Пепел

В происходящее верится тяжело даже им. — Он убил… своего… сына. Представляешь. Вроде бы это делали они двое, агент Каору и агент Хаку, четыре пары посторонних рук. Вроде это решил и сам Тсунегава-младший, назвав это чем-то наподобие перерождения в бога, в которое он уверовал более, чем во что-либо еще на этой земле, и решивший под никаким предлогом не уступать эту бесценную привилегию такой как Канон. Вроде бы череп юноши разрезал надвое господин Норимизу, и его команда хирургов извлекала гениальный мозг мальчика, а инженеры Михару-самы собственноручно подключали этот последний живой кусок человеческого от Тсунегавы в машину. Вроде бы все и было так. Но почему-то не сходит с губ это отвратительное послевкусие того, что убивал только лишь один отец гениального юноши — Хироюки Тсунегава-старший, хотя на деле он никогда не тронул мальчика и пальцем. Библейский дьявол, кажется, убивал точно также, ни разу не замарав собственных рук — у него и рук-то не было. Диктаторы убивали размашистыми росписями на смертельных приговорах и доносах, а то и единственным неаккуратно брошенным через плечо словом. Наверное, к этому стоит привыкнуть. — Это наша работа. — Говорит старший агент. — Да, — кивает его подмастерье, на пару лет младше. — Верно. Сколько еще такого будет, а я уже было начал терять веру. Там. В кабинете босса. Когда рука инстинктивно потянулась к рукояти пистолета. — Куда терять? — усмехнулся агент Хаку. — Босс легок на помине, он мне сообщение черкнул. — Семпай демонстрирует коллеге экран пейджера для наглядности. — Попридержи коней, младший агент Каору. У нас обоих бонус в размере двух годовых окладов. Получасом ранее они оба ловили себя на мысли, что босса можно было бы убить прямо в тишине его собственной квартиры. Но они не сделали это. В ту секунду он был бесконечно всесильным, таким как никогда ранее. Сейчас они оба пытаются выветрить память. Потому что феномен этой его силы им не понятен. — Щедрый он. — И не говори. Что же ты хочешь? Он же наш бог! Каким он по-твоему должен быть кроме как всесильным абсолютом?! Между ними воцаряется молчание, едва ли не синхронно они закуривают, подрагивая сигаретами, что перемигиваются азбукой Морзе в тумане, что по приближению к полудню, все больше сгущается, и скоро все безвозвратно уволочит в белое. Рабочий день только начинается... * Они почти на месте. Осталось решить дела с местной полицией и закончить с Маюри «как обычно». И с Михару, Норимизу, а также с их кишащим секретами, как труп — червями, предприятиями — с ними всеми тоже надо — «как обычно». Хвала богам, последнее из перечисленного уже будут курировать не они, а кто-то из тех, кто возглавляет стратегии силового отряда. Место преступления, то есть то место, где агента Маюри загадочно не стало, вернее та заброшенная локация, где ее нашла местная полиция, уже совсем рядом. Агенты Каору и Хаку понимают это за метров сто или двести до того как они подошли вплотную — это место выдает запах, который не спутаешь ни с чем на земле. Грязная работа, неблагодарная. Еще год назад они как-то раз или два обедали с Маюри в модном столичном кабаке, обсуждали вопросы повышения, и то, что скорее всего их боссу не нравятся девочки. Возможно, Хаку, Каору и Маюри даже как-то и сами снимали девочку после работы на троих, чтобы развлечься. В любом случае — те пьяные головы никогда бы этого не вспомнили. Хорошо, что человеческие головы не способны задерживать в себе светлые, счастливые времена — надолго, а вместо этого захламляют память дерьмом, от которого не очистишься. Потому — ни Хаку, ни Каору не вздыхают. Они коротко, с позиции высшей, решающей силы, машут подбежавшему к ним местному детективу — простодушной провинциальной бестолочи, но каждый из молодых агентов все также, погруженные на дно темного болота собственных мыслей, пытается улыбаться, отделавшись от их неожиданно давящего, заслоняющего видимость груза чего-то неосязаемого. Чего-то чему нет имени или названия. — Как потратим премиальные? — Не знаю. Мне не на кого тратить, кроме как на себя. — Босс всегда приближал к себе наиболее тех, у кого не было семьи, или тех кто пожелал бы сбежать на край света от родни существующей. Это было почти обязательным условием для успеха в их конторы. Хаку предлагает на правах старшего, и думает, надо бы, конечно, в недвижимость вложить, да в ценные бумаги. «Самсунг» нынче вырос на нью-йоркской бирже, акции «Нокии» — упали, «Сименс» — сошел с арены. — На баб наверное. Прокутим все как обычно. Никогда не знаешь, что прикажет господин Хироюки завтра… * Местная полиция, эти просто одетые, уставшие люди с обрюзгшими землисто бледными лицами — не чета столичным франтам из службы национальной безопасности — уже оцепили место преступления, и им оказался — как иронично, гротескно, невозможно — публичный туалет где-то у полузаброшенных ветшающих жилищных комплексов, в оцеплении которого находился один из множества заводов, которые обанкротила госпожа Михару, местная сталелитейная королева и по неподтверженным слухам — мать Маюри Когда агенты Хаку и Каору оказались лицом к лицу с офицерами местной полиции, и те, кланяясь, рассыпалась в стороны, как стая уродливых мух во время пришествия более крупного падальщика, перед молодыми агентами службы безопасности предстало нечто, крайне напоминавшее женские ноги. Обнаженные и застекленные от холода, покрытые легкой изморозью, глянцевые как магазинный манекен, они выглядят контрастно чистыми и белыми среди окружающей из клумбы замерзших нечистот. «Остальное тело — вниз головой в выгребной яме. Нырнула прямо лицом в дерьмо. Голая. В чем мать родила.» — приговаривает полицейский, и они ждут, когда поспеют медики, чтобы формально, согласно всем действующим протоколам, преуспеть в заполнении документации. (Жаль, что в нее никак не внести остроумное название метода, придуманное когда-то боссом — «казнь Элагабала».) Чуть позже, уже отмокая в горячих источниках при лучшей в соседнем городе гостинице Каору спросит у своего коллеги. — Эти названия… сведут меня с ума. Рим… Элагабал… все это дерьмо. Прямо и косвенно. Или это-то что-то на языке богов: прах — к праху. Потому и мальчиков любит, потому что рифмуется с красноречивой идеологией? — Вот ты смеешься, семпай, философствуешь, — подаст из раздевалки голос поежившийся младший товарищ, а мне ей голову в трех местах прошлось проломить, и плечи — тоже, чтобы уместить ее в параметры этого сортира… Каждый раз убеждаюсь что это — физиологически невозможно. — Но раз ты все-таки сделал это — босс обязательно наградит тебя медалью. — О том как хорошо я послужил моей прекрасной стране? — Ну, ладно, если тебе так смешно — придумай что-то получше. Чтобы это достойно выглядело на бумаге государственного формата. Нет. Не получается. Полицейский протягивает агентам удостоверение личности девушки, и пытается пошутить, дабы совсем не испортить подрастающему успешному молодняку день. Ее имя Маюри. А фамилия… оказывается Михару. Бойкое лицо на фотографии улыбается нежно и свежо, проницательные темные глаза за стеклами очков смотрят прямо и уверено, и кажется, что такие красивые не имеют права так рано и уродливо умирать. А теперь голова ее похожа на говяжий фарш, в котором почему-то запутались человеческие волосы. И все буквально — по уши в дерьме. — Вот вам и эти Михару. Бесконечная семейка какая-то. — Ему не жалко девушку, ему плевать на госпожу Михару. Сейчас она в опале у многих в Кейко. Слишком амбициозные планы не покроют долги перед штатом рабочих, что составляют половину трудоспособных мужчин этого города. — Уверен, что это — семейные разборки. У Михару-самы, говорят много тайн. Да и проблем у нее немало. — Ясно. Занесем в протокол. В Кейко не просто не любят элиту, ее — ненавидят. Всякого кто имел бы за пазухой хоть бы один лишний ломаный грош. Но пока этот грош щедро катится к народу, люди готовы терпеть. Ушлый местный полицейский пытается прощупать почву для прогрева собственной нехитрой стратегии. — Слышали, господа следователи, что сегодня в новостях Михару-сама пообещала всему честному миру представить своего невероятного робота. Он якобы будет сильнее целой армии, а энергии будет генерировать вдвое больше напичканного заводами Кейко. А еще имеет потенциал атомной бомбы и мощнейшего современного компьютера. Неужели не слышали?!.. Это звучало бы как абсолютный одержимый бред, если бы только не высосало из города почти весь его бюджет. — Нет, — улыбается агент Хаку самой дружелюбной своей улыбкой. — Как вы можете верить в подобную ересь, лейтенант? В ваши-то годы! Какой робот способен повторить силу богов? Разумеется, под этим абсолютно фиктивного рода проектор печально известная госпожа Михару жаждала бы скрыть очередную коррупционную схему, а масштабом такого затратного по инвестициям предприятия так легко получится улизнуть от нависающего над головой дамокловым мечом государственного налога. — Вот как! — потер лоб полицейский, охотно веруя. — Я и не сомневался. С нашей-то новой волной нищеты! Какого бога тут создашь?! Даже если на ворованное… тут хоть людей бы не потерять. — Это верно. Бога на все деньги жалкого Кейко не создать. Для бога нужна искра равноценного бога. Гений. Агенты смотрят на местную полицию как на дураков. Только дураки и неудачники никогда не способны уверовать в чудо, и это — единственная причина, почему чудо с ними не случится никогда. Нам пора. Думает Хаку. И подает знак младшему коллеге. Теперь самое главное — не пропустить сроки, и пусть ни один из следующих шагов им не принадлежит, нужно держаться установленного боссом темпа. Ведь не существует хуже греха, чем опоздание. Возможно, разве что предательство. Ответила бы им смятая в кашу голова Маюри, если бы призраки не теряли человеческую способность говорить. Что касается ее несостоявшегося репортажа — как босс и указывал — намного легче окажется перехватить следы желающих их уничтожить в Токио. В Кейко все равно уже слишком давно не верят в сказки. А с былью — справится легче, по мере ее хронологической реализации. *** Нико говорит, что Хикари клуб сделал свое дело и никто не покинет свои посты, пока операция не закончится. Почему-то мальчиков запирают в подвальной комнате без окон. Она смежна лаборатории, в которой будет проводиться операция по созданию робота-бога. Нико сказал, что жаловаться нечего, потому как автоматические двери возможно открыть лишь кодом извне. В целях их же безопасности. Успех операции требует подчинению алгоритма решений, и каждый обязан дождаться своего часа. И он, айнс, вместе с ними внутри. Ответственен за каждых их последующий шаг. — Какое утешение. — Говорит Тамия, уже успевший немного отбелить их лидера у себя в голове. У всех же есть шанс исправиться, не так ли? Даже в самой страшной черноте наверняка живет яркая искорка бога. Что, нет? — Я не поверю, что это приказ Зэры! Мы должны были присутствовать на процессе! Мы, Хикари клуб. Ты сказал, что проведешь нас к черному ходу лаборатории к Зэре… Вот что ты обещал нам, Нико. Разве мы не можем увидеть плоды собственных трудов? — Верно. — Нико спокоен как никогда. В этой складовой комнатушке нет ничего, кроме нагроможденных ящиков с какими-то запасами, на которые все же можно облокотиться. Айнс усаживается поудобнее и предлагает всем последовать его примеру. — Но я нигде в поместье и лабораториях Михару не нашел Зэры, а, значит, придется мне исполнить его последнюю волю. Не допустить хаоса. Кто знает, как переживет каждый из нас появление перед собственными глазами настоящего бога. Под «хаосом» Нико разумеет внезапный приступ сочувствия Канон, которой будут извлекать мозг. Нико единственный — знает. * Яков беспокойно мотает головой с самого утра. — Ребят! Не видел ли кто-то Райзо?! Его не дома не было вчера, ни при последних проверках в лабораториях Михару-самы… сегодня на рассвете. Тамия выпрямляет спину и в отличии от всех них никак не может просто заставить себя сесть и ждать. В ситуации отвратительно все. Из такого вновь показавшимся ему таким близким, почти что товарищем, Хироюки Тсунегава снова оказался бесконечно далеким, бессердечным Зэрой, бросившим весь Хикари клуб в пустоту ожидания абсолютной неизвестности. Безусловно, Зэра спас ему жизнь. Каким-то образом откупился от этих до чертей страшных агентов. Помог матери и сестре Тамии. Помог Тамии в полночь закопать секретные тетради с репортажем Маюри. Да, все это был безусловно той же Зэра. Тот самый Зэра, что воскресил лежащего в коме Дафу, когда потребовалось. И тут же приложил все усилия, чтобы устранить его как только возникла потребность вновь напомнить Хикари клубу… кто босс. Кому кланяться в этой новой выдуманной псевдо-взрослой демократии, что, как ее не называть, со временем начала обретать форму все той же тирании. — Я видел все чертежи. — Не унимается Тамия, рассуждая, чтобы хоть что-то для себя выяснить. — К чему такая конфиденциальность, если компьютер образца «мозг», повторяющий внутренние контуры черепа Канон, можно перенести в конструкцию робота всего за пару часов и без единой потери крови… Я лично присутствовал при всех его последних расчетах… Кроме, возможно, лишь некоторых незначительных этапов. В деталях — дьявол. А высокопарные метафоры Зэры о жертвоприношении красивейшей из женщин — не метафоры. Дентаку опускает тяжелую голову. Он не удивится, если Тамия так и не понял. Дентаку — математик не хуже Зэры. А, может, если совсем правдиво, он — куда талантливее, просто не умеет говорить, размахивая руками гордо и эффектно, обещая несуществующую землю обетованную. А еще веснушчатое и простоватое лицо Дентаку не обладает такими драматически запоминающимися острыми чертами как Зэрино. Дентаку лучше других знает, что обычный компьютер — не заставит великолепного робота пойти. Заставит лишь — частица бога. Нерукотворная часть человека. Если, разумеется, выживет, соединившись бесчисленными нейронными сетками с сверхтонким и чувствительным металлом мертвых механизмов. Яков не думает о Канон, не перехватывает беспокойный, ищущий отклика взгляд Тамии. Яков думает о своем глупом, пропавшем товарище. Райзо. Яков приговаривает: дурак-дураком. По рукам пошел и совсем одурел от легких денег. А мог бы быть проще и все также мечтать быть художником. Глупый, глупый Райзо. Безрадостный Кейко. Тамия замирает. Его горло пересыхает, словно он не пил неделю. — В механизме и правда будет задействован живой мозг? Это… не фигура речи. Дентаку пожимает плечами. Ему кажется, что изображая отсутствие эмпатии, он снимает с себя свою часть коллективной ответственности. — Ты мог бы хоть раз в своей жизни разуть глаза. Как ты не понимаешь, Тамия? Это — цена современной науки. Что они могут сами по себе, без человеческих жертв? Они — горстка нищих провинциальных детей. — Ты знаешь, — продолжает Дентаку. — На эти расчёты я поставил все. Ведь я не закончу школу, а, значит, не поступлю в политехнический колледж. Если между мной и колледжем не стоял бы проект равный этому, то тогда зачем это все? Деньги-то, — речитативом говорит Дентаку, сам все больше содрогаясь от отвратительной правды собственных слов. — Деньги, что мы заработали — это ничто, если не представляешь куда их применить. Очередная хитрая оптическая иллюзия Зэры. Все-таки он — гений. Гений во всем. — История — что, повторяется? — Тамия орал бы, если бы голос его не был сорван до шепота. Но отвечают ему тишиной. У каждого — сорваны струны, хотя все кроме Тамии все еще могут кричать. * Тамия пытается разбить двери металлическим основанием найденного журнального столика. Он бьет, бьет и бьет пока конструкция не разламывается в щепки, а складовая дверь остается девственно нерушимой. Он отрывается от своего занятия, переводит дух и поворачивается к неподвижным ребятам. Они что, не поняли слов Дентаку?! Сейчас, в этот самый момент, убивают молодую женщину. Девушку. Их ровесницу. А Зэра… безумный предатель, и какую бы новую маску он не натягивал на себя, сколько Амэй на своей службе не уволил демонстративно, и сколько взрослых зарплат вместо детских обещаний не начислил бы их теперь уже знатно поредевшему коллективу, он остался все тем же. Убийцей, который никогда не оглядывается назад. — Я бы убил всех вас здесь валяющейся по углам арматурой прямо сейчас, — Тамия пытается хоть сам выглядеть не таким как полтора года назад, хотя бы самому нужно стать немножечко лучше, взрослее. Честнее перед всеми, или хотя бы — самим собой. — Убил бы, не задумываясь. Потому что все бы чертовы ублюдки! Дентаку — не видит ничего дальше собственных амбиций, которые не найдут свое материальное воплощение никогда, потому что так легко и удобно собирать крохи со стола Зэры, не отвечая ни за единый собственный поступок. За кулисами легче выживать, пока кто-то, но не Дентаку — горит на сцене. Нико… как все еще нужна ему цель, которую он так и не нашел. Хотя он все же стал «айнс», и на пути его больше нет Амэи или кого-либо еще. Хотя у Нико появилась девушка, Нико покинул школу, которую ненавидел всегда, Нико отправился на завод, который всегда мог оставить, получая зарплату от предприятия Михару за создание робота с мальчиками. Тамия говорит, что у него, кажется, есть стойкая вера в то, что Нико сам сознательно желает увязнуть во зле и неудачах, потому что оказавшись среди добра — до него внезапно дойдет, что он и сам — мерзкое, нуждающееся в господине, ничтожество… — А ты, а ты, Яков, — Тамия не находит слов, то ли от того, что его ужасу нет предела, или потому что Яков — случай самый простой, человечный, земной среди всех них. — А тебе плевать на совершенно на все, что не касается лично тебя. Твоего обеденного перерыва, ужина, рутины школьных шуток и игр на переменах, которые все кроме тебя переросли. Кроме твоего единственного друга Райзо, с которым ты и сам не знаешь почему общаешься с первого класса, хотя если и задуматься, то что, к черту, у вас нахрен общего?! Райзо. Райзо… Его среди них нет. Тамия смеется. — А вы не заметили, ребята, что наши ряды уж слишком как-то непривычно поредели?! И теперь это касается не только меня. Не только Канеда и Дафу в земле. По всей видимости, там же Норимизу Амэя. Там же и Райзо. А теперь еще и Канон. И даже Зэру, этого провинциального божка где-то носит в возвышенный накаленный пафос этого отвратительного момента. * Все это не находит отклика в сердцах ребят. Они не хотят отвечать. Не хотят драться. Спасать Канон, убивать Зэру и оказываться теми самыми принцами, которые скорее всего с почетом спасут, а возможно и трахнут, принцессу… Они устали, они запутались, они не знают чего ждать. Как самые настоящие взрослые. Еще год назад после пламенной речи Тамии тут бы уже царили хаос и вакханалия. Но теперь — им почти шестнадцать. И если подозрение с правдивостью эксперимента Канон — истина, то кроме тюремного срока им не грозит ничего, если только не случится невозможное, и они не станут теми, кто по правое и левое плечо Зэры создали… настоящего механического бога. —… У нас, — шепчет Дентаку, не поднимая головы. — Есть полноценных пятнадцать процентов на успех. Наверное, это стоит того, чтоб поставить на кон свою взрослую жизнь, если она чего-то и стоит. Наконец, Тамия и сам садится на пол, закрывая лицо руками. Сейчас-сейчас. Он соберется с силами, и пусть даже собственным телом, но разобьёт эти двери. Разбившись об металл голым кровавым мясом. И тогда он покажет всем, ух, покажет. Или… руки его уже в крови. Тело все еще не восстановилось после той страшной бойни, что ему устроили столичные костоправы. * Или… нет. Нико признается: — Вчера я убил свою маму. Вчера я убил свою девушку. Я просто не мог их больше выносить, знаете такое чувство, ребята? Они не отвечают. Спасает их конечно, по традиции, чудо. Внезапно. Откуда-то издалека доносится тяжелый запах плавящихся металла, горящего пластмасса. Ни с чем это не спутаешь. Тяжелый дым просачивается сквозь узкую щель в между дверьми и полом. Юноши не двигаются до тех пор, пока то что сперва казалось им иллюзией удушья — не стало явью. Тамия срывается с места, нападая на Нико, наконец, осознав: — Ах, ты сволочь! — Не меньше чем Зэра, — усмехается Нико, понимая, что его подставили как и остальных. Конец света отменяется, и теперь — это только их конец, конец Хикари клуба. И это уже было. И потому — это не больно. — Не больше чем ты, Тамия. Ты такая же сволочь, просто тебе нравиться надевать на себя маску одинокого героя в оппозиции. Читай — идиота. Нико доволен собой: сказал красивую фразу так как сказал бы ее Зэра. Может, и правда, за полчаса до собственной смерти, настало его время, и он, стал настоящим «айнс», наконец. Только в одно Нико все также продолжает не верить. Что по всей вероятности выживший Норимизу Амэя допустит такой некрасивый, такой взрослый финал. Это — ему не к лицу. Когда театральная сцена безысходно уродлива. Сами не зная зачем, Дентаку и Яков присоединяются к драке. И тогда Канон, вся в следах гари и сажи, почти обнаженная, в легкой кукольной ночнушке, распахнет им двери снаружи. — Мальчики, спасайте кого можете! Всех кто еще уцелел. Я… чудом нашла нас. Мы… горим. Все горит. Все мамины заводы. И мама... мама, кажется тоже в огне. *** Когда пожар ударяет по всем рецепторам так, что подготовленных бойцов спецслужб едва не отшатывает назад, начальство приказывает им опустить забрала для лучшей видимости и дышать в противогазах. Нужно спасти чертежи и схемы, бухгалтерскую отчетность и несколько главных компьютеров. А затем — если получится — выживших. «На самом деле, — агент Хаку в просветительских целях пояснял для своего стажера Каору. — Ничего из этого нам вовсе не нужно. Мы уже купили с потрохами местных бухгалтеров и компьютерщиков. А это — всего лишь шоу, на которое придут посмотреть люди. В шоу всегда важны только спецэффекты. Занавес, овации, оркестровая ложа. Для зрителей сценарий — дело второстепенное. Понял?» — Понял. — Каору даже запишет этот афоризм. Красивые слова надо запоминать. — А что если... наши погибнут? Наши бойцы. Не думаю, в этот раз они экипированы хорошо… — Думай лучше, — голосом, почти что таким как у их босса, требует семпай. И Каору понимает: конечно же, без жертв — нет драмы, правдоподобности, игра неприкрыто будет вестись в единые ворота. Хаку рассуждает на расстоянии пары сотен километров от места происшествия. — А вот Михару вытянуть из этого цирка конечно было бы неплохо. Босс был бы доволен. Пускай это и необязательно. У меня, сказать по правде, уже устали руки. Что же до Норимизу… Блоком операционной босс приказал заняться первым. А впрочем — если это не их задание, то не им и над деталями думать. Они подзывают красивую официантку: время ужина. Вопрос крайне серьезный и не может терпеть отлагательств: — Почему у вас нет континентальной винной карты? Только местное саке, да японский виски — признано худший в мире… А у Михару свои планы. За Канон она спокойна. Она думает, уверена, что Канон теперь в настоящем металлическом теле, которое ни один огонь не возьмет, ни один мерзавец не подчинит. Михару улыбается себе. Никто не скажет, что она — плохая мать. Возможно, она была такой, упустив Маюри из виду. Но для Канон, по крайней мере, для своей младшей девочки, Канон, — Михару сделала все. И ее, доченьку, она вверяет в надежные руки безусловно талантливого юноши Тсунегавы. Своих внуков она, конечно, не увидит, как и триумфа Тсунегавы, восхождения над миром науки, или хотя бы над Кейко. Но сейчас Михару запуталась в лабиринтах горящих коридоров, пытаясь по памяти отыскать дорогу к своему отдаленному кабинету, едва не наощупь. Ноги обжигает, и расплавленная, подтаявшая кожа какого-то экзотического зверя на стельке ее брендовых туфель намертво впилась в кожу. Закрывшись в своем кабинете, она обожгла ладонь до надувшихся прозрачных волдырей, немедленно взорвавшихся кровью, Михару прикуривает от горящей шторы — пожар добрался и с другой стороны, сожрал все — не давясь. Михару понимает, что гореть — очень больно, ведь обгорело почти все живое на ее теле, пока она бежала на самый верх своих владений по лестнице, однако, поняв, что в ее домашнем оружии — небольшом женском кольте — более не одной уцелевшей пули в крутящемся барабане, она выбрасывает пистолет прямо в пасть подобравшейся к ней распахнутой пасти алого пламени. — Не думай, что ты победил, Хироюки-сан. — Она затягивается, закинув ногу на ногу в кожаном кресле, что тут же прилипает к ее собственной обугливающейся коже, и задумавшись об одной шахматной партии из своего прошлого, тихо смеется. — Моя Канон, моя Канон, станет всем, она станет роботом, что по силе равен богу… она выйдет замуж за твоего сына. А уж он тебя точно уничтожит… слышишь? Она обращается в огонь. Ничто ее не слышит. Она даже сама себя не слышит. Но продолжает. Потому что ей больно, адски больно. А еще страшно. До безумия. Как маленькой девочке, запертой на чердаке. А в темноте живет демон, который сожрет ее живьем. Надо просто с кем-то поговорить. Даже когда единственный твой собеседник — пламя. — Конечно, — голос Михару — уже голос призрака. — Они уничтожат тебя. Потому что моя дочь — ангел. Почти бог. Твой сын — гений. А ты… Она растворяется в пепел, словно госпожи Михару и не существовало никогда. *** Пройдет слишком много времени прежде чем сами небеса заплачут по Кейко, помогая пожарным и редким, случайным выжившим. У нечеловечески страшной, накрывшей город трагедии сразу же появится слишком много надежных, всезнающих спонсоров. Чудом они окажутся близки к политическим силам, за которыми — прогрессивное будущее, что, ой, как же вовремя обещано, грядущими политическими выборами. Все вовремя, в сроки, и работает с точностью швейцарских часов. Сдано на стол высшему начальству — как запечатанная "сверхсекретно" офисная папка, наполненная заявлениями, протоколами и отчётностями. Однако, что-то все же идет не по госплану. Непредвиденно. Невозможно. Когда приблизится непроглядная, освещенная лишь слабым заревом круглой белой луны, ночь, из усыпанных серебристым пеплом руин покажется слепяще белое тело — совсем не тронутое огнями, не осквернённое горением. Человек неопределенного пола — настолько он окажется прекрасен, идеален в своих совершенных математических пропорциях — встанет и ровной походкой робота пойдет по углям, и его силиконовую сверхпрочную кожу не обожжет тление, и ему будут не страшны осколки разнообразия земных материй, которые навредили бы смертному. Человек, внешне подобный богу, идет. Идет, идет. Не останавливаясь. Подальше от Кейко. В голове его пусто и полно одновременно. Вся информация этого мира, и вместе с тем — ни одной собственной мысли. На оживленном шоссе кто-то присвистнет белому силуэту — почти обнаженному, в изъеденном огнем больничном халате. У этого вульгарного человеческого жеста мог быть и благородный мотив — ведь на улице снова пронзающий до костей мороз, которого совсем не должно быть по весне. — Эй, красотка. — Крикнет грубый водитель. «Я — есть красота?» Подумает совершенное тело. Внутри шипят, гудят механизмы. Это похоже на течение речи, на движение мысли. Но это — не первое и не второе. Это что-то совершенное, чужое. Новое. — Богиня, не зазнавайся. Садись. Прокачу. «Я — это бог? Я — бог, и я — красота.» Человек, подобный богу, ступает по ледяной земле босиком, словно ему или ей совсем не больно, легко, размеренно, как ангел — будто способно подлететь высоко от внутренней силы каждого своего шага, не разгоняясь. Как идеальный хищник или как совершенная птица, которой ноги и вовсе не нужны для утверждения собственного совершенства нам миром земного и подземного. И вот — жалкий миг, доля секунды — и грубый смертный оказывается под колесами — и водительское место полупьяного хама, что показывал идеальному человеку эти недостойны жесты — занимает полураздетый силуэт, великий и прекрасный в чистоте телесных пропорций, как золотое сечение Да Винчи, и грудь, его или ее, даже не вздымается от волнений. Потому что внутри нет легких, а богу совсем не нужно дышать, чтобы жить. Богу вообще ничего не нужно. Руки с белыми, длинными, утонченными, как у куклы для взрослых утех пальцами, сами ложатся на руль, и что-то внутри идеального человека, слаженный набор алгоритмов и механизмов, уже точно знает как управлять этим автомобилем. Можно вычислить самую оптимальную скорость для достижения любой точки на карте Земли в долю секунды. Что до карты — то и она не нужна. Все уже внутри, в прошивке абсолютной логики. Все знания обо всех городах, цивилизациях, людях. Все прогнозы, теории, гипотезы и истории. Эта умная голова кажется знает все, кроме самого необходимого. Единственного, что нужно по-настоящему. «Кто я?» — спрашивает себя совершенное тело, ловя свое отражение в прямоугольном водительском зеркальце, и оно охватывает блестящие миндалевидные черные глаза, красивее которых только глаза настоящего бога, которого не видел никто. И все бы совсем было прекрасно, если бы только глазные яблоки не блестели начищенным стеклом лживо и пусто, а зрачки — ледяным, нечеловеческим вечным ониксом зияли, вглядываясь ни во что конкретное. Операционная система внутри тела гудит на полных мощностях, и тело обязательно найдет ответы на все запросы, отслеживая внешнюю последовательность импульсов. «Вспомнить. Извлечь из памяти человека.» И тогда сначала, откуда-то глубоко изнутри рождается понимание, что тело зовут «Зэра», как ноль, но только — с первой буквой алфавита в конце имени. Вторым жестом почему-то остро хочется заглянуть себе под халат: они — мужчина или женщина? Что-то внутри подсказывает, высчитывает, что без этого понимания жить будет невыносимо, и едва — возможно. Придется сделать выбор, но будет он отталкиваться, увы, от реальных данных о том, что окажется между прекрасных белых бедер. Но «Зэра» воздерживается, будто совершенную мраморных оттенков и текстуры руку заклинило. Люди бы наверняка бы назвали этот жест страхом. Но Зэра об этом не знает. Не знает, о чем это чувство. О чем любое чувство — вообще. Рано или поздно придется заглянуть, узнать, кто ты, и еще многое что, чего не выудишь из чужих голов, а только изнутри. Изнутри себя. Своей человеческой, настоящей памяти. Они — он или она — едут. Затем — будто что-то хочет помешать великолепным глазам видеть ночную дорогу, на которую падает густой, похожий на пепел, снег, слишком непривычный для этого времени года. И ресницы должны что-то смахнуть, а веки зажмуриться. Так подсказывает им что-то из карты памяти. Вот только глаза у Зэры — совсем сухие. Потому что ни богу, ни роботу не нужны человеческие слезы.