матери — своей сестре. Полнокровным предателем, что не ведал тяжесть своего проступка, однако, разве есть закон, что карает несведущего меньше, чем того, кто владеет всей картиной мира. Нанесенный урон одинаков. Канон будто не слышит сыпящихся на нее града из материнских оскорблений: — Мама, а хочешь уедем вместе? Оставляй мальчикам все, что хочешь, и мы уедем отсюда навсегда — искать Маюри. Нам ничего не нужно. Канон говорит, что с поры их последней встречи с сестрой и последнего звонка прошла неделя. Михару будто бы совсем плевать: Маюри всегда убегала и никогда не возвращалась — пора бы им привыкнуть. А вот Канон еще можно уберечь. Рядом. Навсегда. Навечно. Чистым, добрым, бессловесным ребенком, который скорее соврет, чем причинит тебе боль правдой… — Да ты хоть представляешь себе, что такое жизнь на хлебе и воде? — Михару пускается в старые уловки. Канон — представляет, она прожила так в абсолютном заточении клуба Хикари, среди осенней сырости и зимней стужи, обернутая тонким хлопком сентябрьской блузы. Но Канон любит маму даже больше чем любит Маюри, сейчас она это знает наверняка, и потому никогда не позволит себе разрушить мамин хрустальный замок из амбиций, проектов, мечт о сверхмашине, что заменит собой идеального рабочего. Она даже не скажет о том, кто такой этот Хироюки Тсунегава — и зачем он впутал их в это все — по-настоящему, на самом деле. — Все будет гореть синем пламенем, вот только я не знаю, что значит убегать с корабля, даже если он тонет… И об этом Канон знает. Знает, потому как принесет в жертву себя, принесет свою первую любовь и все, что могло попасть в ее границы представления о человеческой свободе и чувстве собственного достоинства. Канон пойдет за мерзавцем-капитаном этого гребаного корабля до самого последнего вздоха громоздкой металлической конструкции, если это поможет спасти от его гнева хоть одну человеческую душу. Михару-сама же думает о другом. О том во что превращает человеческую жизнь злой рок, но, по правде говоря, всего лишь череда последовательностей, решенных игроком сознательно, по воле и хронологии его взрослых решений. Она первая приняла решение согласиться на услуги Хироюки-старшего. Она взяла под фактический контроль его сына. Она позволила юному Тсунегаве быть рядом с ее Канон. Она… — Ты все делаешь правильно, Михару, — сказал ей спасенный ею Норимизу-сан. Освобожденный под ее залог до даты своего окончательного публичного судебного слушания, он остановился в своей старой холостяцкой квартире. Норимизу-сан дарит Михару свой последний оставшийся из своей коллекции наручный золотой «Ролекс». Уже второй подобный подарок — остальное он бесцельно спустил на адвокатов, что не помогли не в его безнадежном деле, ни в том, что придумал Хироюки для его сына. Пока это все, что он способен ей вернуть за внесенный ею залог, пока он дожидается своего скорого и страшного суда, вернувшись в свою жалкую, первую квартиру, с которой все начиналось. Более двух десятков лет тому назад, когда они были еще всего лишь глупыми детьми с бесконечностью, вечностью лет перед ними, и такой же пропастью невыполнимых мечт. Казалось бы — только подойди к краю и ухватись за любой понравившийся тебе, околдовавший тебя призрак собственной идеи, и падай вслед за ним или лети — с фатальностью камня, с безрассудностью птицы — и все обязательно получится. -… Когда все закончится, получишь и эти квадратные метры. Михару осматривается: насколько заброшено и пусто в этой квартире, и если сходящий с ума по роскоши Норимизу почему-то не продал это последнее напоминание о том, с чего он начинал, то только потому что и забыл, что эта квартира существует. А ведь сейчас — если бы не этот клочок нищенской жилплощади, то и идти ему — совершенно некуда. Михару не вступит в то же болото дерьма дважды — она более не впустит его в свою жизнь. Даже сейчас она сосредоточенно вертит в руках отданный ей на поругание и на ее волю «Ролекс», примеряет его на свое сухое запястье, а затем одумывается и кладет рядом с собой на стол. «Я не могу это принять.» Норимизу улыбается, напряженно и сопровождая движение губ острым и резким взглядом, из-под сдвинутых в негодовании бровей. И эти его ужимки бродячего актера делали его привлекательным в пятнадцать, но более никогда — после перейденного ими Рубикона сорока. — Ты расплатишься тем, что успешно пересадишь человеческий мозг в машину. Надеюсь, ты воспользовался данным тебе временем, чтобы изучить все планы, протоколы и чертежи. И снова этот мальчишеский взгляд, который совсем не идет взрослому мужчине. Но сейчас Михару понимает его: ведь как еще можно реагировать на подобное заявление с ее стороны. Разве это вообще есть возможным: оживить машину, очеловечить ее, венчать короной из настоящего живого мозга? Они — взрослые, должны ведь понимать. Только один человек на планете, почти втрое младше ее, закрыв рты всем ее лучшим инженерам, скажет: «можно». И почему именно ему Михару поверит, а не всему этому миру? — Ты знаешь… да кто лучше тебя знает, что я пересаживал органы, но, живым, Михару, живым. Живым людям! А ты требуешь от меня… — Норимизу закуривает, отбрасывая неприлично отросшую челку, что доселе отгораживала его взгляд от убогих интерьеров. Впервые за долгое время он думает о сыне. «Вот так, здесь, ты бы возненавидел меня еще больше, пусть и говорил, что падение ниже — невозможно.» Впервые, он думает, что именно в этой дыре разделил бы с сыном бутылку хорошего виски. Наверное, у них с Амэей даже бы сложился разговор, вовсе не похожий на тот, что встречается у отца и сына, но это наверняка был бы разговор двух живых людей. И в случае семьи Норимизу — это уже есть великим достижением. Норимизу разбивает рукой возникший перед собой сигаретный дым, будто нежеланный мираж, обернувшийся кошмаром под давлением памяти. — Да что мне к черту терять, кроме имени! Михару закуривает и сама когда он предлагает, усмехаясь. Ведь он знает, что, участие именно в подобном проекте способно выступить хотя бы единственным возможным для него аргументе, чтобы бросить вызов пожизненному приговору, что грозит ему. Да, не существует ни одного эволюционно-революционного шага, что способен искупить смертный грех, однако, в случае создания их робота, даже сами создатели не смеют гадать, какую награду они получат, победив. — Мне, по правде говоря, плевать. Я никогда не соревновался с вечностью, в отличии от… Него. — Они оба знают, что Норимизу заговорил о Хироюки. — В отличии от него, я всегда желал лишь простой человеческой жизни, богатой и счастливой, однако, так никогда и не получил возможность по-настоящему насладиться ни богатством, ни счастьем. — Я тоже, Норимизу-сан. И заметь, этот наш разговор двух самых богатых людей в Кейко. Они оба тихо смеются, а затем замолкают, потухнув, словно догоревшие между пальцами, забытые сигареты. Норимизу дарит ей что-то куда более ценное чем последний в его арсенале «Ролекс» или квадратные метры в городе, что оба они проклинают. Совет, искупающий чувство вины. — Тебе не уберечь свою дочь, пока она — самое прекрасное, что есть в Кейко, — выпаливает Норимизу. — Подумай об этом. Вспомни, что стало с Амэей. Его сорвали как самую прекрасную черную розу, и Норимизу уверен, что стоит естественному тлению осквернить нежные лепестки, и розу бросят к прочему отжившему свое компосту, как что-то вроде него самого. Возможно поэтому, именно поэтому, они всегда были так бесконечно далеки со своим сыном. Тот никогда не верил. «Кем ты хочешь стать?» Амэя улыбался дико и бессмысленно как его безумная мать, глядя сквозь голову собеседника, будто та уже прострелена насквозь. «Совершенно никем. По правде говоря, мне совершенно, абсолютно нечего делать на этой пустой планете.» Норимизу честно пытается играть роль отца, на совесть заменяя то, чего у него внутри нет, чистой, блестящей монетой. — В таком случае, через год ты поступишь на медицинский. Ты должен вести себя по-человечески, чтобы тебя наконец можно было отправить в нормальный, приличный город. — Амэе даже не представить, какие у него могут быть проблемы, если он продолжит быть тем, кем он есть, попадаясь на глаза безымянному взрослому господину из столицы, что все чаще с годами навещает его отца в их богатом поместье в Кейко. Амэя не отрывал взгляд от небес за окном, и хочется за волосы стащить этого шута с подоконника, чтобы он расслышал хоть раз, когда к нему обращается отец. Тем более в тот день, когда их дом посетил кто-то очень и даже слишком важный для Норимизу-самы. На Амэю же, кажется, уже не действует ни одна из умеренных методик их местной психиатрической клиники — он все также рисует какие-то черные звезды на стенах в своей комнате, своих любимых полосатых футболках и даже отцовских деловых рубашках, сшитых на заказ столичными портными. «А что если я — не человек, папа?» — мальчик снова отказывается вести себя как нужно, лишь лениво свешивая тонкую изящную голую ногу с подоконника, и к своему отвращению Норимизу-старший замечает, что его мальчик — даже не одет. На нем нет ничего кроме надетой по старой памяти школьной форменной рубашке. На абсолютно голой, измазанной кровью плоти. — Твой сын — настоящий демон в человеческом теле, — слышит Норимизу у себя за спиной и вздрагивает от неожиданности, пусть и пора бы давно привыкнуть за жизнь как Он умеет незаметно и тихо подходить, словно вор или ветер. Хироюки протягивал руку его мальчику. — Позволишь? Позволишь помочь? Он не уточняет как именно и чем, но Амэя, юный пятнадцатилетний бес со взглядом, в котором весь ад сгорел и скрошился в черно-серый пепел, неожиданно подчиняется, протягивая свои бледные, тощие пальцы мужчине, которого едва знает. Сквозь черный морок потерянного и пустого взгляда Амэи — на самом дне — загорается тихая и и тусклая звезда мягкого комнатного света и отражается в стеклах Его очков так отчетливо, что Норимизу-старший готов пойти на все лишь бы разорвать паутину этой странной необъяснимой связи, что возникла между Хироюки и его сыном-подростком всего за секунды. То на что сам Норимизу безрезультатно убил десятилетия собственной жизни. — И что — не сработало? — бесцеремонно врывается в откровение господина Норимизу Михару. От Хироюки действительно, кажется, не спастись, что бы они не делали. И то что она задумала сделать со своей Канон — кажется пусть и безумным, но единственным спасением. Михару пришла уговаривать Норимизу снова убить, и на этот раз ее собственного ребенка, однако, как оказалось ей самой понадобится немало советов. Норимизу тушит сигарету о перило старого кресла. — Родительское наставление никогда не срабатывает. Ребенок сделает наоборот — абсолютно всегда. Тогда он признался Амэя в том, о чем должен был бы всегда держать рот на замке. Как раз в тот день, когда его ребенку скорее всего разбил сердце его ровесник, променяв, как полагается в порядке вещей у подростков — на девушку. «Если ты узнаешь, чей он отец — это тебя уничтожит.» — Норимизу идет на опережение в следующий раз, когда сыну снова пора принимать литий и прозак, и целый писарский список из того, что позволяет юному Амэе снова стать управляемым. Отец уверен, что у него все карты на руках — козырные. Ему принадлежит все, кроме того что ему реально нужно, и это создает особенно огромную, ощутимую пропасть между ним и его сыном, во владении которого — лишь сизый пепел несуществующих империй в руках и испарина темных адских рек на иссушенных губах, что проступает испариной после очередных бредовых припадков. Иногда, когда Амэя в очередной раз сходил с ума, и тело его сводило от жара, он рассказывал, как убивал. Как любил. Как они строили с этим мальчиком «Зэрой» целое королевство, и Норимизу-старшему очевидно с полуслова, что Амэя никогда не взойдет на трон королевой. Никогда не понятно, правда ли это или ложь. Скорее всего у его Амэи снова игры расшумевшейся, пустой фантазии. «Это еще не беда, мой мальчик. Затем тебе станет пятнадцать, потом шестнадцать, а затем в один день ты проснешься тридцатилетним, и будешь готов отсосать самому дьяволу, лишь бы жить так как живешь сейчас, в этом богатом, счастливом доме. Дьявол на твоем пути будет принимать множество обличий, и — клянусь — ни одно из них тебе не придется по вкусу. Это — отвратительный, тошнотворный мир.» Именно так отцы уговаривают своих безумных детей подумать о будущем, когда более ни один аргумент не срабатывает. Однако, Амэя смеется, выгибаясь судорожно в спине, пока укол в вену не начал действовать. Амэя смеется, будто слышит все мысли своего отца — подобно богу смотрить сквозь взрослого, и Норимизу старшему становится не по себе. — Ты не знаешь одного, папа, не умеешь самого важного, а я вот умею, — и сыновьи искусанные, измазанные в запекшейся крови губы прошепчут, растворят в ночи лишь одно слово, которое Норимизу старший не осмелится повторить, ни вслух, ни внутри себя, ибо это продолжает быть тем единственным, что еще способно причинить ему боль. Он и правда совершенно не способен на это: Амэя знает, и потому, возможно, именно у него и окажется этот самый шанс победить. — Таким образом, Амэю в оборот оказалось взять даже проще чем полагалось изначально. Хироюки не побрезговал его безумием, хотя я что силы верил именно в обратное. Мне казалось, чем отвратительней я распускаю своего сына, тем меньше у него шансов попасть в планы Хироюки… — Ты… думаешь Хироюки положил глаз и на Канон? — Даже если и нет, все мы и все эти дети — часть той картины очевидцев мозаики его прошлого, от которого он мечтает избавиться. Он не успокоится, пока не покончит со всем Кейко… И все же сдать его, означало бы покончить и с собственными жизнями. Ведь это они подписывали за него самые компрометирующие контракты, будучи его самыми первыми доверенными лицами. Михару выслушает Норимизу и, правда, с большим интересом. Она даже находит, как похожи по сути их последние разоворы с собственными детьми, пусть и форма изложения — полярна до абсолютной противоположности. В происходящем чудовищно все: Норимизу жил как чудовище и едва ли не гордился этим, в то время как Михару жила лишь тем во что верила, и если эффективность человеческого труда и прогресс, водруженный на толпы согнутых спин верных рабочих ее предприятий, — не есть добром, то что тогда окажется недостающим элементом, о котором сказал Амэя. Слово, которое Норимизу-старший — его отец не может произнести и сейчас. И она тоже, Михару, не знает. Что же это за код, одно-единственное слово, сила, которая сможет сломать и поработить все, пройти в финал, выдвинув своего носителя в абсолютные лидеры?! — Конечно же, — успокаивает ее Норимизу-сан, напоминая, что жизнь продолжится и без разгадки, ответов на их главные вопросы. — Я смогу вскрыть голову твоей дочери и пересадить ее мозг в эту, как ты утверждаешь, совершенную машину. Ты знаешь, что я мерзавец, как и Хироюки, и рука моя не дрогнет. Вот только бы мы не прогадали, совершая свой первый независимый, истинно взрослый шаг. Хотя… Только сын сможет остановить отца. Тсунегава выглядит как логическое продолжение алгоритмов безумия старшего Хироюки, однако, в отличии от него он не — пустышка, хитрая бездарность, добравшаяся до столичной власти, такой же бездарной и пустой как и он сам. За его величием верными солдатами встают неопровержимые городскими профессорами формулы и бесчисленные, поражающие своей аккуратностью чертежи. Вот только Михару напоследок волнует что-то еще: — Если мы победим, если у нас получится, ты ведь хочешь забрать Амэю обратно? *** И, видимо, последний ответ Норимизу заставит Михару сомневаться в корне всех своих последних поступков, если она по итогу вернется к Канон, выслушать ее, и на этот раз, правду и только ее. — Ты была права, Маюри снова бросила нас. Вот только мне все еще есть с кем бежать. Это… это юноша, мама. — Что я сделала не так? — Михару сама все еще не может посмотреть в глаза младшей дочери и обернуться, приняв удар. Только не сейчас — когда горит целый Кейко. Когда неподвластной ей политической силой снесут головы всем, кто занимает высокие посты на ее заводах, оставляя Михару без единой зацепки к власти. О, нет! У нее все было и всегда будет то проявление власти на земле, от которого никто ее не избавит, за исключением лишь Хироюки, однако, пока лучше с этим повременить, и задать вполне себе живой, родительский вопрос Канон. — А как же твое будущее? Твой молодой человек, Тсунегава-кун? Канон не может ответить: слова застряли в горле как отвратительная сухая еда, которую и не пережевать, и не переварить. Та, что вскроет ей нутро, если не влезть чужими руками оперативно. — Вы расстались? — спросит Михару, и тут же ответит за дочь. Возможно, у них еще будет шанс все исправить. — Конечно, нет, у тебя не хватит духу сказать это вслух. Да я же вижу тебя насквозь! В таком случае, ты немедленно познакомишь меня с тем, кто вместо того, чтобы помочь твоим мозгам встать на место, наплевал глубоко внутрь и сделал вид, что тебе будет с этим легче жить. Тсунегавы нет с ними в праздничную ночь, от того и праздновать Михару не хочется. Он проводит последние бессонные часы над их роботом, тем, что должно увековечить Канон, обезопасить ее от всего мира. Но за минуту честолюбивые планы матери так легко меняются под напором откровенности дочери. Кажется, что все еще может получится полюбовно, по-человечески. Мать хватает ее за руку, и не остается ничего кроме как потянуть свою дочь в гараж, к их автомобилю, чтобы заставить Канон показать ей на истинную причину всех перемен. Канон подскажет ей тот адрес, который предоставил ей тот человек, что имел силы отказать красоте Канон, впервые на ее памяти. И не коснуться ее во время каждой из их больничных встреч. — Его зовут Табусе Катсуя, но все называют его Дафу. Это слишком рано, однако, в новогодние праздники его отпустили к семье, домой. Из больницы. Сразу после — ты попрощаешься с нами, мама. Навсегда. — Боги! — оскалится Михару, проворачивая между пальцами руль, едва не задавив подвернувшегося ей на повороте несчастливого пешехода. — Ну что у нас за порода такая, а? Плодить нищету, ничтожество, глупость. Неужели ты не можешь лучше чем я?! А не то всю свою жизнь придется в поте лица работать, обманывать, убивать, ставя на кон все что имеешь! С правильным мужчиной ведь может быть настолько проще! Однако, лицо Канон выглядит как никогда счастливо румяным, когда она произносит это незамысловатое мальчишеское имя. Канон всегда смешно, когда мама сердится: ведь когда ее гнев направлен на что-то абстрактное, а не на живого человека, — будто и угроза теряется. Мама ее и сама похожа на потерянного, беззащитного ребенка у ворот огромного, недостижимого бога, которого не знаешь о чем попросить, ибо никогда не ожидал увидеть его перед собой так близко. Мама всегда именно так реагирует на чувства, в которые не верит. — Тебе он понравится, мама. Канон кажется, что полуправда — тоже хороша. Для начала. Все начинается с первого шага, ведь так? В начале было слово, и то что она позволила себе это, и это начало говорит только об одном: все обязательно наладится. Еще квартал. Еще. И еще. Они пропускают редких в эту снежную ночь пешеходов, уставших от испытаний города, отдохнувшие от вечно снующих, недовольных толп, улицы также будто вдохнули полной грудью сплетением пустых дорог, припорошенных белизной тротуаров. — Жаль что ты так с Тсунегавой, правда, — мать хочет поговорить с ней побыстрее, потому что их автомобиль подкрадывается к частному сектору простых и бедных домов, и ей кажется, что Канон еще можно заговорить своей правдой, как ребенка. — Возможно, это потому что тебе всего пятнадцать, Канон, но пока ты не понимаешь, что когда тебя любят — это феномен, счастливая случайность, а не закономерность. Без этого чуда столько жизней прожито, вот и набивают люди пустоту своих жизней всяким, чтоб не замечать отсутствия главного… Канон воздерживается от того, что полюбить ее так может каждый. Это ее гений и ее секрет, но она щадит женское самолюбие собственной матери. Михару хочет объяснить еще кое-что о нелюбви и о том, как бывает жестока любовь, когда она безответна: так бывает, когда самый красивый, самый безветренный штиль обращается самой остервенелой бурей, однако, новые, такие нужные сейчас слова не успевают слететь с губ Михару: дом, к которому они приближались, тот, что принадлежал Табусе Катсуя с каждой секундой все больше… поглощался алым огнем. Сжирался до голых костей темных, раскаленных свай. Пламя вздымалось все выше и выше, будто бросая свой гневный вызов молчаливым, вечным небесам, и они, как и полагается настоящему богу, не дарили никакого ответа собравшимся вокруг полымя обывателям. Не ожидая от себя самой, Канон выпрыгивает из машины на ходу, падает, как ребенок, что едва ли умеет ходить, и поднимается с разбитых колен, и хочет быть первой, кто запрыгнет в этот горящий дом. Мать едва ли успевает одернуть ее за руку, понимая, что больше ее девочку ничто не задержит в Кейко, и она убежит, не оборачиваясь, оставив собственную мать тлеть пеплом, подобно тому, что останется после этого дома, когда он рухнет. Она ошибается, потому что совсем не знает свою Канон. — Мама, поехали домой. Запри меня, пожалуйста, дома покрепче. Запри навсегда. Канон даже старается не заплакать. Теперь это больше никогда не наделяет ее силой.