Пепел

Пейзажи меняются за окном как веселые игры, но играть в новые не хочется, ибо глаз даже не привыкнет к этому разнообразию красоты. Вокруг — больше нет Кейко. А впереди — только дорога. И это — самое красивое, что Амэе доводилось видеть за свою жизнь. А небо и правда бывает синим как глаза богов на европейских картинах, а тучи — белоснежными как крылья ангелов. — Мы можем остановиться, где пожелаешь. Амэя не знает, чего он хочет. Они пили такой вкусный кофе и завтракали в таком красивом месте, украшенным живыми розами и лилиями в каком-то большом и чистом городе, названия которого Амэя не запомнил. Это и не важно. Столько всего вокруг. Целый мир. Амэя залюбовался алыми как человеческие внутренности розами в каком-то флористическом магазине. «Похожи на сердца.» Хироюки протягивает визитку с домашним адресом недоумевающему флористу, заказывает у того весь ассортимент, все сорта розы в алом цвете. К завтрашнему дню композиции должны встретить их в Токио. «Просто дай себе немного времени.» Хороший совет. Амэя слушает. Ведь так и прошло это его самое странное в жизни полугодие: книга за книгой, проглоченные в абсолютной пустоте. Бесконечные разговоры, и монологи с самим собой, сменяющиеся тишиной ночи, где огромная двуспальная кровать и комната хозяина квартиры принадлежит всецело ему. Что уж — ему принадлежит сам хозяин, самый сильный и пугающий человек, из всех кого знал Амэя.. да и если заглянуть в собственные новехонькие документы Амэя — больше не Амэя, он наверняка человек, которого и сам он не знает. Когда все в Кейко закончилось, младшие агенты службы безопасности — теперь уже кто-то из новых лиц — привезли им для них с господином Хироюки авиабилеты бизнес-класса, но Амэя покачал головой. — Я всегда гадал: неужели весь мир окажется таким же как Кейко? Господин молча порвал их билеты. * А сейчас вместо трехчасового полета в столицу, они сутки проезжают через страну, которую Амэе не доводилось ранее увидеть и краем глаза. И глаза разбегаются от этих пролетающих мимо со скоростью бесконечности гор, полей, садов, и городов — таких разных, будто каждый из них — новое, неизвестное ему государство. Они с господином вдвоем. Амэя буквально приникает к затемненному окну "Мерседеса". Но он понятия не имеет, когда именно сказать: стоп. Я хочу это. Мозг теряет фокус от вопиющего разнообразия. — Это ты еще в Париже не был, — говорит рядом этот прекрасный взрослый, и Амэя почему-то совсем без ужаса, как что-то само собой разумеющееся вспоминает, что уже в качестве Хироюки Тсунегавы-младшего он подписывал договоренность о невыезде как новый внештатный агент службы безопасности (то бишь, чтобы юного Амэю теперь так легко было отыскать везде, где бы он не вздумал исчезнуть). Амэя не боится и не думает бежать. Свобода не так интересна, как эти сильные, повелительные руки, авторитарно обвивающие его плечи и талию по ночам. Амэя знает, что стоит ему указать пальцем в любую точку на глобусе, и все бумаги, что сковывают его бюрократией, станут пеплом. Но только на неделю-две этой сказки, которую ему позволит его благодетель. — В каждый мой отпуск я буду показывать тебе мир. Все что захочешь. — Я хочу то, что будет интересно вам. Прекрасный, сложносочиненный маленький Амэя. Его, кажется, невозможно испортить ни одним заманчивым предложением. За границами отвратительного, порочного Кейко, он кажется совсем ребенком, но никак не юным, шестнадцатилетним психопатом, для которого убийство и кровь, борьба за власть и интриги, страсть и смерть — обыкновенная стихия обитания. Каким-то образом все это сочетается с его удивительной, нежной чистотой. Иногда, сталкиваясь взглядом с очередной развилкой дорог, таящей за собой очередной поворот, Амэя думает, а были бы они с Зэрой такими, как сейчас с его отцом? Амэя переводит взгляд на выглядывающую из-за пояса рукоять пистолета господина Хироюки. Неизбежная часть его работы, должности, службы — ничего личного. Никто бы не поверил в это, кроме Амэи. "Нет. Зэра бы выстрелил мне в голову, только бы мы пересекли границы родного города. Вне реальности Кейко — все для него исчезнет." Господин словно чувствует, что мысль Амэи повело куда-то в неправильную сторону. Машину тоже ведет, на тонком подвесном мосту. Такое бывает, когда с разгону пытаешься попасть в крутой поворот. С подъездной провинциальной дороги на оживленное шоссе. Их едва не сбивает грузовая фура — хватило бы секунды его ошибки. Но господин Хироюки так никогда не ошибается. Значит, он сделал это намеренно, чтобы Амэя посмотрел на него. Прямо сейчас. По волосам юноши проводят с нажимом тяжелой рукой. — Какой же ты все-таки красивый. Насмотревшись тобой, можно с чистой совестью умереть, знаешь? Амэя понимает намек по-своему. Господин никогда не трахал его. Наверное, не просто так взрослые занимаются сексом, когда пытаются изобразить любовь. * Амэя тянется в который раз к этому новому Зэре, куда более взрослому и жестокому, чтобы поцеловать его в ледяные, сухие губы. Ворот его рубашек всегда расстегнут, и почему-то Амэя всегда воспринимает это как приглашение. Они так далеко от дома, что Амэю накрывает истерика. Ему так нужно, чтобы его любили, прямо сейчас, и никогда так как сейчас. — Прошу, не отталкивайте меня, мой господин. Любите меня, прошу, любите. — Ты возненавидишь меня через пару недель, если я позволю этому случится сейчас, — и где-то на подкорке взбудораженным внезапной искрой возбуждения сознания, Амэя понимает эти взрослые слова. И от их продолжения у него подкашиваются колени, ибо как и всегда с этим Зэрой, у Амэи нет права на выбор, и это оказывается самым прекрасным из того, что ему доводилось знать. — Ведь я люблю тебя, Амэя, и совсем скоро ты обязательно полюбишь меня. Но я не буду заниматься сексом с тобой сейчас, словно я — преступник, а ты — шлюха. Нет. Мы с тобой — совсем о другом. — И что мне делать вот с этим? — иногда, прямо как сейчас, Амэя сдается, и ударяется в капризы, и сейчас он опускает ресницы, проводя свой взгляд вниз по собственному телу, до темных джинс, где жмет невыносимо, будто разъяренное сердце в стальной клетке. — Сам решай, — взрослый то ли смеется над ним, потому что сам умеет терпеть, то ли даже выражает сочувствие, вот только Амэя знает, что этот Зэра не умеет сдаваться и отказываться от собственных слов, не в одной из своих земных форм и воплощений. И Амэя обнажается перед ним прямо в машине, надеясь, что прекрасный взрослый все-таки отвлечется от дороги и руля, скосит полный вожделения взгляд, и они попадут в аварию, сорвутся в одну из пропастей на этой горной дороге. Амэя касается себя, и ловит себя на мысли, что член еще никто никогда не трогал, не ласкал, и это убивает. Он даже вжимается лицом в это взрослое, но пахнущее чем-то до безумия знакомым плечо, целует дорогую, гладкую ткань, в которую он гасит пламя своего крика, распуская паутину теплой слюны на черном шелке, кончая так неожиданно быстро в собственный кулак. Ледяные взрослые губы скупо целуют его в лоб и это тоже так до боли знакомо. Но говорят они совсем другое, и от этого все-таки хочется во что бы то ни стало остановить этот автомобиль, и убегать, возвращаться, лететь, умереть. — Я люблю тебя, Амэя. Ты пока не понимаешь — насколько. Да и не нужно. И почему, за что — Амэя тоже не понимает. Почему Кейко накрыл апокалипсис, но совершил это не их Хикари клуб, а проклятые взрослые. Почему не одна из их семей не отступила и шагнула в пропасть, хотя могли бежать или избрать самое трусливое, простое, человеческое: жить как жили. Как из этого беспощадного, сносящего все на своем пути водопада, выцепили его, Амэю, и почему он протянул свои руки очеловеченной тьме куда легче чем обезличенной смерти, с которой он давно не прочь бы потолковать по душам. И тем не менее выборов тысячи, и они все — впереди. Можно поехать на горячие источники, взойти на какую-то из не очень высоких год, заблудиться и найтись в саду самоубийц. — Я никогда еще не путешествовал. — Признается юноша, вытирая руку о поданный ему именной платок. Взрослый указывает Амэе сложить испорченную ткань вчетверо, а затем спрятать в нагрудный карман пиджака Хироюки вместо цветка. Амэя бросает очередной свой завороженный, бархатный взгляд, который взрослый предпочтет не увидеть. — Не поверишь, но я тоже. Это так бессмысленно ездить в командировки одному. — Отвечает ему взрослый, и Амэя верит, понимает почему. — Но сначала — ваш дом в Токио, господин. Большее я вряд ли вынесу. — Амэя честен, и он скучал за этим. Можно говорить все, что приходит в голову. Можно не бояться признаваться в том, что ты — слаб и жалок. — Это пока, — взрослая ладонь ложится на его макушку, но совсем не давит на этот раз, и Амэя хочет раствориться под ней, исчезнуть будто от руки бога. — Потом все изменится. Ты повзрослеешь, и все станет другим. Обещаю, тебе понравится, мой мальчик. Амэя засыпает, доверчиво упав на плечо взрослого, не раскрывая глаз все следующие пять часов поездки. Ему не снится Тсунегава и Хикари клуб. Перед глазами — обволакивающая теплая тьма, и она пожирает его без остатка. *** А вот в Токио, в его новом доме, Амэе предлагают выбор. Он может поступить в университет, и как полагается, под протекцией такого взрослого, Амэе может не думать о том, что представляют из себя вступительные экзамены. По обыкновению, юноши, что проходят путь, что предлагает служба безопасности, предполагает комплекс из юридического факультета и какой-нибудь основательной технической специальности. Подумать только, если Амэя захочет пойти подобным путем, он сможет убивать и называть себя Джейбо, оставляя на документах внутреннего административного назначения размашистую букву «Д» в качестве зашифрованной подписи. — Наверное, я хочу быть врачом, — говорит Амэя. Почему-то в эту секунду он думает, что его собственный отец был кем-угодно, но точно не дураком, и хирург из Амэи действительно получился бы лучше чем из кого-либо, с кем был знаком юноша. Ему говорят, что так как он пропустил свой выпускной класс, он может вернуться в школу, частную и дорогую, совсем не такую, как он посещал в Кейко, а такую, что выберет сам, и может пережить последний год из своего детства, попрощавшись со всем, о чем он скоро, наверняка, будет так сильно скучать. — Нет, — улыбается Амэя, — не хочу. Не думаю, что я заскучаю, повзрослев. Хироюки прав: Амэе нравится здесь. Он любит прогулки в зеленых парках, вечера с дорогим вином, и последние сеансы кино. Он любит встречать господина после работы, любит готовиться к университетской программе, уткнувшись в учебники по анатомии, устроившись затылком на взрослых коленях. Ему нравится, что в театрах и операх — актеры играют на сцене так честно, будто живут. Играют почти также хорошо как сам Амэя. Амэя любит изводить его бесконечное терпение, оставляя дверь в ванной открытой, а собственное тело обнаженным. * Он готовится к своему первому университетскому дню, и заваривает им с его господином кофе. Они завтракают друг напротив друга, и Амэя вглядывается в такие хорошо знакомые ему черты, угадывает настроение, пока господин читает финансовую аналитику в столичной газете. Иногда он принимает участие в этих гонках за скачками цен в акциях, и всегда выигрывает, показывая по ходу дела Амэе, что к чему. Ведь это совсем легкие деньги, если разобраться. Для них не нужно разрушать города, спутывать в клубок человеческие судьбы и поджигать, создавать иллюзии честной государственной власти, удерживаясь на плаву, пока один бесполезный государь сменит другого. «Ну а мы, те, кто за кулисами — будем править вечно.» Амэя как-то спрашивает его, почему господин не стал ученым или каким-нибудь математиком, как мечтал об этом в далекой юности. «Идеализм, знаешь ли, обречен, — отвечал ему взрослый. — И беден.» Стекла очков в золотой оправе блеснули, когда господину надоел этот изучающий взгляд. Он так приводит Амэю в чувство, одергивая того от импульсов безумия, хотя на самом деле этот взгляд ему не надоест никогда. — Красивый. Ты будешь красивым мужчиной. * Они никогда не говорят о Тсунегаве, о настоящем Тсунегаве, и, возможно, потому что наверняка знают, что у него все будет куда лучше чем у них обоих. Теперь он правда что-то вроде недоступной смертным вечности. Что-то вроде воскрешенного Христа, во власти которого теперь все. — Ты только посмотри, — господин разворачивает к Амэе газету, и тот едва не давится горячим кофе. «Неужели это Кейко?» — Он стал таким красивым… — Не представляешь, каким он будет через десять лет. Сколько жаждущих подчиниться усовершенствованному законодательству инвесторов и ученых вовлечены в новые застройки. Учись, Амэя. Вот она — дорога к красоте. Правде. Тому, что люди называют благом, добром. Эта дорога — всегда усеяна трупами, питаясь гниением и смертью, взращивая на плодородной почве по-настоящему счастливое будущее. Амэя, как и положено ребенку, думает о другом. Десять лет. Амэя не может представить как доживет. Он не вернется, даже если ему все-таки будет однажды двадцать шесть. Как страшно это звучит, или смешно — он пока не решил. — Опаздываешь, — говорят ему, а Амэя мечтает, чтобы каждое такое утро с одинаковыми завтраками, запахом глаженных рубашек и свеже сваренных кофе — не заканчивалось никогда. — В мире взрослых нельзя опаздывать. Иногда это даже хуже чем предательство. Амэе удается его поцеловать — и прекрасный взрослый впервые не отталкивает его, но и не принимает глубоко, будто самого себя пытаясь сдержать от падения в самую глубокую чувственную пропасть. На секунду, короткий миг, господин страстно прижимает тело Амэи к себе, и в этом жесте Амэя отчетливо видит Зэру: один неверный шаг — и не выживет никто. Сильные руки до сих пор могут сломать Амэю, и наверное — так будет всегда; ледяные пальцы забираются под пиджак юноши, нащупывая горячее тело под тонкой тканью рубашки. Эта взрослая сила уже оставляет синяки, и вгрызается в плоть коршунами, вбивает свою страшную правду шрамами, оставленными будто изнутри, и Амэя предчувствует — когда все случится, это будет очень больно, но он хочет этого, если это делает новый Зэра. Если этот Зэра и правда — любит его. Господин останавливается, прежде чем Амэя подумает испугаться или пожалеть. * Удается выпросить один-единственный раз позволить ему направится в свой новый университет без постороннего присмотра и личного водителя. И когда Амэя впервые окунается в паутину токийского метро — это выглядит как еще один повод сойти с ума: от красок, красоты, безумия всех собравшихся здесь людей. Юные и взрослые, счастливые и проклинающие жизнь — когда-то они все будут у него на привязи, у Амэи в руках, если он, конечно, этого захочет. Однажды, на очередной остановке, с платформы к нему сходит кто-то очень знакомый, будто газетная вырезка из недалекого прошлого. Разумеется, Амэя-Джейбо знает почему: это скрытое капюшоном лицо, лишенное одного глаза, и с тонкими, вечно сжатыми в нервную тонкую нить губами, — в уголовном розыске. Убийца матери и невесты, беглец из Кейко, что сейчас из города кошмара шаг за шагом обращается городом мифа, утопии и мечты. Ишикава Наритоши. Нико узнал Джейбо едва ли не сразу, осмотрел его с ног до головы, однако, вовсе не оценивая, а воскрешая его силуэт в памяти. Он хочет сказать спасибо, или хочет его ударить, чтобы проверить жив ли Амэя, осязаем ли. — Теперь ты здешний? — Нико пробирается к нему сквозь толпу. Теперь он умеет быть незаметным как тень, пусть вымахал он за это время и в росте и в габаритах. Однако, тем лучше — едва ли его узнают, если только он не перестанет закрывать свой глаз повязкой, что не привлекает внимание к его выразительному шраму. Он отпустил волосы — по той же причине, скрыть лицо и глаза, и это неожиданно идет ему. — Да, — улыбается Джейбо. В эту секунду он думает о себе только как о Джейбо, и даже голос его меняется, теряет в новообращенной глубине взрослых интонаций. — Теперь я отсюда никуда не денусь. Джейбо достает из кармана кошелек — и быстрым движением заталкивает в карман спортивных брюк Нико пару десяток крупных купюр. — В Сибуе сдают квартиры за одни наличные, не требуя удостоверений. Попробуй не светиться, айнс. — Джейбо произносит, и Нико вздрагивает от всего, от каждого слова. Однако, когда Джейбо произносит вслух его порядковый номер, Нико более не способен сдержать себя, и хватает своего старого знакомого за запястье, все еще такое же нежное и бледное. Джейбо вкрадчивым шепотом на ухо просит Нико успокоиться, ибо в противном случае люди вокруг подумают, что Ишикава — вор. — Он... Зэра... обманул нас, знаешь?... — голос Нико дрожит, Нико не простил, и Джейбо знает, как это бывает, и потому он кивает, аккуратно придерживая Нико за плечо, зная, что все произошло именно так, как он и думал. Согласно складной гениальности плана свыше. — Как найти тебя? Они снова встречаются взглядами, и Нико знает — более нечего Джейбо создавать путаницу в его голове, и отмывать его память и совесть. Нико знает все, что совершил с ним. Джейбо не представляет, сколько у потерянного в этих бесконечных бегах Нико было времени, ночей и рассветов, чтобы обдумать все вновь и с самого начала. Джейбо и есть код ко всему настоящему. — Я сам найду тебя, когда это будет нужно, — Джейбо смеется над кинематографичностью происходящего и над тем как ловко и красиво он похищает эти взрослые фразы из нуара американского кино. Возможно, из них получатся и правда красивые взрослые, если только еще немного подождать. Каждому новому диктатору всегда нужен свой, безгранично верящий в него "айнс". Амэя мог бы вспомнить обо всем, что было, может выследить Нико сам, или приказать убить. Может отомстить за все, что было, но. Не станет этого делать. Амэя просачивается сквозь поток напирающей толпу людей и растворяется в ней, покидая вагон. И хватка слишком сильной, грубой и уже мужской руки Нико — не помеха. Амэя, теперь уже совсем не Джейбо, будто бы привыкает к подобному, и всегда может высвободиться. — Это моя остановка, айнс, и тебе нельзя со мной. На Нико мог бы нахлынуть гнев, который осталось единственным чувством, на которое, как ему кажется, он все еще способен, однако, то что Амэя назвал его «айнс», впервые, — обезоруживает. И даже дарит что-то подобное настоящей улыбке. Нико уверен, и слабо теплящийся, отказавшийся от всего человеческого у себя внутри Ишикава, — тоже. Они еще встретятся, обязательно. Здесь столько просторов, чтобы найтись. Ведь в Токио — такая красивая осень.