Пепел

Добираться к боссу в такую рань отвратительно. Даже в этой дыре, в этом богом забытом Кейко, бывает час пик. Тем более на пути к расположенном в самом центре жалкому островку элитных многоэтажек. Такие пробки из дешевых и старых, подержанных автомобилей с редко выглядывающими из их стройных серых и безликих рядов фурами, и автомобилями поприличней да поскладней, принадлежащих то ли представителям нездешнего, большого капитала, то ли кому-то из местной верхушки — никак не позволяют оказаться в пункте назначения вовремя. — Нам придется оставить машину прямо на обочине, чтобы успеть? — Верно, выбора нет. А на ходу и костюмы измять. И пролить на себя утренний кофе — несуразный мутный кипяток в одноразовом стаканчике. Да и пылью этой в придачу надышаться, пеплом от углей, парами раскаленной до предела стали. Но и это — совсем неважно... Ведь босс не терпит двух вещей: опозданий и предательства. Вот что напоминает агенту Хаку его младший коллега Каору. Как и всякий подмастерье он пытается побыстрее научиться премудростям корпоративных, светских диалогов, выдающих тебя за более опытного человека, но получается у него невпопад. Но он пытается. Ловко, почти не имея шанса выронить он ловит ключи от автомобиля, который им приходится припарковать за несколько кварталов от элитных новостроек, в одной из которых обитает босс. — Зачем нам бежать, словно у нас горят пятки? Это же всего лишь три минуты! Ничто, в масштабе того что мы делаем для него. Что там какие-то сто двадцать или двести жалких секунд по сравнению с тем, что мы нарушаем действующее законодательство десятки раз в день, изощряясь в эффективности метода. И если совсем просто — мы ведь убиваем для нашего босса. Что может быть важнее? Одного взгляда Хаку-семпая достаточно, чтобы Каору проглотил свой язык. Такое впечатление, что от их дисциплины зависит не премия, а жизнь. И все-таки то что они делали в Кейко не сравнимо ни с чем что они делали до этого. Босс перестал казаться чем-то обезличенным. Оказалось, у босса есть семья. Дети. Были. Были — до этого самого утра. На их плечи не была возложенная полная ответственность за каждое указание. Однако, они останутся единственными из агентов отдела господина Хироюки, зная, что стало с его старшим, любимым ребенком, нечеловечески талантливым, уже знаменитым на всю префектуру юношей Тсунегавой. — Дьявол меня побери. — До сих пор не может отойти агент Каору, пока Хаку уверенно, не задумываясь нажимает на нужную кнопку в лифте. — Ты уверен, что мы правильно поняли его задание? Живой человек вообще способен на такие приказы? Хаку-семпай вновь обрывает его. Подобно фанатику культа или просто слишком старому, привыкшему ко всему и всякому адепту, у него слишком быстро формируются рациональные ответы на все вопросы справедливо рационального неверия окружающих (порой ему самому не верится, что ему всего двадцать пять — а количество убитых, или подставленных им под криминальную статью людей превышает цифру его возраста вдвое). — Приказ господина был разумен. — То есть, иными словами, приказы босса не разумными не бывают. — Хироюки Тсунегава-младший был опасен. Они удивительно быстро попадают на нужный этаж. Кровь бьет, стучит набатом в виски слишком расстановочно, сильно. Будто они в другом измерении: все так страшно внутри этих стен, будто в них скрывается что-то бесконечно, концентрировано черное, подобное сгоревшей небесной звезде, а внешне — в интерьере, все — бесконечно белое, слепящее, чистое. Будто они и не в Кейко вовсе. Вот бы напиться в ноль этой ночью, и выспаться наконец. Чтоб не сойти с ума от контрастов всех этих и многих других противоречий, Каору пытается найти аналогию происходящему в мире более понятном: мире страниц и картинок. Что-то школьное, детское. — Чувствую себя кем-то из свиты Воланда из булгаковского «Мастера». Знаешь, там тоже был проклятый дом, волею демонов пропадали люди. И всякое такое... * — Меньше читай. Тебе не поможет. Не спасет. Босс не одобряет публикации, что не касаются материалов дела. — приказывает ему коллега постарше, и приказывает вовремя. Ибо двери открываются еще до того, как они успели сказать хоть что-то, что выдало бы в них фатальный намек на идеологическое несогласие с происходящим. До того как они, кто-либо из них, успел нажать пальцем на дверной звонок. Дверь отворил мальчик. Юноша. Совсем не похожий на то раболепие, что так нравилось боссу, но по слухам, этот юноша провел в плену элитных апартаментов неполный учебный год. Босс, безусловно, имел право на многое. Но их, своих верных опричников, никогда не оставлял в обиде. Все, что вы похоронили по документам, но умудрились оставить физически живым, — безраздельно ваше, как вещь. Это факт. Это закон. Любая женщина или мальчик — ваши, если подойти к делу с умом, юридически грамотно. Но с этим мальчишкой — дела обстояли неуловимо иначе. И это сквозило в каждом его движении, будто бы демонстративным, каждой эмоции, скользящей на ярком, женственном лице, которая говорила громче всяких слов. По слухам, что только не происходило с Амэей Норимизу в этом плену. Его только разве что не расчленили и не сожрали живьем. Тем более, если углубиться в то, что о нем судачили в Кейко, выбора он их боссу бы и не оставил. Глупая, жестокая, красивая, бесполая игрушка для развлечений. Сын опального хирурга, которому грозит пожизненный срок, а лучше бы — смертная казнь. Мальчик-садист, о котором никто не будет плакать или скучать. Сын безумной богатой матери, запертой в лабиринтах вульгарно богатого дома. Звучит складно для прихоти. Удивляло, только одно. Обычно в воспитательных целях, босс всегда оставлял кусок пирога своему верному племени до того, как закопать кости. Но тут — Норимизу Амэя собственной персоной, красивый как принц, слетевших с волшебных иллюстраций сказок для мечтательных девушек, одетый в новые, по столичной моде, но сдержанные, темные одежды… Он приглашает опричников-следователей внутрь, словно в курсе всего. Словно и сам он — не раб и не кукла, а первооснова всего происходящего здесь. Он не выглядит безумным или одержимым демонами. Он выглядит как кто-то кто останется править их боссом долгие, несчастные для всех, кроме него самого годы. Амэя владеет собой, как не владеет своими жизнями никто из них. Он держится прямо, иронично, на его снежно белых скулах играет нежный весенний румянец. Он — теперь все. — У вас была еще минута. — От его белозубой улыбки в обрамлении нежных губ цвета пепельной розы можно сойти с ума. Женская. Детская. Жестокая, взрослая. В равной мере принадлежащая, словно напополам, ангелу и убийце. Наверное, босса можно понять. — Проходите скорее. Мой господин ждет. «Дьявол его подери.» Мой господин. Последний полукивок-полушепот на ухо семпаю Хаку — агент Каору в ужасе. За недолгие но запоминающиеся годы на службе у своего босса они научились перебрасываться взглядами, когда озвучивать мысли нельзя. Будто им и в самом деле в спину дышат дула автоматов Сталинских НКВдистов. «Значит, эта шлюха смогла? То-то господин днями и нехотя выходил на связь, а вектор его приказов становился вольней и непредсказуемей с каждый днем.» Старший товарищ ответил также — выразительно и громко, глазами. «Поберегись. Это — не шлюха. Не приведи тебя боги заулыбаться об этом вслух.» Послушно и поспешно они разулись на пороге. Босоногий Амэя ускользнул в глубину комнат, даже не задумываясь о том, как факт его существования, положения, статуса оценят эти люди из жизни его господина. * Когда молодые агенты предстали перед рабочим столом господина, Амэя уже расположился у его ног. Голова юноши изредка склонялась ко взрослым коленям Хироюки-самы, но в этом жесте не было трепета подневольного слуги, выпрашивающего милость. Игры любимого господином домашнего питомца — тоже не было в этом. Все в поведении Амэи было новым совершенно, и какой-то странной логикой дополняло это образ господина, склонившегося над бумагами письменной отчетности, принесенной его верными помощниками. Как рушило это понятие структуры и беспредела одновременно — любой ход фигур извне будет опрометчивым. Вороные волосы юноши касались тыльной стороны ладони господина, словно приглашая к игре и шутливому насилию, намотать на взрослые пальцы длиные пряди, когда Амэя одними губами спросил о чем-то, подлезая то ли змеем, то ли кошкой, совсем близко, заныривая под господскую руку. Босс кивнул, беззвучно отвечая, так чтобы слышал только его красивый мальчик, улыбнувшись так, как не улыбался никогда на памяти своих адептов, почти что чувственно и по-человечески тепло, и молодые агенты с ужасом переглянулись. Что же это будет? Словно отвечая на их вопрос, Амэя устроился на колене господина Хироюки, откидываясь вместе с ним в кресле, положил голову ему на плечо, а тем временем не отрывал глаз от изучающих его агентов. Немыслимо, недопустимо. Разумеется, они доверенные агенты не могли не знать об интересе их господина к юношам (портить жизнь молодым девушкам — он парадоксально, принципиально считал неравноценно отвратительным, недопустимым — словно девушек он оставлял без шанса на спасение). Однако, все что оставалось плотского, человеческого в господине Хироюки, тот традиционно прятал за плотно закрытыми дверьми, не оставляя в головах подчиненных и намека на развитие мысли, чем он горит внутри. Как же он может оказаться на самом деле не бесполым функционером идеальной экосистемы, созданной им самим, а обыкновенным живым мужчиной? А сейчас… он едва ли не спит с этим мальчишкой на их глазах, позволяет ему виться плющом вокруг себя, расстегивать ловкими пальцами верхние пуговицы рубашки. Когда Амэя едва ли не с нажимом наступает на известные грани, Хироюки отрезвляет его: «Перестань, Амэя. Возьми себя в руки. Еще не время.» И — проклятье — даже это не звучит из его уст как угроза. Агент Хаку на правах старшего, прокашлявшись, решает начать с самого сложного, берет на себя ответственность сказать отвратительную некрасивую правду. — План исполнен, господин старший следователь. И тем не менее, ни в личных вещах юного Тсунегавы, ни в квартире его матери мы так и не нашли записи Маюри, господин. Инспектор Хироюки поднял на них свои ужасающе холодные, ничего не выражающие черные глаза. Стекла его очков блеснули льдами. — Вы ослушались? Агент Хаку словно язык проглотил, однако, его младший товарищ успел поднакопить смелости за эти ужасающие минуты. Теперь его звездный час или время спасать и геройствовать — что именно он сейчас делает, он решит потом. — Вы приказали помочь Тсунегаве-куну успешно завершить начатое, что мы и выполнили, господин! — агент Каору вытянулся в струну, как рапортующий перед диктатором бесправный солдат. — Он станет венцом собственного проекта. * Никто не видел лица Амэи, потому как он спрятал всю свою боль, уткнувшись носом в шею господина. И все же он вздрогнул. Резко, всем телом. По старой памяти. Как помешанный, словно испугавшись выпустить из рук то, что едва ли не цепями приковано к нему, едва ли не гвоздями прибито к его собственному телу, инспектор Хироюки лихорадочно прижал юношу к себе свободной от документов рукой. — Тише. Тише. Не бойся. Конечно, он жив, ты сам знаешь. Просто совсем по-другому. Не так как мы с тобой. Он — больше не человек. Если мой сын и правда гений, то сегодня он станет богом. Амэя знал, что просчитался. Это было нарушением всего — звонить. У него не было ни единственного шанса, ни одного аргумента выстоять перед игрой Хироюки, отвечая за то что он пожелал услышать голос Зэры, Тсунегавы-младшего. Хотел ли Амэя уничтожить Зэру сам? А лучше чужими руками, и так чтобы убивали за него? Во имя него. Подарив голову его первой безответной любви, подбросив подношением — к его ногам. Да. Возможно. Амэя тихо рассмеялся во взрослое плечо. Он победил. В какой-то мере. Или — не так. Победили они, если теперь господин Хироюки — его хозяин, то они с ним — одно. Глядя на эту сцену, молодых агентов службы безопасности сковал ужас, не похожий ни на что иное, что они когда-либо переживали. Они никогда не видели босса таким. Он словно был тяжело болен, и вместе с тем здоровее и уверенней, чем когда-либо. Он приказал уничтожить своего сына, а Тсунегава-младший словно ждал этого сам тем временем. Словно жаждал стать роботом вместо не заслуживающей этой огромной чести дочери Михару — Канон. Когда они пришли за ним, пробравшись вооруженные до зубов словно воры в гостевой дом на территории поместья Михару, Тсунегава показал им на изгиб локтя. «Куда колоть этот чертов наркоз?.. Неужели также как вкалывают рецептурные опиаты? Тогда я и сам бы справился. Что-то вы медлите, уважаемые.» Какое страшное, коллективное безумие. Этот без пяти минут взрослый и состоявшийся, шестнадцатилетний гений, которого, возможно, в недалеком будущем ожидала бы коллективная слава многих выдающихся Нобелевских лауреатов, безусловно красивый юноша с великолепными тонкими и сильными чертами, сам жаждет извлечь свой мозг из надоевшего ему человеческого тела. А его отец, словно одержимый злым демоном, забывает, что он и вовсе чей-то отец, не то что поддерживает эту инициативу, а словно подталкивает своего единственного сына побыстрее то к самому краю пропасти, то ли… к добровольному распятию. Сам же виновный во всем демон сидит на взрослом колене, изображая суку-фаворитку, победившую сложнейшую партию в шахматы, не умея играть, не зная назначения фигур. Зато — располагая тем, что не знает никто. Это тайна Амэи. И она в каждом его нежном, проникновенном движении, взгляде, вздохе. — Теперь ты мой. Здесь и сейчас. Нет Зэры, и больше не будет, — одержимый демонами господин едва слышно говорит Амэе, но присутствующие здесь, никуда не девавшиеся агенты, к сожалению, слышат это и вздрагивают, вынужденные слушать эту страшную ересь, погружающую их непобедимого стратега-босса в какую-то вирусную паразитарную броню непроходимого, непонятного им плотского безумия. Ради чего? Ради этого мальчишки Амэи, которого если обрить и бросить в колонию строгого режима, то он в ту же секунду обнажит свое примитивное начало пустого маргинального провинциального ничтожества… Но Хироюки-следователю плевать на любые доводы, на все, чем мог быть Амэя, если бы перестал вдруг быть под его прямым покровительством. Зачем бог. Зачем сын. Зачем завтрашний день. Зачем каждый атом этой земли, если на ней драгоценным бисером не рассыпается тихий Амэин смех. Он отдает свой последний приказ своим подчиненным, после чего требует оставить их. — Подготовьте документы для моего Амэи. Теперь и отныне он — Хироюки Тсунегава-младший. Мой сын. — и протягивает руку вперед, дабы получить в нее окропленные на краю бумаг кровью бумаги — дарственную на элитную квартиру Хироюки. Он словно оправдывается. — Она... сделала небольшое путешествие по соседней префектуре — эта дарственная. Если ты сейчас, Амэя, будешь называться Хироюки Тсунегавой-младшим, то все мое — неизбежно станет твоим, словно ты — мой сын. Единственный. Амэя смотрит непонимающим взглядом — до корыстного интереса взрослых формальностей он пока не дорос. Он спрашивает шепотом такой детский вопрос: — Но зачем мне это? Я не хочу никогда больше возвращаться в Кейко... Его снисходительно гладят по нежной щеке. — Ангел мой чистый. * До агентов Хаку и Каору не без отвращения доходит суть, ядро явлений. Так вот оно как! Ради чего проливалось столько горячей крови. С Маюри босс отмахивается — завершить «как обычно», и точно также — «как всегда» (а они знают — как) с заводом Михару и ею самой. Они, агенты, уже имели задание похожее на это в теории, и знают, как справиться, какие приказы дать местным силовикам, и как поступить самим. Они понимают, что остаются в комнате один на один с Ним, своим вчерашним царем и господом, и этой его хитрой, безумной шлюхой. Кто-то из них думает о собственном оружии на поясе и о том, как легко завершаются сложнейшие эпохи, когда находится Брут, что ощетинится против Цезаря, и который вонзит нож так глубоко, как сам тиран не всаживал — ни во что. "Если не сейчас — то уже никогда." И в тот момент, когда сознание агента Хаку пульсом отдает яростный приказ его горячему, еще в силу возраста не успевшему заледенеть сердцу, тогда Амэя и Хироюки посмотрят на него. Одновременно. Словно слившейся в этом коллективно едином взгляде дьявол, который видит все человеческие головы насквозь. Амэя снова шепчет что-то, улыбнувшись. Господин его кивает, усмехаясь. Амэя прогрызет врагу глотку, Хироюки — сломает врагу шею, прежде чем враг ступит хоть шаг навстречу. Страшно. Хаку вежливо прощается, кланяясь особенно низко. Каору повторяет за ним, по зеленой и чистой своей неопытной глупости не понимая, чем вызвана такая заминка, нарушающая протокол этикета обычного минутного делового поклона. Рабочий день их только начинается. Главное — не оборачиваться. Главное — выполнять приказы, и никогда-никогда — не думать собственной головой.