Пепел

Тсунегава не то чтобы не думает о настоящей, взрослой жизни… по-настоящему его разрывает на части изнутри. Все те черви, что росли внутри него, обращаясь настоящими змеями в финале — кажется, именно они заменили в нем каждый из его органов, а также все до единой — ветви мыслей. Когда все закончится: Канон перестанет быть человеком, а он будет знаменит, коронован настоящей, взрослой, мировой славой и наверное богат. Он рассчитал все с инженерной точностью: Канон как роботу не потребуется более не изысканной еды, не красивой крыши над головой, однако, почему-то первое что делает Тсунегава — это вручает собственной матери конверт с банковским чеком. — Думаю, мы готовы, мам… Как странно, возможно спустя неделю никого из отвратительных взрослых не останется в живых. И камня на камня не останется — от богомерзкого Кейко. Тем не менее свой первый огромный гонорар нужно во что-то вложить: так вам прикажет каждый солидный деловой журнал. — И все же как и твой отец ты никогда не успокоишься, пока не поступишь по-своему. Миру лучше умереть, чем воспрепятствовать тебе, да? … К сожалению, пусть за ним, Тсунегавой, очевидно, будущее мировой науки, ему все же, почти беспощадные шестнадцать, и потому… «Мама, ты завершишь покупку квартиры, подпишешь все, что полагается — от моего имени.» В лучшем, самом высотном и новом доме Кейко, напоминающим вавилонскую башню нелепостью своего замысла, возвышающегося над этой нищетой. Услужливый, осоловевший от небывалой грядущей выгоды агент превзошел самого себя, показывая лучшие апартаменты — равные только тем, что дверьми напротив. Тем что принадлежали Хироюки старшему. Почуяв запах настоящих, редких для Кейко наличных денег, предприимчивый агент по недвижимости принялся настаивать на приобретении дома, того что за бетонными баррикадами этого дышащего свинцовыми парами ада. Где воздух чище, трава зеленее на газоне присоединенного к недвижимой частной собственности лота. А окна — выходят на чистое как кристально невинные глаза юной девушки озеро, и все это великолепие, разумеется, к Кейко не имеет никакого отношения… Сто миль езды на север. Здесь можно быть счастливым, состарить родителей и вырастить детей. — Я хочу то, что есть у моего отца, — бескомпромиссно шепчет матери Тсунегава. Их роскошные, кованые бронированной сталью двери будут глядеть друг в друга настороженностью двух до зубов вооружившихся воинов. По правде говоря, он бы купил все квартиры, что окружают недвижимость его отца: и те что сверху, и снизу и по бокам и напротив. Тсунегаве всего пятнадцать, и потому, даже почти создав сверхчеловека из стали и титана, он не догадывается, что мать его опередила в чем-то куда-то более существенном. Двери ей открыли немедля, будто ждали. У великого-и-ужасного-столичного-следователя убрано и не по-холостяцки обжито. Исполнено тихим внутренним свечением пастели, словно в этих комнатах живет ряженый в девственно предрассветные облака и туманы святой. Женщина, мать Тсунегавы, вспоминает: ее бывший муж никогда не был таким. Значит, здесь они не одни. Неужели все эти отвратительные, дошедшие до ее ушей слухи могут оказаться правдой? Разумеется, со своим действующим влиянием и авторитетом он размажет каждое неправильное слово о себе, словно надоедливое насекомое — по глянцевой поверхности рабочего стола. Женщина не выдерживает, но все же малодушничает: — Ты снова женился? Не поверю. Это невозможно. Разве что если она — совершенно глупая и юная девушка, которой ты сочинил несуществующий мир, а она — уверовала, ибо не видела другое. Он мягко улыбается, словно слышит не более чем бессмысленное постанывание сквозняка, он смотрит сквозь очки своим невидящим высокомерным взглядом, словно с высоты своих внезапных непонятных ей перемен внутри себя он прощает все ее грехи. Как прощают боги. — Наконец, ты пришла, Каэде. На этой неделе я завершаю все свои дела в Кейко, потому — ты правильно сделала, что успела застать меня. — И даже это, то что совсем ничего не значит кроме как призыв к человеческому диалогу, звучит из его уст как обвинение. Он приглашал ее к этому разговору не менее десятка раз. Они развелись не менее десятка лет назад — или ей почему-то так настойчиво кажется, что число их раздельных лет — целая вечность. Она была другой, а он — таким же в точности как сейчас. Ничего не поменялось, и он даже не боится собственной седины, потому что ему так к лицу каждое материальное проявление белого золота. Будь то новые его наручные часы или бесконечные белоснежные блики в интерьере этой пустынной и убранной монохромной квартиры. «Давай без лишних глупостей, дорогой. Я только по делу.» «Конечно-конечно, Каэде. Не смею задерживать.» Она нервно усаживается напротив, так и не найдя эту великолепную кедровую мебель с бархатными вставками комфортной. Она пытается не вспоминать, как похоже все происходящее здесь на каждый первый ее разговор со своим старшим сыном. Хироюки раскладывает перед ней бумаги и не смотрит Каэде в глаза. Он не пытается ничего отыскать более ни в ней, ни в ее чертах, пусть она сама смотрит на него неотрывно. — Сама ведь хотела побыстрее. Или, может, тебе нужна моя помощь? Нужна ведь? Ты справляешься с мальчиками, Каэде? Что ж, все нужное ты получаешь, ну а как ты распоряжаешься этим дело твое. Он добавляет, что уверен в ней: она-то человек хороший. Он разговаривает с человечеством так будто все они — муравьи, по хитиновым телам которых он ходит в своей лучшей парадной обуви (и другой — у него, кажется, и нет). Хироюки был таким даже тогда, когда учился в Токийском университете, живя всей семьей на стипендию и неровную выручку от странных и всегда непонятных для Каэде дел, что никогда не назовешь настоящей работой, о которой говорят вслух, а скорее чем-то что не упомянешь ни в одной из налоговых деклараций. «Почему ты, дьявол тебя подери, просто не можешь жить как все?» Она плакала, потому что была молода, а ему было смешно в ответ на ее беспричинные слезы. «Потому что мы — не все, Каэде, правда?» «Говори за себя.» А затем, однажды, одним непонятным ей днем, слишком солнечным, они разводятся, а еще он делает что-то совершенно, еще более непонятное ей, после чего обрастает необъяснимыми ей связями, богатством и влиянием. «Не думаю, что мне это интересно. Мальчикам тоже.» Он бы ответил ей ее же словами: говори за себя. Но это было бы нелепым, подлым поступком, и потому он держится и по-джентельменски спрашивает, чего же тогда она хочет. «Уехать туда, где все начиналось. В Кейко.» Она надеялась, что он остановит ее, а не услужливо довезет на собственном новеньком служебном «ауди» в ее старую девичью квартиру на отшибе их общего ненавистного (родного) города, оставшуюся от покойной матери. — Подпиши, — он возвращает Каэде к реальности, напоминая, что она здесь по одной-единственной причине. — Давай же, это быстро. Ты ведь знаешь, я не могу так: без подарков. Она пытается вглядеться к формальный как неискренний некролог текст, но смотрит в белые, полые пространства между строк. * Каэде помнит, что когда-то была красивой, а еще она — с удовольствием молчала, всегда когда он говорил. За эти оба качества она была ему очень приятна: он шутил так с ней. Так она думала раньше, не подозревая, насколько он серьезен, когда смеется своим неприятным, безжизненным смехом, скорее подходящим на кашель потерявшего интерес к жизни больного. — Он похож на тебя. — Кто? Словно ему плевать. Он наливает ей чай, ибо это вежливо и раскладывает на стол новую партию документов, снова обращая ее лицом к делам. — Тсунегава. Твой сын.
 — Наш. — Он улыбается, переводя ее внимание, указывая авторучкой на место подписи. — Он — твоя копия. Убегает прочь от перспективы первого удара, от боя, который даже не состоялся. Который можно было победить так просто, например, ударив на опережение. Что-то невесомое шелохнулось в минимализме черно-белой пустоты интерьеров. Всколыхнулось в светотени, будто слабое пламя догорающей свечи. — Ты не один? Он не отвечает. Кажется, она слышит что-то похожее на лязг цепей. Легкого испытывающего постукивания металла о стену. — Проклятие… — вспоминая что-то, выуживая из памяти, что видела образ человека в его горящем как свеча в ночном Кейко окне месяцами ранее, Каэде срывается с места, чтобы проверить, но ее твердой рукой усаживают обратно, будто она вещь, набитая человеческими кишками неживая кукла. Она чувствовала себя в этом браке так ежедневно, пока он снова не захоронил их с двумя сыновьями в этом забытом всеми богами и демонами Кейко. — Здесь что, кто-то есть? Она всегда знала, что он способен на что-то настолько жалкое. Кто ведь захочет пожертвовать себя такому как он добровольно, а сейчас, к тому же, когда у него в руках все обязательные для такого поступка рычаги? Каэде боится, что Хироюки ударит ее сейчас (этого не было никогда, но сейчас — кажется — это произойдет впервые, ведь на кону может стоять что-то еще более важное, чем вся их семья, и по крайней мере, что-то более важное чем семья находилось у него всегда), но он расслабляет свою каменно тяжелую белую руку на ее плече, улыбается своими жуткими бескровными губами и говорит что-то еще более страшное, и лучше бы он ее ударил. «Пройдись по комнатам и проверь, если хочешь знать.» Он не против. Даже ажурный кованый ключ кладет от какой-то из комнат. Ей кажется, что какая-то тень проскользнула за закрытой наглухо дверью. Был ли это вынырнувший с тонкими белыми пальцами клочок бумаги секундой назад у самого проема, что мигает мягким миганием свечи? Или это чертова игра света. Она думает, как оправдаться. Какая же она все-таки дура. — Ты… И она остается на месте, ставя последнюю подпись, принимая дарственную. — Как хорошо, что ты сделал это для Тсунегавы и Акиры. Удивительно, но о младшем, что не похож ни на кого их них, а, как это бывает, на какую-то дальнюю и ими обоими нелюбимую родню, они почти не разговаривают. А пятнадцатилетний Тсунегава все-таки здешняя знаменитость. И именно иероглиф его имени единолично красуется на всех этих бесконечных бумагах. * Тсунегава не может принять такой подарок от отца, когда мать раскладывает перед ним все карты. Ему более не нужно мозолить глаза главному злу своей никчемной жизни, ведь еще неделя — и те самые апартаменты, напротив которых Тсунегава принялся бы доказывать собственное величие, купив равноценные владения, теперь без лишнего усилия будут принадлежать ему, младшему брату и матери. Младший радуется как и положено ребенку, а Тсунегава спрашивает, почему-то бессильно опуская руки. — Мама, неужели вот так просто? — он презрительно щурится, потому что в жизни просто не бывает, смотря на нее свысока и в то же время время прячась за стеклами собственных очков. Точно так как всегда делал его отец, когда проигрывал, и не признавал. Каэде знает. — Я думала, ты будешь счастлив. Неужели не этого ты хотел? Потратишь свои деньги на эту измученную тобой девочку. — Она отворачивается к окну, не в силах заглянуть сыну в глаза в этот момент. — Знаешь, он ведь слал тебе банковский чек каждый месяц, только тебе, Тсунегава. Все годы, пока мы были в этой дыре. Нельзя принимать подарки от такого как он. Но теперь, знаешь ли, экономика Кейко… Почему младшему брату не больно? Тсунегава думает, что на его бы месте, он уже бы изловчился всех убить. Тсунегава не верит и верит в происходящее одновременно, поднимаясь медленно, вонзаясь раскрытыми ладонями в край стола, будто боясь потерять равновесие, силы. Тсунегава бросает ледяной как ядерная зима взгляд на не дрогнувшего в лице брата, продолжившего рисовать что-то бессмысленно-абстрактное в своем альбоме. Бездарное и пустое, как и он сам, тот, что не одарен каким-либо особым гением и значением. — Ты знал? Именно такие посредственности, как правило, и знают. Им более ничего не остается. Копаться в такой грязи — их верный козырь, потому что единственный в их колоде карт. Мальчик ответил кивком. Знали, пожалуй, все, кроме того, кого этот ежемесячный чек мог бы спасти от нищего плена гребаного Кейко, от мертвой хватки на трупно белых, недоступной редкому местному солнцу, шеях. «Сколько?» Бог ты мой! Тсунегава холодеет, услышав. А ведь на эту сумму они даже втроем прекрасно бы управились и в столице. Не было бы клуба ободранных мальчишек, Джейбо-Амэи, с его отсосами в грязной подворотне за школой, и идеями, еще более грязными и безумными, которые не стереть из собственной биографии, как бы упорно не отмывался. Не было бы Кейко, вонзающегося в его легкие ртутью, свинцом и сталью, а еще в мозг — ударами набата, что призывает жалких, измазанных черным пеплом рабов ежедневно выходить на ритуальную процессию по собственному ничтожному бытию… Что-то… нечто такое прекрасное как Канон случилось бы с ним сразу. Возможно, в лице еще более достойной, богатой девушки. Частная школа, программирование, поощренная инициатива. Красота мысли и слова, широта жеста и распахнутого настежь богатого кошелька. Все это было ближе вытянутой руки. Очки запотели, кажется, даже специально, чтобы не видеть. Тсунегаве не нужно хвататься за нож, ведь он и так минуту назад намазывал масло на горячий тост. Это мог быть его обыкновенный день последней недели школы до каникул и выпускного. До того дня когда в его нового, теперь уже совершенного робота они погрузят мозг идеальной Канон. — Мама… Но… почему? — по-хорошему их следовало бы убить, и почему-то Тсунегава уверен, что отец оправдал бы его, более того — посадил бы рядом с собою — на трон. Но Тсунегава не может ничего, кроме как задавать это бесполезные вопросы и безуспешно пытаться держать лицо. Брат отвечает за Каэде, за свою мать, за них обоих. И в эту минуту — даже кажется, парадоксально, самым взрослым из всех присутствующих в комнате. В самом отвратительном из смыслов. Таким типом взрослых, которых Тсунегава не раздумывая приказывал убивать, пока царствовал в прошлую, кровавую эпоху Хикари клуба. — Это было бы несправедливо. Если бы мы приняли это от него, он победил бы. А мы согласились бы со всем тем, как он поступает с нами. Мама кивает, кладет руку на плечо младшего сына. — Ваш отец — плохой человек. Это сложно объяснить, учитывая то, что он не сделал ничего с общественной точки зрения плохого. Все мужчины делают так. И вы, наверное, когда-нибудь, станете такими же, мальчики. Однако, возможно, однажды вы поймете, о чем я, и вырастете другими. — Она пожимает плечами. Ей в целом грустно, но где-то внутри — почему-то очень хорошо. — Мы и сами всегда неплохо справлялись. И все же, его апартаменты выглядят неплохо, особенно — наверняка — когда он их наконец-то покинет. Так они станут еще лучше. И так как наш собственный дом разваливается на части, я думаю, мы сможем превратить папину холостяцкую берлогу в нечто уютное, правда, мальчики? Еще вчера она божилась, что из этой дыры — ни ногой. Ибо гордость не позволит ей уехать и жить достойно на деньги сына, или чьи-либо еще. Догнивать за гроши где-то на дне компостной ямы Кейко — некрасиво, но, кажется, что-то из разряда достойного по-настоящего хорошего, честного человека. Тсунегава знает, знает, что может убить ее одним ударом лезвия в шею. А брата — вторым, ведь этот идиот всегда плохо соображал, когда дело касалось всего, кроме того, что его не касалось. Придется схватить его за волосы, чтобы зафиксировать голову и заткнуть рот ладонью, чтобы не орал… Вместо всего этого Тсунегава поднялся, намереваясь покинуть этот дом навсегда. Намереваясь вернуться сюда, когда гребаные школьные уроки снова закончатся. Еще год назад он побежал бы на заброшенный завод, штаб-квартиру клуба Хикари, но теперь — она обращена в пепел. До этого Тсунегава бы зализал бы все эти вскрывшиеся, гноящиеся раны у того, кто так хорошо умеет просто молча сосать ему, а после целовать его обнаженные ноги, обещая целый мир принести на ладонях своему Зэре. «Давай я просто убью их для тебя. Прошу тебя, прикажи. Человеческая жизнь ничего не стоит.» И здесь Джейбо снова, опять был бесповоротно прав, ибо теперь Норимизу Амэя — глубоко под землей. Его дом конфискован, отец, старший Норимизу — доживает последние свободные дни выпущенный под залог, в плену четырех стен, определенных ему госпожой Михару. Тсунегава, собрав все силы, схватится за последнюю свою, тлеющую, невозможную надежду. Ту в которую всеми силами пытался не верить. — Отец был один, мам? — Да, — шепнет Каэде, уверенная что лжет. — Кому он, к черту, нужен? — Пошли вы все. — Говорит Тсунегава, срываясь с места, схватив портфель, и направляясь к выходу, не оборачиваясь. — Посредственные ничтожества. Почти как и он сейчас, ибо теперь он все реже чувствует себя Зэрой. Даже после того как убрал с дороги Дафу, и, наверное, Амэю тоже. Как давно его так не называли. Зэра. Всего лишь вчера. Пора бы это исправить. Он нервно смеется глубоко внутри себя, давясь чем-то соленым и влажным как слезы. Но вначале он — все же попытается справиться к напряжением, которое глупые люди зачем-то в ущерб себе называют Болью… Впервые в жизни он прогуляет первый урок. Что-то важное и любимое, до родных костей понятное, кажется, математику.