Пепел

Когда Тамия впервые видит Токио из окна поезда, перед его глазами предстает — Вавилон, и только. Все грехи, свидетелем и зачастую исполнителем которых он был в Кейко, умножаются тут в бесконечное количество раз, конце — и все обозримо на одном лишь этом горизонте. Все кого Тамия видит по пути — все, без исключения прячут глаза, скрывая за ними искалеченные души. Многоуровневые зиккураты и пирамиды бесконечных массивов сияют тысячей распахнутых глазниц, обнажая свет, что не имеет ничего общего с комфортом и благом. Вселенная ночных звезд, и каждая горит одинаково отстраненно и ярко, не воруя взгляд и вместе с тем составляя композицию пугающего, дикого разнообразия форм, расположения и сюжетов. Небо же — чистое, вопреки всему калейдоскопу грязи, что творится здесь, на дне. Вот и вся разница Токио и Кейко. — Нам будет тяжело. Мысли об абстрактном позволяют Тамии отвлечься от здравых и заземленных рассуждений о будущем, о том как они обустроятся здесь с Тамако, его дорогой сестренкой. Станет ли он лучше, отмоется ли от того, во что он был ранее погружен, спасет ли сестру от всего того, с чем он был бессилен бороться раньше? — Нам будет очень тяжело. — Ты совсем не замечаешь этой красоты, Тамия! Ты что — робот или зомби? — четырнадцатилетняя Тамако дергает брата за рукав, а затем давит ладонью на его спину, да с таким энтузиазмом и силой, что заставляет Тамию также тесно прилипнуть к окну, как она сама. Какой типичный риторический вопрос для подростка четырнадцати лет: кто я? что мне сделать с собой?— думает Тамия. Однако, сразу вспоминает, что и сам до сих пор не способен на них ответить, и потому переводит тему. — Впервые в нашей с тобой жизни у нас такая дальняя дорога, сестренка, — и кто знает, к чему она их приведет, но почему-то у Тамии — плохое предчувствие, и, возможно, лишь потому, что он уже совсем позабыл, что значит чувствовать себя хорошо. Он пытается снова быть хорошим. Хотя бы — в качестве старшего брата. — Нас ждет прекрасная квартира. * Из одного из множества конвертов, вложенных в тетради с репортажем Маюри, Тамия достает ключи, в сопровождении адреса, выведенном на сложенном вчетверо клочке бумаги. Как и каждый раз, когда все происходит по любви, возложенная на плечи героя-любовника миссия, не обходится без соответствующей исповеди-письма. Убористо выведенные черной пастой строки, каждое гребанное слово он запомнил на память, и разбуди его ночью спецслужбы — Тамия расскажет, но уже только, несомненно тогда, когда его запытают до смерти. Маюри не могла сказать, что умрет, но Тамия понял это по ее первым словам, которые, в противном случае, она бы отрицала, если бы им обоим оставалось жить еще сотня лет. «Я люблю тебя, и, знаешь, я — плохой человек.» Вот как начиналось ее к нему обращение. Тамия мысленно отвечает ей, что он — хуже. Но это — совсем не беда, беда только то, что они больше никогда друг друга не услышат. С остальным можно было смириться. Наверное. Тамия уже ни в чем не уверен после пыток спецслужб, смерти друзей, гибели Тсунегавы и Михару-самы, и того, как сестра его так отвратительно лишилась чести в свои неполные двенадцать. Далее Маюри пишет, что никогда не была учителем, и по правде говоря, ее до безумия раздражали мальчики на вершине своего пубертата, и сама концепция предмета истории. Это — бессмысленно: все, что творится в истории. Все равно всегда побеждают — белые, то есть те, кто ходят ими. (Эту строчку, как бы Тамия не вчитывался, он не понимает, пусть шахматы ему знакомы, более чем. Наверное, это что-то на полупонятном языке спецслужб. Символ — который отыграется в пьесе, но вовсе не для таких как Тамия.) Она пишет: помнит ли Тамия, как она рассказывала на каждом своем уроке о террористах, крушениях самолетов, и политических протестах, плавно перетекающих в революции? О том что не бывает случайных войн, загадочных убийств — тоже. За каждой, любой оживленной ареной, стоит тот, кого вы никогда не узнаете, но тот — кто обязательно знает вас, и потому неизбежно распорядится. Возможно, Маюри всегда бы хотелось, чтобы понял хоть кто-то, кто-то из них. Кто-то из пешек. Но именно поэтому такие как ее босс и непобедимы. Люди — не слышат. Людям — даже не страшно предполагать правду, а банально лень. Далее по тексту Маюри скажет пророчески о том что, кстати, Тсунегава — окажется сыном того, кто уничтожит Кейко, госпожу Михару, сделает так чтобы в западне оказались все те, кто хоть что-то видел и знал. "А ты, Тамия, очень вероятно, станешь тем, кто уничтожит его, отца Тсунегавы, потому что мой холодный рассудок и вышколенный спецслужбами опыт подсказывает: юный Тсунегава, ваш Зэра, не победит. Но ты, возможно, именно ты победишь. Для этого, правда, тебе придется сделать выбор. Но об этом — потом. Потому что на этом месте моей исповеди ты скорее всего поймаешь панику, ведь никогда тебе так и не довелось побывать на вершине, там, где ты всегда мечтал оказаться." Тамия с болью закрывает тетрадь, хочется развидеть уверенные буквы Маюри. Тамия должен чувствовать себя героем. Скоро он станет тем единственным, за кем стоит правда, тем, кто откроет миру настоящее зло. Не злишко. Как Зэра. Он, Хироши Тамия, шестнадцатилетний сопляк из города неудачников победит настоящего дьявола. Того что жаждет блага, но сеет смерть. Тамия не замечает как кусает губы до крови. — Что с тобой, братик? — спрашивает Тамако. — Что ты, снова читаешь? Все та же страница. Снова и снова. Он отмахивается. Тамако лучше жить, не зная совершенно ничего. Только так можно иметь шанс оставаться счастливой на этой отвратительной земле. И о Маюри она не знает, о его первой любви. Среди прилегающих плотно к друг другу страниц на Тамию выглядывает чернильная бескомпромиссность слов Маюри. Я тебя люблю, Тамия. Ему еще никто и никогда не говорил таких слов. — Это все глупости, Тамако. Не существует ничего более важного, чем мы с тобой... Чем вся наша семья. — Но, — задумывается сестренка, — я же когда-нибудь выйду замуж, Тамия. Придет время, и кто-то неизбежно станет для Тамако важнее, ведь так? — Тебе рано думать об этом. — Сейчас Тамия ведет себя как их строгий, надежный и честный отец. — Не раньше колледжа, ладно? * "Ты наверное и меня считаешь злом, Тамия, а моя работа тем временем, заключалась в том, чтобы освобождать мир от мусора. Потому когда будешь принимать свое окончательное решение — постарайся быть справедливым, то есть не растерять ту последнюю часть идеалистического детства, от которой ты всегда мечтал избавиться." Он снова и снова приступает к чтению в тамбуре поездка, перед их последней остановкой, пока Тамако словно с цепи срывается прочь, на станцию за легендарными токийскими булочками в форме забавных золотых рыбок-тайяки. Она не помнит, что в Кейко такие были едва не на каждом углу, но ей было всегда наплевать на это. — Неправда, Тамия. В Токио все особенное! Не мешай. Тамия думает, не понимает. Как ему жить. Не по вине ли Маюри, агенты спецслужб избили его до полусмерти, и до такого же состояния напугали женщин его семьи? На секунду он ненавидит все: Токио, Кейко, жизнь. И Маюри. Это зло и правда куда больше чем Зэра, а лица главного, верховного зла, Мефистофеля этой пьесы, Тамия даже не знает (хотя судя по всему, он должен быть очень похожим на Тсунегаву). Тамия думает: а не выбросить ли ему эту тетрадь из окна? Здесь и сейчас. Со всеми откровениями Маюри, ее правдой, грязью и вскрытием чужих гнойных ран. И тогда если репортаж о раскрытии преступлений спецслужб и найдет кто-то в этом заинтересованный, баланс сил вновь будет восстановлен, и на место этого, откровенного, низменного зла, придет зло скорее серое, чем кромешно, бездонно черное. Но Тамия не выдерживает, открывая тетрадь вновь, пока ожидает возвращения в поезд сестры. Маюри пишет: "Не вини меня. У меня никогда в распоряжении не было ни капли свободы. Помнишь, я рассказывала вам классе о процессе в Нюрнберге, процессе — над нацистами? Как мог рядовой гражданин воспрепятствовать слову правления свыше? Попробуй представить." Видно Маюри явно хочет того, чтобы Тамия пришел к своим сердцем к исполнению ее плана, потому как она знает все о грешках Тамии наизусть, но в своих строках — Маюри об этом молчит. Но Тамия сам вспоминает Хикари клуб, и без ее помощи. И Тамия верит, что такое существует — можно быть хорошим и делать отвратительное, ведь он и сам ведь был причастен к детской инсценировке подобного цунами, что сметает на своем пути все живое, настоящее, человеческое, лишь бы вписать всю пульсирующую и многообразную суть греховного желания обладать всем в этом мире в стальные рамки концепций, удобных лишь одному, извращенному деспоту с выдуманным, звучным именем. Конечно, Тамия — взрослый, теперь — уже да, теперь уже — насовсем. И уже этого достаточно Тамии, чтобы понять, что Маюри продала свою душу в ад к одному безумцу, что возомнил себя абсолютом. А дальше — чтобы она не решила, это не было ее личным выбором. Совершенно каждый ее поступок зло — до этого самого письма Тамии. И она возлагает что-то нечеловечески тяжелое на плечи Тамии. То что сама (разумеется) не донесла до финала... Тамако смотрит на него не отрываясь уже последние полчаса. У нее свои, детские заботы и полное отсутствие ответственности. — У нас что, будет своя собственная квартира? — вопрошает с набитым ртом сестра. — Как хорошо, что мы будем жить прямо в деловом центре. Я обязательно поступлю в частную школу, и... * "Но все это — вершина айсберга, Тамия. Михару-сама, главный инвестор вашего последнего проекта — моя мать. Канон — моя младшая, родная сестра. В отличии от нас с мамой, мне кажется, что выживет именно Канон. Слишком многие любили ее: и в плену подобной любви люди не умирают так просто. Первыми всегда умирают нелюбимые." Проклятие... Тамия думает, вспоминает, что нужно было обязательно позвонить Канон, как только он впервые прочитал это письмо, еще дома, на следующий день сразу после пожара в Кейко. Как он раньше не догадывался. Маюри и Канон даже в чем-то неуловимо похожи. Улыбка, без намека на оскал. Смех, который прикрывают ладонью, будто стыдясь. Осанка. Честность... А ведь он даже не узнал, куда Канон направилась, где оказалась, когда они выбрались из подвала лабораторий Михару. Он провел ее в больницу, сопровождал ее в подхватившей их по дороге машине скорой помощи, оставил перед регистрационным столом в зале ожидания, и направился в свою жизнь. Проверить как мама и сестра. Они изрядно переволновались за эти дни. Разумеется, получив доступ к письму и репортажу Маюри, Тамия мог бы позвонить в школу, где все еще числилась Канон. Навестить ее вновь в палате. Попытаться отыскать через полицию или замучать расспросами других ребят их клуба Хикари, с которыми Тамия успел потерять связь также быстро после пожара. Нужно было успеть слишком много. Тамия решил действовать по-взрослому. По обстоятельствам. По мере накопления глобальных проблем. — Да, Тамако. Мы поживем недолго в этой квартире. — А потом? — Решим. — А если нас оттуда погонят? У квартиры наверняка есть владелец. Наверняка есть. Грустно ухмыляется Тамия. — Нет. Такого не будет, сестренка. — Значит, мы можем жить там, сколько пожелаем. — Какая же она все-таки при всей своей наивности взрослая: даже не спрашивает у Тамии, кто подарил ему эти ключи. Его дело, вот пусть братик и разбирается. — Да, — улыбается Тамия. — Почти что так. Почему-то он решает вновь умолчать о существовании Канон как единственной, последней выжившей наследницы имущества Маюри. * Письмо — очень похоже на все что делают спецслужбы. Тут Маюри не далеко ушла от своих коллег или даже от Зэры с его нехитрыми, но работающими манипулятивными репликами, что позволяют мотивационной речи балансировать на границе с прямым принуждением к послушанию. Однако, письмо — лишь преамбула, разогрев, аперитив. Почему же Тамия не хочет знать правду? Голые факты, прямое доказательство зла и его метода. Почему же он так и не пробежится глазами по репортажу Маюри? Тому, что остановит конец света. Даже если люди будут продолжать лживо называть черное — белым, Тамия уже сейчас имеет на руках все козырные карты, что неизбежно приведут его к абсолютной победе над всем, что порождает таких как Зэра. Буквально и косвенно. Именно и только благодаря ему, мир может узнать о случае в Кейко. Его будут разбирать в учебниках истории и психологии, криминалистике и профайлинге, теперь воочию зная, как выглядит зло. И школьник не спутает, а значит, таких Хикари клубов — тоже больше не будет. — Тамако, когда мы доберемся, мне нужно будет побыть одному. Кое-что почитать. Кое в чем разобраться. Закажем пиццу, как и хотела, ладно? Он бросает взгляд на свой расстегнутый рюкзак, проверяя, на месте ли все тетради? Может, лучше взять ее в руки. Их с Тамако уже разок за время их пути едва не ограбили среди бела дня. — Тамия, осторожней. Ты совсем не смотришь перед собой... Нет же. Нет. Здесь повсюду глаза и уши, которых Маюри требовала остерегаться. В Кейко — это родители и Тамако. В Токио — абсолютно, совершенно каждый. Всем тут есть до него дело. Люди смотрят на них с Тамако с любопытством, оборачиваются. — Это потому, — возмущается сестра, — что мы провинциально одеты. Мама сказала, что ты купишь мне новую одежду. Тамия вновь прокручивает в голове как ленту кинофильма, лишь одно Маюрино письмо. Сделать выбор. Выбор. — Ты не будешь нуждаться, Тамако. Обещаю. Тамия вертит связку звонких металлических ключей, и продолжает раздумывать, и она, Маюри, знала это: «Просто забери то, что осталось от меня, и люби так, как любил бы меня.» Что она снова имеет в виду? «Ты поймешь.» А еще... «Ты обязательно будешь счастлив, если захочешь. Главное в твоем возрасте — хорошая, правильная девчонка. Обязательно, забирай сестру с собой в Токио. Она такая красотка — приживется.» Он не знакомил их никогда, а тем временем люди профессии Маюри знают все обо всех. Этот момент уколол, особенно жестко, будто иглой прошил сквозь живую кожу, и это — одна из множества секунд, когда Тамия понимает, что их возможный союз с Маюри не был бы так крепок, повзрослей он еще немного. «Если ты герой, Тамия, вскрой тот конверт, что с фактами, которые не опровергнуть. О Хикари клубе — и его предшественнике. Обо мне и моем боссе, и о всех тех ребятах из моей конторы, что попали тонуть в это болото, на минуту подумав, что убийство может быть чем-то правильным, если метким и точечным. Судебные дела госпожи Михару и доктора Норимизу — это мелочь, но она приведет тебя к зверю, по-настоящему Библейского масштаба. Ты ведь хочешь победить зло?» Правда, Тамия? * Когда Тамия проворачивает ключ в замочной скважине и двери распахиваются, он видит перед собой подбежавшую, испуганную Канон. Казалось, прошла вечность с тех пор как они разминулись. Она стала еще красивее. Даже так — в куда более скромной, простой одежде чем раньше. — Прости меня, нас, — Тамия опускает глаза, и кладет руку на плечо не менее ошарашенной сестры, — мы наверное пойдем. Маюри… говорила о том, кто ты для нее и я… должен был догадаться, что ты приедешь. Я должен был найти тебя, извини, прости что так... Мы пойдем. — Нет, — твердо отрицает Канон, и она остановит его, заставит вернуться, даже если придется бежать за ним через весь Токио. Теперь она это точно знает. — Вы должны остаться. Ты и твоя замечательная сестра. Я очень виновата перед всеми вами. Тамия спешить закричать, что, нет. Это он виноват. Он больше. Ему столько нужно сказать ей. — Я... не искал тебя. — Он признается. — Я тебя — тоже. — Успокаивает его Канон. И они оба улыбаются. Они оба, кажется, понимают, что именно хотела сказать Маюри, оставив ключи Тамии и Канон одновременно. Это — очень странный, и в то же время логичный вывод. На грани морального ее натуры агента спецслужб, с легким вкраплением человечности. Тамако проходит внутрь, словно без слов понимает все. — Мне, конечно, до ужаса стыдно... Но есть хочется нечеловечески. И откинуться на любую горизонтальную поверхность — да поскорее. Тамия и Канон смеются. Словно камень с души упал у обоих.