Пепел

Это было утро окутанное туманом. Ночи как будто и не существовало. Господин Норимизу знает: до его последнего суда, который он все равно не выиграет, остались сутки. Михару обещала: только младший Хироюки сможет остановить старшего. Как бы невозможно это не звучало (когда было это возможно в истории: чтобы ребенок сожрал взрослого?!), лишь так — победа на их, светлой стороне. Светлой ли? — Понимаешь, этот робот… которого мы создаем, и правда, будет смертоносней ядерного оружия. В нем — механизмов столько, что каждый находящийся в Кейко человек, окажется мертвым в течении одной минуты. Так обещал его сын, представляешь? — Ну, только если это наш последний шанс. Доверить жизни и свободу всех нас —ребенку. Сыну дьявола Хироюки. Они говорили об этом в их последний ужин. Норимизу — невыездной из Кейко. Все что он может — это наворачивать круги в своей старой квартире — единственной форме недвижимости, которую этот проклятый закон не отобрал у него. Местный дилер подсуетил ему концентрированные барбитураты и отличный столичный порошок, а как иначе поставить себе на место мозги, если сердце его давно уже ничем не бьется?. — Михару. — Она принесла неплохой виски из дома. Все как в старые, давно позабытые студенческие времена, но тогда — алкоголь имелся лишь отвратительно дешевый. Он не ожидает от Михару чего-то другого кроме как мечты о разрушении их общего врага, и все же… все же. — Ты обещала ведь сделать из робота идеального рабочего? Мирный атом и все эти идеологические кричалки — куда они делись, когда подошел час финальной битвы? Она пожимает плечами, наливает ему. Знает, что он смеется. И теперь ее черед, как в старые, добрые времена. взрослые всегда лгут — Ну, а ты говорил на суде под присягой, что никогда не торговал человеческими органами. Где, по сути, разница? Им смешно. Наверное, это и правда — весело. Он улыбается. — Факт. Сейчас Норимизу потирает свои виски, поднимается с отвратительно неудобной кровати. Если бы сегодня не был самый важный день в его карьере, что из обыкновенного афериста и преступника снова сделает из него богача, и что лучше, назло Хироюки, — гения-доктора, господин Норимизу позволил бы себе еще пару часов праздно проваляться в кровати, наслаждаясь остатками дорогого алкоголя в бутылке и возможно всего лишь одной дорожкой снега. Ведь невозможно жить в этой отвратительной простой квартире из своего прошлого, и пережить все эти простые, нищие, белые стены на трезвую голову, не упоровшись. Его комната усеяна чертежами, в которых он буквально тонет. Стены завешены собственными рисунками человеческого мозга и нейронных сетей, и если не вникать в суть его безвыходного с правовой точки зрения положения, то кажется, что он не планирует сегодня вскрыть еще одну человеческую голову. Голову дочери госпожи Михару. Со стороны может показаться, что это — всего лишь плакаты малоизвестного альбома какой-нибудь рок-звезды. Так подумал бы каждый, кроме того кто знает правду. А может после нашей грандиозной победы — податься в художники? Господин Норимизу набирает номер главного врача своей старой и надежной команды. Его милостью они остались на свободе, так что пусть, сволочи, будут рады отрабатывать. День настал. Подготовка заняла месяцы манипуляций с трупами в местном морге — дабы доработать всевозможные проблемные аспекты именно с извлечением мозга. А ведь когда-то это все было так просто — разобрать на запчасти человеческое тело и сбыть в правильные руки. Как дважды два. Четыре. * Норимизу-старший знает, уверен: его рука не дрогнет. Его верные люди-скальпели проделывали все что-угодно за его карьеру, всю палитру и полутона врачебных манипуляций, переходящих в преступления, когда того требовалось. Раньше все работало отменно. С точностью пресловутых швейцарских часов. Иногда кажется — вернуть бы те времена — и ничего не надо больше. — Понимаешь ли, в Токио нужна почка. Ты не хочешь знать эти имена, и не должен. Хироюки хлопал доктора Норимизу по плечу, совсем по-дружески, почти, а Норимизу пытался подольше задержать его ладонь на себе, что, впрочем никогда, не получалось. Хироюки выскальзывал с ловкостью змеи. Гребанный мудак. Он продолжал. — Ты сослужишь службу хорошим людям в столице. Ты ведь знаешь: в долгу не останутся. Как и я. Очередной выбор без выбора от Хироюки Тсунегавы-старшего. И на операционном столе как раз попадалось вполне здоровое рабочее создание, которое способно обеспечить все требования столичного заказа. Команда верных хирургов была в курсе и научилась у своего начальства никогда не задавать ненужных вопросов: Норимизу всегда делился, и делится, предоставив равноценный выбор: в американской валюте или швейцарском франке, и если это — не есть единственной формой справедливости в Кейко, то как еще смеет выглядеть добро?! В этом городе больше никто не платит зарплаты так щедро, исправно, как господа Норимизу и Михару. И их люди любят их — поэтому. Они — честны. Поэтому команды остались с ними, не разбежались, даже тогда, когда Норимизу угодил за решетку, а Михару шьют дело в эту самую секунду… —… А сегодня — мозг, верно, господин Норимизу? — старая команда из пятерых врачей, те, кто помнят его на вершине пищевой цепочки, с самого открытия центральной клиники Кейко, они явно рады видеть его освобожденным после щедро внесенного старыми друзьями залога. — Как договаривались. Мозг. Сегодня — это ребенок. Девочка неполных шестнадцати лет. * Норимизу-сама обещал им, что если они переживут этот день, то прославятся навсегда, потому и не стоит бояться иметь дело с опальным шефом. По крайней мере, кто если не он в этом проклятом нищем городе не обманывал им и не говорил ничего кроме правды. Чем бы все они были без него, если не жалкими штатными врачами местных заводах, или фельдшерами, что обслуживают неотложную помощь, что в этом городе зачастую сводилась к зашиванию разбитых тел после пьяных драк и насилия рабочего мужчины над его безропотной женщиной? Этой дружно сбитой команде из пятерых молодых хирургов все равно что резать, и что будет с останками тела после. Мозг — значит мозг. Для некого робота — ну, и слава богу, что не на руки мафии или подрядчикам теневой правительственной организации... — …Я же приказал побрить эту голову, а ее все всего-лишь коротко постригли! Кто из вас занимался этим? — Никто не пытается попасть под горячую руку, а Норимизу сокрушается скорее деланно и манерно, напоминая о своем авторитете в этой хорошо знакомой ему экосистеме, которую он наконец-то вновь обрел. На самом деле, вовсе не важно, произойдет ли заражение с этим телом, ибо оно уже не потребуется никому. Канон будет еще краше после своей смерти. (Норимизу знает, ведь видел силиконовое лицо великолепного робота, и оно — совершенно. Боги не умели ранее создавать подобное.) Хоронить физическое тело умерщвленной Канон Михару планирует куда позже, и Норимизу придется придумать другую причину смерти. — Прекрасная и одинокая девушка повесится у себя в комнате, заберется на крышу собственного дома и спрыгнет… Канон была склонна к фантазиям, говоришь, так? Михару одобряет идеи господина Норимизу. Она не хочет быть матерью самоубийцы, но убийство третьими лицами создать больше проблем. Михару попросит. — Только под экспертизой не будет твоего автографа, грешник. Тебя и так слишком много повсюду. Я приведу кого-нибудь из своих людей. И пусть его, Норимизу, подпись уже совсем ничего не значит в этом мире, зато его команда — наверняка знает что делать. А что до заинтересованных, помнящих девочку еще живой, горожан Кейко… Никто не будет сожалеть и думать о Канон. От ее красоты давно бы пожелали избавиться в городе, в котором эта маленькая наследница ворует весь такой редкий солнечный свет для себя. * И все же — это врачебная традиция Норимизу-самы проводить все операции чисто, даже если опустошенное тело сразу после — отправят в крематорий, и оно до самой последней своей минуты бытия будет накрыто медицинской фольгой, и единственным открытым врачебному глазу останется квадратный проем на черепе. Пока они режут, кто-то из его коллег вспоминают, как на подобных операциях годами назад присутствовал Амэя. Кто-то соболезнует, полагая, что он погиб. — Ровесник нашей маленькой пациентки. — Земля ему пухом. Наверное. — Норимизу-сама рад, что где бы Амэя ни был, он — контролем. Наверное, Амэя — единственное из всего, что порождало в его отце настоящий страх неизбежности — здесь и всегда. А это тело под медицинской термо фольгой — действительно могло оказаться Амэей, и даже лучше если бы так. Датчики на экране аппаратуры показали — пульс пациента подпрыгнул. И как они чувствуют каждую мысль своего хирурга, эти без-пяти-минут трупы? * Амэю нельзя было оставить на нянь и гувернанток. Богатой семье его матери тоже не следовало знать, насколько их единственный прямой наследник бесконечно болен. Норимизу так боялся лишится благосклонности зятя, который и без того не догадывался, что его дочь большую часть суток проводит, погруженная в полувегетативное состояние, вызванное регулярными внутривенными дозами транквилизаторов и нейролептиков в крови, и чудом остается остается жива. Зато — не ночует лицом в изысканных закусках на серебряном блюде. Доктору Норимизу кажется, что так будет лучше. Когда можно просто держать их на цепи. Под медикаментами. Или за семью печатями бронированных дверей. В любом случае, беспокойного и ничем не интересующегося кроме как нутром своих черных мыслей мальчика Амэю стоило отвлечь от безумных припадков его матери, а также держать у себя на виду когда только можно. Лучше так: лицом к лицу перед растерзанными трупами, чем накачанным конскими дозами успокоительных и привязанным к кровати, подобно своей матери. — Будь мужчиной, ладно? — говорил отец на полном серьезе Амэе, похожему на прекрасную десятилетнюю девочку, что отпустила свои шелковые темные волосы почти до плеч. Очередная форма безумного детского бунта. Год до этого мальчик всерьез порывался отрезать себе свой член. — Потерпи. — Хорошо, — отвечал маленький, и без того похожий на девчонку Амэя. И правда, успокаивался, не отрывая взгляда от процесса операции. Надевая подготовленный для него маленький медицинский халатик и сидя в углу операционной, медленно, томно замерзая. Иногда он вздрагивал. — Папа? — Да, — взмахивал в небезопасной близости окровавленным скальпелем Норимизу, нехотя отрываясь от работы, и все его подчиненные тоже замирали, будто боясь, что на слишком неуместного здесь мальчика найдет очередной эпизод маниакального припадка. Но Норимизу-старший подает им знак, что все хорошо, когда Амэя увлечен созерцанием чего-то подобного: смерти, насилия, убийства. Тогда он успокаивается, становится подконтрольным и предсказуемым. Так уж устроена его голова: Амэю завораживает кровь, умиротворяет момент, когда останавливается жизнь человеческого существа. — Чего тебе нужно, Амэя? — А меня ты тоже когда-нибудь так порежешь? Никто не отвечает маленькому Амэе. Это было так забавно, когда дети задают такие странные вопросы. Взрослые скорее удивляются, почему он не беснуется, или его не тошнит от увиденного. "Поверьте, стоит ему оказаться вне этой комнаты, он пойдет резать чьих-то детей, собак или бездомных. Сейчас мы — его лучшие няньки." Кто-то из медбратьев берет на себя смелость пошутить, ответить вместо Норимизу, впрочем, справедливо. — Когда повзрослеешь, унаследуешь целое состояние, Амэя. Таких как ты — не режут. Быть богатым — это хорошо. А если сохранишь свое девчоночье лицо и манеры — то сличай ты почти что пожизненно от всего защищен… * Амэя, весь плотно упакованный в стерильный медицинский халат, будто припорошенный белым пеплом холода, следит за кровавым скальпелем отца, не двигаясь с места, будто от этого зависит его жизнь, и наблюдает, как эта организованная стая высоких взрослых орудует над маленьким мальчиком, ровесником Амэи. — Ты сказал, что он умер, папа. Так что же вам нужно внутри него? Что вы ищите? Почему-то в операционной курят, и кто-то поставил стакан виски подле использованных инструментов. Значит, пациент-мальчишка — не жилец. Больше не нужен. Нужно все. Почки. Сердце. Легкие. Одна рука. Левая. — Вытаскиваем из него все человеческое, — кто-то неудачно пошутил с ребенком в стиле второсортного фильма ужасов. Они быстро привыкают к тому, что маленький Амэя — стал их талисманом. То ли предметом интерьера. То ли призраком, живущим за их спинами во время операций. Эти кровавые будни — такие изнуряющие для молодых хирургов, что без шуток не удается. Никак. — Он и без того был неизлечимо болен. А еще он был беден. Амэя видит только, что мальчик был очень красив. Разговорившегося врача легко пнул в бок его коллега, и Норимизу пришлось ответить, заканчивая операцию. Он ненавидит этот хаос на своей рабочей площадке, но эта смена у них — уже четвертая, целая ночь после напряжённого дня в больнице, и потому своей команде он прощает многое. — Не обращайте внимание на него. Чем больше Амэя в центре внимания — тем больше он сходит с ума. Отец часто говорит о нем в третьем лице. В этот раз Амэя не унимается. — А что ему понадобится? — Амэя вспоминает маму, не сводя взгляда с грубо, без старания зашитой грудной клетки трупа. — Душа? Без души тяжело будет, как маме. Только не сейчас. Только и причитает его отец, но Амэя не унимается, что да — душа и правда нужна. Без нее люди становятся... — Пожалуйста, закрой свой рот, Амэя. — Возможно доктор Норимизу ошибся с дозировкой успокоительного сегодня, просчитался. У Амэи — слишком много свободной энергии, не нужной никому. Но Амэя знает в чем дело. Он все исправит. «Душа — вот она.» — когда запертая в своей комнате мать целовала Амэю в губы во время очередного ночного визита сына, Амэе было не страшно. Просто тепло и немного щекотно, и пахло горячими, пряными духами — очередным великолепным флакончиком диковинной формы, который она разбила, чтобы вонзить осколки в свои и его руки. Потому что рисунки — это красиво, особенно когда они — алые. Прямо как все человеческие внутренности, которые он видит перед собой сейчас… И когда голый распятый мальчишеский труп останется лежать на секционном столе, оставленный всего на полчаса без присмотра, Амэя прийдет к нему, наклонившись к синим губам, что пахнут формалином и морозильной камерой, почти всегда как руки и халат его отца. — Тебе же нужна душа? — серьезно спрашивает Амэя и целует мраморное тело мальчика в распахнутый рот. — Без нее ты попадешь в ад. Без нее — вообще никуда не попадешь. Как и без поцелуев, наполненных страстью, как тело — кровью. * — Это конец. Мы закончили. — коллега помогает доктору Норимизу вынырнуть из отвратительных воспоминаний, когда сын его то и дело пытался осквернить собой и без того безобразные трупы. Все-таки наверное хорошо, что Амэе — конец. Чтобы не делал с ним Норимизу, это ни к чему бы не привело. Пусть и смерть на руках такого как Хироюки — это чудовищно (а Норимизу не сомневался, чтобы ни было, Хироюки не оставляет живых свидетелей у своих пороков), но Амэя — не человек. Не был им никогда. Наверное — Амэя всегда был именно тем, что они призвали по бездумной юности ритуалом. Амэя пришел вместо живого Сатаны уничтожить то, что все еще тлело в сердцах человечества. И все-таки работать с детьми, всегда легче, когда уходишь в себя, вспоминая что-то еще более отвратительное. Норимизу устало садится на один из стульев, принимает в руку стакан с водой, даже позабыв о перчатке, что вся в подростковой крови их пациента. Рассеянно-уставший, он переспрашивает. — Мы закончили? — Да, — подтверждают. — Далее работа за инженерами, программистами и технологами. Мы свое дело сделали. Мозг пациента извлечен, жив и функционален. Передан в нужные руки. — Михару-сама просила передать ей тело дочери. Она хотела бы попрощаться. Можно было просто закутать труп в медицинскую фольгу и переложить на секционный стол на колесах. И все. Но почему-то Норимизу разбило острое желание посмотреть в лицо мертвой Канон. Ровеснице его Амэи. Это противоречит его врачебной этике, это не то, о чем они договаривались с Михару. К тому же, вероятно красота Канон потеряет многое, когда ее прекрасные длинные волосы остались острижены. Норимизу чуть не забыл: Михару просила их собрать каждую уцелевшую прядь и отдать ей на хранение. Глупая родительская сентиментальность объяснима обыкновенной практичностью Михару: возможно, роботу Канон понадобится образец для точной имитации настоящих волос. Как не вовремя ослушалась Норимизу его верная команда. — Я… никого не оштрафую. — Говорит Норимизу. — Просто скажите честно, кто из вас обрезал коротко ее волосы? Кто погружал в наркоз до моего прихода? Почему Канон острижена под мальчика? Врачи по-прежнему не могут дать вразумительного ответа. Норимизу-сама начинает нервничать. — Вы что, с ума посходили? — он сдергивает с мертвого подросткового тела пелену и в ужасе замирает, не способный сказать ни слова. Что мы сейчас натворили? Время никогда не поворачивается вспять.