Пепел

Зайти в комнату Канон оказывается не так-то просто. Это сложнее, чем дискутировать с лучшими инженерами госпожи Михару, сложнее чем сама гипотеза о встрече с одурманенным Амэиным влиянием, но и без того непредсказуемым отцом, хуже — чем откликнуться на поиски Райзо, потому что его ребятам из клуба Хикари стало снова впервые за долгое время страшно. Все вокруг снова стало неуправляемым. Все действующие лица знают, что обязательно будет замешана Канон. Однако, никто помимо старшего Норимизу, госпожи Михару да и самого Тсунегавы понятия не имеют (или никогда не признаются себе вслух), каким образом именно Тсунегава собирается интегрировать Канон в свои планы. Даже Тамия не спрашивает. Не успеет. Пока Михару пьет виски на первом этаже своего поместья, отказываясь подниматься наверх вместе с Тсунегавой, и он не спешит войти в покои Канон, даже имея в руке ключ к ее комнате. Если подумать: сейчас он сможет сделать с ней, все что захочет, если сразу после пошлет за медиками — ввести ее в общий наркоз во имя насильственного поддержания ее жизнедеятельности до момента начала их сверхсекретной операции. Но все-таки он стучит в дверь девушки, прежде чем открыть. * Ее окружает мрак. Она такая худая, что выпадает из своей обычной одежды. Это хорошо, потому что так она похожа больше на подростка. Это и плохо, потому такая комплекция, оказывается, старит ее. Оказывается — Канон не есть идеал, если присмотреться. Ну, здравствуй, Канон. Она не поднимается с пола, словно уже мертва. Зачем-то Зэра расскажет ей. Пусть и не думает, сука, что он простил ей. Он не простит ей Дафу никогда — пускай, согласно данным, предоставленным Нико, она и за руки-то с Дафу едва ли раз-другой держалась. — Ты все-таки станешь машиной, а могла бы, знаешь, просто жить счастливо, если бы не была такой дурой. Я как-то даже на минуту подумал, что ты могла быть просто обыкновенной человеческой женой. — Его женой. Однажды. Он спускается на колени, чтобы поравняться с ней, хотя бы немного оказаться поближе. В полной темноте завешенных тяжелыми шторами окон. Зэра думает, что у нее слабая воля к жизни. В конце концов Канон не заколотили окна, она заперта всего лишь на втором этаже, и даже с учетом самого неудачного падения, она скорее всего лишь сломает себе руку. Это снова тот же трон, те же почти что игрушечные наручники для сексуальных утех, раздобытые Джейбо где-то в арсенале его отца в их дикие тринадцать, это тот же заброшенный завод на окраине города, где вариантов сбежать больше, чем шансов остаться. Но... она все так же — предпочитает остаться в бессрочном рабстве. — Знаешь, меня всегда волновало, зачем ты все-таки все это делаешь, если тебе настолько тошно, от всего что происходит вокруг тебя… Мне кажется, если ты ответишь мне на этот вопрос, я наконец-то пойму тебя. Залезу в твою красивую, но глупую голову. взломаю ее код Тсунегава снимает с ее плеч легкую блузку. Медленно. Пробуя на вкус волнение каждой секунды. У Канон ледяные ключицы. Она смотрит прямо на него. И ненавидит. Конечно же, молча, как истинная мученица веры Христа презирала бы демона, что пытается овладеть ей, пока бог над ее святой головой — нем. — О, да, разумеется! У человека этот вид слабости (тот, которым ты, Канон, владеешь в совершенстве) называется гордостью. Но лучше бы — гордыня, та, которая смертный грех. Так было бы правдивей. На самом деле тебе просто хочется быть лучше чем я, правда? Твоя красота увяла бы годы спустя, а мой гений — только начнет набирать обороты вечной славы. Правда? — Тсунегава смеется, нащупывая под ее юбкой резинку трусов, стягивая ее белье, не сталкиваясь ни с толикой сопротивления. Канон молча смотрит на него пусто, внимательно, и у нее нет вопросов. Только ответы. Она голая перед ним и не боится своей наготы. Она могла бы высмеять его за то, что единственное, что пришло ему в голову, — это трахнуть ее перед тем, как убить, и это позволяет ему стать точной копией обыкновенного серийного маньяка, а не тем, чем он себя возомнил. Она снова готова пожертвовать собой, и даже почти не дергается, когда он уже смелее, стягивает с нее, через голову, как с ребенка, последнюю защиту: исподнюю просвечивающуюся шелковую комбинацию. — Ты думаешь, что я тебя — ненавижу, но это — не так. Она начинает. И он хватает каждое ее слово с жадностью голодающего, пусть минуту назад оскорблял со всей страстью признаний, ему совсем не свойственной. Она продолжает. — Все, что я хотела успеть, я — успела. И пусть мне удалось лишь скользнуть взглядом по тому, что есть счастье, именно это и делает мое счастье настолько настоящим. — Она даже улыбается. — Мне не нужно большего, Зэра. Чтобы ты сейчас не сделал со мной, тебе не удастся сделать это лучше чем сделал бы Личи, или — Дафу. Или, — Канон ударяет прицельно, не целясь, говоря такие страшные слова, — кто-угодно, с кем бы я предпочла переспать. — Внезапно она говорит совсем как взрослая женщина, прекрасно понимающая, давление на какие болевые точки уничтожит его, убьет с одного удара. — Я бы переспала с Дафу, с Канедой, с Яковом или Райзо. Я бы пошла на свидание с Тамией или Дентаку. Я бы даже поиграла в этот психопатический театр с Норимизу Амэей… Но я никогда бы на свете… Ни в какой реальности… Не выбрала бы тебя. Хироюки Тсунегава. Даже если ты — Зэра. Даже если ты заменишь все, что можешь, во мне на машинную автоматику, убедив мою мать что то, что ты делаешь — это не убийство меня, а мое спасение. Даже если моря осушатся. Свинцовые небеса Кейко упадут на землю. А мы с тобой останемся последними на свете людьми, я не выберу тебя, Тсунегава. Не выберу никогда. * Зэра не может издать даже стона. Так это страшно, невыносимо, больно. И не одна доступная ему месть не перекроет кровавые раны от этих, ее ударов. Да. Он знает, что Канон вскоре перестанет быть собой. Да. Он сам, сам займется перезагрузкой ее мозга и сотрет ее память. Даже сделает это дважды — чтобы наверняка. И тогда ее взаимность будет зависеть только от компьютерных, подконтрольных Тсунегаве алгоритмов. "Все... — он утешает себя, как ребенок, которого сбили с ног. — Все под контролем." Однако, почему его эрекция так бескомпромиссно упала, когда единственный человек на этой отвратительной взрослой земле, которого он так любит, лежит перед ним безоружный и голый, а он нависает сверху. Всесильный и обладающий всеми оружиями поломать ее. Не работающий член — это полбеды. Что хуже — болит сердце. Адски, невыносимо, больно, вечно. Хочется не существовать. Можно задушить ее, Канон, ударить наотмашь. Схватить за волосы одной рукой, а трахнуть — второй. Как обычно, по классике, и наконец-то, как она не позволила бы ему никогда — в задницу. Ибо… как эта глупая, бездарная сука смеет говорить ему такие слова? — Но я... люблю тебя, Канон. — Он жалко приникает к ее шее, падая на Канон сверху, вжимая ее в пол, так чтоб она никуда не сбежала под его весом. — Почему? Скажи, почему так? Почему — не я? Кажется, она чувствует на своей коже что-то влажное. Она точно знает: это не поцелуи. И он не прокусит ее сонную артерию. Он труслив и брезглив. Это — слезы. Это первые его слезы. Она улыбается. * — Все просто. Потому что я не хочу, Зэра. Потому что я не люблю тебя. — Она не двигается, когда он пытается судорожно ее прижать к себе, его руки хаотично хватают ее — будто она последнее, за что можно удержаться, а он — над самой пропастью. Один. В абсолютной темноте неизвестности. Это — хуже чем смерть, ибо пустота нелюбви потребует жить в ней вечно, как в вакууме космоса. Эта вечность не закончится никогда, в отличии от всего остального на Земле, конечного, смертного. — Но ты можешь убить меня, Тсунегава, можешь трахнуть, а можешь — сделать машиной, как ты хотел, или все это сразу. Выбирай. Он сам поражается своим словам, которые больше не подвластны ему. — Нет. Не хочу. Ничего из этого, Канон. Давай, давай переиграем партию, что ли? Как глупо, жалко, ничтожно. Его бы бросили все, кто ранее молился ему, увидев великого Зэру таким сейчас. Он пытается целовать Канон, и что хуже всего, она даже его не отталкивает, позволяя ему делать все, что он делал всегда с ней, когда они оставались наедине. Она даже позволяет ему засунуть пальцы в ее абсолютно сухое нутро, вот так бесцеремонно, без всех этих чопорных прелюдий из потусторонних идеологий о грядущей его всемирной власти и прочей чуши, которая в равной степени ей смешна и пугает ее. Без синих отметин его укусов и сильных поцелуев, которые он оставлял на тех частях ее тела, которые традиционно считались чувствительными у женщин. Но никогда — у Канон. Он шепчет что-то, теряя свою голову, целует Канон в губы, и она послушно открывает свой холодный рот. * Он умоляет ее сам. Он сходит с ума. Это происходит с ним впервые в жизни, и только потому что никто не видит. Он хочет использовать свой последний из возможных шансов сделать ее своей. — Давай сбежим. Я позволю сбежать, если ты будешь со мной. К черту всех. В черту деньги. К дьяволу — твою мать и и моего отца. К дьяволу — клуб Хикари. Я придумаю что-нибудь, чтобы мы не нуждались. Плевать на все. — Я хотела сбежать, Зэра, — она говорит, и он отстраняется, надеясь, надеясь — на невозможные перемены. Он пытается поймать ее взгляд, найти в нем хоть что-то. — Это случалось всякий раз, как я видела способное на побег существо. Но ты, Тсунегава, ты не сбежишь из Кейко. Ты ждешь, когда я раздвину перед тобой ноги. А потом мы — вернемся обратно. А даже если нет — я оставлю тебя, как только мы затеряемся среди людей, и ты перестанешь представлять для кого-либо реальную угрозу. «Так что — да, вернемся к началу, — Канон закрывает глаза, будто готова к этому даже сейчас. — Ты можешь меня убить.» * У него все никак не встанет, хотя на пальцах своих он уже чувствует ее горячую кровь. Он порвал что-то внутри Канон, и это должно взбудоражить его. Но нет. Почему-что сейчас этого не происходит. Шах и мат, Зэра. Рука издает вульгарно хлюпающий звук, когда он выходит из Канон. И кажется, что он увяз в страшной болотной грязи. Как последний хам он вытирает пальцы о ее щеку. О ее черные, шелковые волосы. Хоть как-то заставить ее почувствовать хоть что-то. Хоть ненависть. Презрение. Хоть что-то. Но только не эту — космически пустую, безграничную Нелюбовь. Вторая его рука вытирает успевшие остыть собственные слезы со смертельно бледного лица. — В таком случае, я обещаю тебе, что ты никогда не найдешь покоя. Ты проживешь отвратительно жалкую, пустую жизнь. Клянусь. Она поворачивается на бок, поджимая обнаженные ноги к нагой груди, только когда слышит, как удаляются в коридорах ее дома его звучные шаги. Она знает, что мама не придет на помощь. Не придет никто. И она не позовет. Как обычно — не произойдет чуда, и даже — чего-либо примечательного. Хотя… На ее губах застывает мягкая улыбка. Канон пытается заснуть. И ей удается. Впервые за долгое время — по-детски крепко. *** Приходится блуждать слишком долго по городу, прежде чем Тсунегава отыщет дом Нико. Почему-то Тсунегава и не думал, что Нико живет настолько бедно. Среди самой низшей касты местных неудачников — обросший густым налетом сажи и пепла микрорайон без единого символического оазиса зелени или чистого неба над головой, едва ли не поравнялся в высоте тусклыми крышами с выхлопными трубами одного из заводов Михару. Черный дым сливался с сизыми облаками, и все здешние хозяйки держали окна едва ли не заколоченными: уж лучше им не видеть света, чем ежесекундно становиться свидетелями абсолютной тьмы, что они выбрали своим слабым и жалким бездействием. Покорным молчанием смирением с собственной судьбой. Тсунегава не знает, что ждет его завтра, хотя грядущая операция по внедрению в робота человеческого мозга расписана в его ежедневнике с точностью до минуты. А дальше что… Тсунегава не знает. Наверное, будущее знает лишь один человек на этой планете — и он должен, обязан быть уже мертв. Амэя Норимизу. Хироюки Тсунегава-старший вряд ли простит Джейбо то, что тот сделал. Его отец вряд ли не заметил, просчитался. В противном случае, это не его отец. Впервые за долгое время Тсунегава представил Джейбо. Слишком четко, слишком рядом. Сейчас Джейбо достал скальпель и хаотично бросился убивать, ни думая ни о чем, кроме красоты разделенного ими момента. Он был хорошим любовником. Думает Тсунегава. Амэя знал когда надо и как, и почему так страшен бывает отказ. Амэя был так похож на женщину до известного момента полового созревания. Он говорил Тсунегаве, когда им было еще тринадцать, когда спрятавшись рощах личи, на севере от Кейко, они пытались разглядеть свое нечитаемые будущее в небесах. Они лежали голые. Потому что только что трахались. Так эту имитацию всего сакрального называл Амэя. Хотя он только отсасывал своему Зэре, входил в него языком, когда оргазм Тсунегаву накрывал так, что у него не получалось сказать жестокое «нет» тому что Зэра счел бы отвратительным. Их члены касались друг друга, вымоченные в сперме и меде личи. Чертова бесплотная взаимная мастурбация. Так сокрушался внутри себя Тсунегава, хотя это было до безумия гармонично: рука Амэи умело скользящая по их прижатым друг к другу членам. Кажется, что он ни хрена не читает из тех классических, ударяющих в голову натурализмом бытия трудов литературы, о которых говорит Зэра. В которых находит свои извращения. Но Амэя обойдется без поступательных движений логики. У него такая богатая фантазия сама по себе. Он смотрел в небеса, и тем же взглядом — на Зэру. Как на бога. — А если я возьму скальпель, — предлагал Амэя, не дрогнув в голосе, — и отрежу то, что делает меня парнем. Тогда я перестану им быть? — Тогда, — устало отзывался тринадцатилетний, только вкусивший абсолютную власть Тсунегава. — Тогда ты истечешь кровью и умрешь. Это глупо, потому что у тебя все еще есть целый год этого прекрасного полу-женского тела. Амэя плачет ему в плечо, вместо того, чтобы рассуждать о будущем, которого не будет. Он знает, что должен помнить заповедь о том, что вечности не существует. А она, как назло, имеет место быть. Имя ей нелюбовь. Почему-то Зэра только сейчас понимает, что Амэя, почти такой же тринадцати-четырнадцатилетний, полгода тому оказался запертым в квартире очень жуткого, взрослого человека, с которым и сам Тсунегава даже во времена доверчивого, бездумного детства пытался никогда не оказываться рядом дольше чем на несколько минут. Отец никогда ничего такого не делал и не говорил, не кричал и не подымал на них с братом руку, но во всей его безлично-ледяной, бесцветной фигуре всегда было что-то такое, что навевало понимание на каком-то абсолютно животном, подсознательном уровне: однажды, он может просто взять в руки служебное оружие, и застрелить их дома всех, по очереди. Мать, брата, а затем, на десерт, Тсунегаву-младшего. Тяжело представить, как дешевый Амэин цирк способен расслабить кого-то вроде Хироюки Тсунегавы-старшего. Если только Амэя не сыграл в настоящую любовь, интегрируя в свое показательное, истеричное заламывание рук и громкие театральные слова сделанные на совесть глубокие минеты. Полгода. Полгода ада на земле. Тсунегава думает, что если бы рискнул вытащить Амэю из отцовского плена, то, несомненно, вырос бы в глазах Канон. Никогда не говори никогда, Канон. * У него осталась последняя развилка дороги, повернув на которой вспять, он все еще может отказаться от всего, вооружиться хотя бы бритвой и направиться домой к отцу. Он думает о том, что так и не узнал, что хотел сказать ему Амэя, говоря с ним последний раз. Наверное, то же самое, что сказала бы ему Канон. То же самое, или абсолютно противоположное. Туман в Кейко — такая редкость. Особенно в эту пору весной. Может, это что-то свыше наконец-то хочет помочь. Тсунегава не верит, не верит. Такого не бывает: счастливых случайностей. Тсунегава опирается на фонарный столб выглядывающих из молочно плотного воздуха, и сознание рисует ему удивительные картины, которые никогда не произойдут. По лбу стекают капли тяжелого холодного пота. Тсунегава представляет как направляется домой к отцу, в завещанную ему квартиру, под предлогом, что хочет получить свои ключи раньше, чем им с братом их передала бы мать. Отец поймет такой поступок и усмехнется: такая простая практичность слишком похожа на него самого. Все это чтобы Тсунегаве ни с кем не делить свою выстраданную недвижимость в элитной высотке. Это что-то на темном языке человеческой подлости, которым они оба, сын и отец, владеют лучше всех на планете. Отец отвернется к ящикам шкафа, чтобы достать подготовленную для Тсунегавы заранее копию ключа, и Тсунегава полоснет сонную артерию старшего Хироюки ножом или бритвой, под тем углом как учил его когда-то Амэя, когда показывал, как легко, в один удар можно унести с собой очередную, любую человеческую жизнь… Единственная проблема: у Тсунегавы-младшего по локоть в крови будут собственные руки. Сейчас они без перчаток, обыкновенные, человеческие, белые пальцы, и если он вытянет их вперед, перед собой, то их почти что сожрет туман. А потом. Тсунегава задумывается, наворачивая еще один бесполезный круг, словно он прогуливает школьный урок и ему двенадцать, и впереди еще целая бесконечная жизнь. Что же делать потом? Снова они сделают выбор. Канон не выберет его, а он не выберет Амэю. Но что если и Амэя... его не выберет. Дорога не в стороны, а вперед — кажется невозможной. Ноги Тсунегавы слабы, но они будто бы принимают единственно верное решение за его гениальный мозг. Они несут его к Нико. Завтра ответственный день, и он не может по-другому. Ему страшно, и нужно что-то сделать с этим. Он спотыкается несколько раз, потому что иногда, время от времени, запотевают стекла его очков, и он почти ничего не видит. * Наконец, Зэра находит нужный четырехзначный номер квартиры в убогом рабочем человейнике, и весь калейдоскоп отвратительных ощущений нищего человеческого бытия, что сопровождал его на пути к обители Нико помогает ему вынырнуть из одной трясины в другую — ту, где можно ухватиться за реальность и шансы выжить. Лабиринты бесконечных коридоров не имеют конца и тянутся змеями с одинаковыми внутренностями, дверьми и пыльных вентиляционных прорезей, все что разнится: это лишь пластиковая вывеска с номерами вместо фамилии этих нищих, несчастных людей. Тсунегава даже не спрашивает себя: куда Нико девал все свои зарплаты? Почему получив от Тсунегавы корпоративный бонус за убийство Дафу и ту интригу с зеркалом и Амэей, что должна была его поломать, Нико никак не возжелал хоть немного подняться над тем, что имеет. Почему не бросил свою безнадежную должность на заводе? Почему? Нико же вопросов задавать не умеет. Нико узнает своего Зэру по походке — и стучать не нужно. Его женщина, Лилико, и мать чересчур хмельны, и неожиданным для Нико командным ревом он прогонит их прочь. «Вон пошли.» И Нико затянет в нутро своей убогой, пропитанной плесенью и парами спирта, квартиры то единственное, что имеет значение. Благодаря Зэре Нико выучил главную истину: когда человека охватывает шок — он проглотит что-угодно. Вот и минуту назад, мать и Лилико, его, как бы сказать, девушка, пьяно хохоча и раскидывая на столе засаленные игральные карты, не обращали никакого внимания на своего единственного мужчину в доме, что жаждал бы слиться серым бетоном ледяных стен и пережить этот вечер быстрее самым безучастным его свидетелем, слепым и глухим. Как предмет интерьера. И вот теперь эти женщины и правда с недоумением выметаются за дверь, будто пыль и грязь, собираются золой у стен, с опустошенными плохим алкоголем мыслями, не в силах произнести что-нибудь внятное. Они опоздают с выяснением отношений, ведь Нико забирает этого высокого, хорошо одетого юношу внутрь их квартиры, закрываясь с ним изнутри. * Нико ждал этой минуты вечность, с той минуты как попал в клуб Хикари и признал в Зэре гения. И совсем скоро — бога. И удивительно, дождался, и именно так и говорил ему Джейбо. Как давно это было. «Он — твой, если подловишь его, когда он упадет лицом вниз. Это — мой подарок тебе.» Почему-то Джейбо не жаль дарить Нико такие подарки. Он вообще оказывается человеком на редкость щедрым. Каким-то образом Нико знает, зачем Зэра пришел к нему, хотя сам же и приказал этим вечером своему клубу уснуть пораньше да покрепче, чтобы с самого утра, чуть поднимется солнце, и они были в лабораториях Михару бодрые и собранные, словно готовые к последнему бою солдаты. Они с Тсунегавой долго молчат, и грохот женских кулаков по хлипким дверям для них — пустой звук, белый шум. Нико не решится открыть рот, пока Зэра не заговорит: — Скажи, почему ты не убил Амэю, хотя мог? Так удивительно, когда Зэра называет Джейбо по имени. — Вы не приказывали. Сказали, что он сам может выбирать… жить ему или же сдохнуть. — Но и ты мог выбрать, да? — Я виноват? — Нико бросает в холодный пот, как в старые добрые времена. — Мне вернуться и убить его, прямо сейчас? Вы… ты приказываешь? Тсунегава усмехается. — Нет. Ты не сможешь, прикажи я тебе сто раз. А Нико не отрицая, опускает глаза. Он лепечет, что может попытаться, что у него еще может получиться. Впервые в жизни, однако, ему хочется… спросить о награде. Потому что Амэя… Амэя… это — другое. И его жизнь — словно стоит дороже чем все остальные. Тсунегава понимает все без слов. На это он и Зэра. И потому не спрашивает о том, что Нико не сможет сделать, или то что обойдется Тсунегаве слишком дорого. Это так смешно и очевидно одновременно: верность — не безгранична. Именно так обстоят дела у взрослых. Границы существует всегда. Во всем, кроме нелюбви. Осознание этого делает Тсунегаве снова немного больно, однако, благо, он пришел сюда не за этим. Не за взрослыми выводами, не за мыслями вообще. — Покажи, что ты делал с ним. Ты ведь делал. Наверняка. — Тсунегава едва ли не прижимается к Нико вплотную. Дыхание его сбилось, а руки, тянущиеся к Нико, мелко подрагивают. Зэра спрашивает и хочет знать ответы. — Почему ты решил оставить его живым? Покажи… что помогло тебе выжить самому. Нико не отрывает взгляда от пуговиц форменного кителя старшей школы, которые ловко и медленно вынимают из петель Зэрины пальцы — одна за одной. Зэра уже не ходит в школу. Школа закончилась вчера. Боги. Он подготовился так именно для Нико. У Нико захватывает дыхание как на дикой карусели. У него спазмом единой боли схватывает все: обгоревшую кожу, несуществующий в зарубцованной глазнице глаз тоже отдает фантомом пульсации. Им будто бы снова тринадцать. И Нико только назначили айнс. Впереди лето и целый год счастливого, вечного Хикари клуба. Амэя — все еще первый враг. А Зэра… абсолют, который не ошибается. Нико хочет снова напиться этим, захмелеть, обезуметь. Не получается. Теперь Нико сносит голову другое безумие. И оно — взрослое. Понятное. Простое. Как инстинкт — и не более. — Прикажешь — как резко, внезапно, они с Зэрой наконец переходят на ты, — скажи только, и я убью всех. А ты… убежишь со своей богатой девкой куда пожелаешь. К Зэре удается прикоснуться всем телом, положить одну руку на его член, а второй прижать к себе, за талию, слишком, недопустимо близко, и все же, не удушая его собой. Зэра улыбнется краями бескровных губ. Можно. На большее Нико не осмелится, и двигать рукой по его раскаленной длине он попытается как можно невесомей — потому что Зэра не любит мужчин, и Нико знает об этом. Но и женщиной он быть не может. В любом случае, касаться Зэры кажется так же естественно как трогать самого себя. Изучая, думая о чем-то абстрактном, и в то же время все глубже проникая в себя с каждым новым влажным толчком в собственную руку. В которую, к слову, Зэра сам плюет. «Черт побери, как он может быть таким обыкновенным, и в то же время — собой, Зэрой?» Амэя был не таким. Он плакал и смеялся, орал и замирал. Как будто умрет в следующую секунду, и ему надо успеть побывать абсолютно всем. Всего за одну жизнь. Нико признается себе во грехе. Он понимает, что внутри своей головы почему-то ожидал о Зэры каких-то полуязыческих, Амэиных проявлений. Наверное, именно это взрослые называют той самой изменой. * Нико не станет напоминать о себе в который раз, он и так получил в руки вселенную — всего на несколько остервенелых, благословленных минут. Этого уже достаточно, чтобы прожить жизнь не зря, для того чтобы умереть даже завтра — когда они завершат свою единственно важную работу, с которой не сравнится ничто на этой планете. Как и ожидалось — Зэра закрывает глаза и подается вперед лишь обнаженными бедрами, навстречу руке Нико. Нико не нужно себя касаться, чтобы понять: он уже с первой минуты пережил все. Зэра кусает его пальцы до крови, и в этом есть что-то дикое. Безумное. Чужое. Не Зэрино. Не императорское. Шлюшье. Амэино. То что нужно им обоим сейчас, чтобы разрядится, и как-то пережить ожидание завтра. Внутри брюк разливается собственное тепло, и это впервые, когда оргазм продолжается так долго, ибо блуждать свободной рукой в волосах Зэры, а затем обводить пальцами линии его челюсти, шеи, плеча — уже совсем взрослого, окрепшего, мужского... Нико не выдерживает во второй раз — так ни разу себя не коснувшись. Иногда они закрывают глаза, думая о своем. Иногда смотрят друг на друга глазами широко открытыми: Нико — на свою мечту, что сбылась слишком поздно, но все же… Зэра — на последнего преданного ему на этой земле человека. И все же преданного — до костей, но не до бесконечности. Они тяжело дышат в плечи друг друга, понимая, что не зайдут дальше. Но и этого, благо, достаточно, чтобы не сойти с ума. Тсунегава не был бы Зэрой, если бы не прошептал: — Убивай ради меня. Убивай кого-угодно. Не имеет значения — кого. Ты поймешь, что это значит. Я знаю. * — Да мы сейчас полицию вызовем! Что к черту происходит, Ишикава-кун! — орут женщины в метровой близости, в благословленном отдалении бетонной стены, и их отвратительные высокие крики долетают до него осколками разорванной мины сквозь проемы входной двери. Затем последует речитатив матери, что она всегда была уверена, в том, что рано или поздно Ишикава пойдет камнем на самое дно. Что на этот раз? Наркотики? Ведь зачем еще такой красивой наружности юноша, в такой новой и чистой одежде, маскируясь под школьника старших классов, навещает дом вроде того, что у них? — Ишикава! Зэра открывает глаза, и вновь становится тем, к кому Нико не смеет дотронуться и пальцев пальцем — лишь по касательной — как икону по золоченной раме. И то что сейчас рука Нико вся измазана эссенцией святого императорского желания — он вспомнит потом, когда это можно будет выпить, слизать с собственных пальцев, опьянеть как от несуществующего в природе самого крепкого алкоголя, на тысячу живых процентов. Боги. Еще год назад Нико попробовал бы это — и погиб. А сейчас — остается жив. И это на порядок сложнее. Нико хочет сказать Зэре, что они смогут. Завтра они создадут бога, дьявола, или уничтожат весь мир, опровергнув горизонты любой сверхъественной силы — все как пожелает Зэра. Однако, император, взгляд которого снова привычно похолодел, лишь растворившись в своем обычном вдумчивом молчании, поправил очки на переносице, да распрямил на себе складки костюма костюма. Зэра более не нуждается ни в одном его слове. — Операция завтра на восемь, айнс. Убедись, что среди нас нет дезертиров. И Нико вздрагивает. Дезертиры все. Кроме, наверное, разве что него самого. И наблюдающего за всем издалека Норимизу Амэи. Дезертиры — все. И на прощание Нико проводит пальцами удаляющийся во тьме распахнутого окна силуэт своего императора, растворяющегося как фигурку из хрупкого сахара, растаявшего в глубине Кейко, Нико обводит, крестит, гладит уже почти не существующий пунктирный рисунок в воздухе, будто коллекционного фарфорового солдатика, который никогда не проигрывает. И по мере того как образ его все хуже разглядеть, Зэра, его Зэра (да, теперь Нико может честно сказать об этом, назвать правдой) с каждым шагом прочь кажется все моложе, мягче, меньше. * Во взрослую жизнь вернуться так безнадежно трудно, хотя, кажется, что бы не случилось, они с Зэрой ее и не покидали. Реальность Нико ужасна. От нее хочется блевать кровью. В отличии от Зэры, Нико не вернется в свои сверхсекретные лаборатории или к самой красивой в этом городе девушке, которую Тсунегава все еще называет своей. Нико не сможет как Амэя быть прикованным к чужой кровати настоящими полицейскими наручниками, делая вид, как полугодие полу-добровольного рабства позволяет чему-то внутри него эволюционировать до новой стадии безумия. У Нико нет лица ангела и души Сатаны. У Нико — ничего нет. За спиной орет мать Ишикавы и его, без пяти минут, невеста Лилико, отвратительно пошлая девчонка, которую он подобрал на заводе. Они думают, что Нико снова во что-то ввязался, и этот интеллигентный молодой господин наверняка продал ему что-то запрещенное. Они видят его растрепанный, дикий вид, влажное, белесое пятно на его домашних брюках: «Да, точно, ты уже под кайфом!» Почему-то рукоять кухонного ножа, которым Ишикава обыкновенно очищал фрукты личи от кожуры, так легко ложится прямо в руку. И дальше — сквозь пелену зашторенного слезами подрагивающего взгляда — не хочется видеть больше ничего. И это — хорошо.