Пепел

Все говорят — что соскочить очень просто. Кейко слишком беден, чтобы это когда-либо считалось проблемой, однако, известны нередкие случаи, когда, рабочим, чтобы вернуться на производство после измождающих тело полученных на работе травм, и не потерять свой мизерный заработок, приходилось подсаживаться на морфин, который так щедро прописывают в своих клиниках врачи-адепты господина Норимизу. Это всего лишь боль и ее утолит — одна инъекция в любую нащупанную вену. Когда настанет отпуск — заветные пара недель алкогольного миража и пустоты пролетающих мимо, ничем не заполненных дней — все они обязательно соскочут. Однажды. Тамия чувствует себя так же. Каждый день, с тех пор как Зэра возглавляет клуб Хикари. Усугубляют его положение необратимости новые права и жалование, назначенное юным инженерам из клуба Хикари. Деньги так просто пустить по венам и просто откинуть голову в ожидании прихода чуда обладания хотя бы частицей материальности этого непостижимого мира. Сейчас Тамия приносил домой деньги куда более большие чем те, что составляли зарплату его отца, которому за труд простого заводского рабочего разъедало кожу рук и коптило лицо до багровых отметин. Отныне Тамия садится за семейный стол, на котором появлялось все больше ранее недоступных для них угощений, и руки юноши всегда чисты, отмыты добела, и даже старые шрамы от ожогов становятся будто бы все светлее. И если он все делает правильно, то почему их новый (и прекрасный как ангел) учитель истории находит его пьяным на главной улице города, как последнего пропащего бродягу, а собратья по клубу Хикари умывают руки, как только исчезает с глаз долой их общий лидер, и они так просто позволяют Тамии упасть, когда он падает? Конечно же, он вскоре снова навестит Сакамото-сенсей, Маюри. Конечно — под исключительно порядочным, ученическим предлогом. — Вы должны были влепить мне «неудовлетворительно». То есть то, что я по-настоящему заслуживал, ведь я совсем не учусь, — Тамия прижимает ко лбу услужливо предложенный женщиной стакан, наполненный чем-то ледяным, и разум его правда охладевает. — Я не знаю историю. И что хуже — совершенно не умею применять предмет к жизни. Внезапно, он начинает замечать все вокруг себя, а не только внутренности своей черепной коробки, во всем разнообразии тяжелых мыслей. В этом, реальном мире, что окружает его в данный, живой момент, все куда более понятно, однозначно. У Маюри-сенсей красивая квартира. Холостяцкая. И отовсюду так сладко пахнет женщиной. Молодой, красивой, влюбленной в жизнь и свою работу. По правде говоря, Тамия и представить не мог, что Маюри-сама будет коротать свои вечера одиноко. Он написал свою недавнюю контрольную будто бы даже нарочно отвратительно, Тамии даже хотелось, чтобы первый в его жизни учитель, у которого урок не заканчивается со звонком, вызвала бы его к себе в кабинет после того как разойдутся все ученики, и он позволил бы себе придумать, увлечь ее какой-то невероятной историей. Подобно той, которой она балует их, свой класс любимцев, каждый новый раз. Какой-то чушью — о добре и зле, слове и действии. Как правило, такие мысли Тамии, неизменно также одолевавшие его бессонными ночами, не закачивались чем-то, о чем Тамия не желал бы всеми силами забыть поутру, стерев со своего лица эту чертову стыдливую краску. — Ты не выучил материал, это — так, но ты не разучился думать. И к тому же, ты — боролся, — Маюри откладывает очередную тетрадь в сторону. — Неужели свою борьбу ты оцениваешь так низко? И не думай об этом, — она указывает ручкой на верхнюю полку холодильника, который он забыл захлопнуть, пока глядел на нее, не отрывая глаз. — А вот о прекрасном ледяном пиве ты забыть не имеешь права! Иногда Тамии очень сложно понять, чему она учит их. Что-то в мире перевернулось вверх дном — и не существует ни одной земли, что не уйдет из-под ног, кроме обещания Зэры, пусть все, что связано с его величием, обходится всему окружающему миру слишком дорого. — Если ты — хороший человек, ты не оставишь меня одну сейчас. И поэтому сейчас — они готовят вдвоем на кухне Маюри, и Тамия все никак не решается спросить. У него едва ли горит мясо, но они вместе, одновременно хватаются за рукоять сковороды, и их ужин — спасен. Она смеется от того, что он совсем по-мальчишески теряет дар речи. — Мой адрес ты не запомнил, но я подскажу, чтобы ты всегда знал, куда идти, когда вопросов — слишком много. Стоит спросить ее обо всем. О том, как поступать, если цель оправдывает средства. Если чувства черного и белого смазываются до одинакового, свинцового, подобно вечному тяжелому металлу небес над их городом. О том, как быть, если ты все делаешь правильно, и все равно проигрываешь. В чем дело? В ком? Когда все начало обращаться в пепел? Если она учитель, если она прожила эту свою вечность двадцати с чем-то лет, значит — она точно знает хоть что-то. — Будет вкусно? — вот и все на что хватает сил. Тамия не изменяет себе. Она знает что-то о нем, что он сам о себе не знает и потому — смеется. Она помнит, босс учил, как работает человеческая натура: они с Тамией немного выпьют, съедят по отменному стейку, и мальчишка расскажет ей все — что делает, чем дышит, от чего умирает, поведает все — до последней тайны. Возможно, таинство их встреч должно растянуться во времени и перетечь в горизонтальную плоскость ее постели — у каждого человека свой порог противостояния собственной совести. Задания Маюри редко бывают настолько приятными: Тамия — очень хороший мальчик, и пускай он сам опрометчиво считает себя стариком, он еще со многим соприкоснется впервые. И это ему понравится. — Это тебе решать — вкусно или нет. Все в твоих руках, молодой человек. 
Еще одно вранье. Тамия никогда не способен решить, хотя бы потому, что для верного решения нужна гранитно твердая основа из рациональности, веры, чувства момента, который приблизившись, решит все, порой даже, рукой судьбы и без участия плененного ею человека. Возможно, именно поэтому всегда в мире побеждают такие как Зэра, и никогда те, что подобны Тамии. Они забывают, что говорили о еде. — Я — плохой человек, Маюри-сенсей. Вы многого обо мне не знаете. — Я так не думаю. Она улыбается: началось. Он начинает ей доверять больше, чем себе. В доме семьи Хироши в полночь раздается звонок. Тамако вскакивает раньше родителей, потому что не верит, что ее старший брат Тамия настолько взрослый, чтобы так просто ее бросать, не приходя домой ночевать. «Ему пятнадцать. Он взрослый, и наверняка у него есть девушка,» — говорила ей мать незадолго до этого, и Тамако хочется плеваться, словно она — ревнует. «Никакой он не взрослый. Он просто — дурак. И девушка его — скорее всего тоже дура.» Мать говорит ей, что раньше Тамако гордилась своим братом, но девочка, недолго подумав, отвечает, что сейчас она только лишь любит его. А гордость — это что-то что осталось в прошлом, когда они оба были чистыми детьми. Матушка качала головой, видя в этих словах новый виток взросления дочери, и молча возвращается к своему шитью. Мама не хочет знать, почему ее дети — больше не являются чистыми. Возможно, лишь потому, что теперь они — повзрослели. «Да, — успокаивает себя женщина. — Так будет вернее всего. Это происходит со всеми детьми.» — Ну где же тебя дьявол носит? — у Тамако вновь не получается быть хорошей девочкой, когда она снова не сможет лечь спать без пожелания спокойной ночи от своего брата, будто глупый младенец без колыбельной, и вместо этого слышит чужие слова сказанные чужим, давно позабытым голосом в телефонной трубке. Тяжело представить, чтобы ее, такую, не по годам взрослую и разбитую, что-то еще молгло настолько взорвать изнутри. — Мама! Папа! Дафу вышел из комы. И семья Хироши, сорвется с места, будто изматывающих будней не существует и бессонные воскресные ночи перед ними — совсем некстати, и они направятся в палату друга детства их сына, чья семья за все эти годы стала им куда роднее, чем кто-либо другой в этом городе. Дафу не узнает в лицо никого из них. Ни своих, ни чужих. На лицо он кажется тринадцатилетним, застявшем в склепе детства, поглотившем его до его загадочной комы, хотя через месяц ему — целых взрослых пятнадцать. Он смотрит вперед себя отсутствующим, пустым взглядом, словно и не рад собственному воскрешению. Его мать набросилась на него сразу. — И кто же прострелил твою голову, сынок? Ты должен помнить все. Ты расскажешь все полиции, как только... Дафу невидяще, пусто улыбается, словно он тот, что подставится сам под пули и нож, нацеленный на него. Все взрослые вокруг в ужасе, и всем плевать, что прекрасный врач частной клиники рационально требует дать этому сложному пациенту немного времени. — Почему Тамия не с вами? — Мать чудесно ожившего юноши сходит с ума, и пускается в любые версии, чтобы хоть немного держать себя в рамках социально приемлемого человеческого облика. Родной и единственный сын, Дафу не признал и ее, проснувшись от глубокого медикаментозного сна, и легче всего будет выместить свой ужас на том, кого нет среди присутствующих здесь. — Где же ваш Тамия, когда он так нужен? Тамако ответит за родителей, сама не ожидая, что будет защищать брата, которого и сама, глубоко внутри себя, не может за что-то простить. — Он обязательно вернется, — девушка опускает голову и говорит то, во что самой отныне ей сложно поверить. — Это я точно знаю, ведь Тамия — хороший, добрый парень. По ее опыту, хороший парень отличается от плохого именно тем, что всегда возвращается. *** Никто не скажет, глядя на Хироюки Тсунегаву, что он ждет звонка. В последнее время его непроницамое как стальная броня лицо, стало и вовсе нечитаемым. И ныне он, наконец, может позволить себе совсем не ждать — никого и никогда. Это то, что делает его Зэрой. А еще — конечно же — деньги. Они укрепляют трон из человеческих костей — чистым золотом. Мать приносит обед еще до того, как он попросит, и даже пытается выдавить из себя подобие ласковой улыбки, от которой Тсунегаве тошно. Взрослые умеют портить послевкусие любого триумфа, омрачать каждый из эволюционных процессов своей врожденной пошлостью. Вот и Тсунегава взрослеет и все чаще замечает за собой, как его божественное внимание соприкасается с мирской суетой. Точнее — взрослой, вселенской скукой. Он и сам почти взрослый, однако, что-то заставляет его все также исступленно верить в то, что он никогда не станет таким же как все они. Возможно то, что он еще совсем не привык к этой, новой роли... — Устроим здесь ремонт? — мать даже начинает красить губы и возвращать румянец на лицо, иногда, в свои выходные дни. Кто бы мог подумать, что ее сын, так похожий на своего отвратительного отца окажется чем-то большим, чем его сыном, и когда Тсунегава начинает приносить домой свои первые серьезные деньги, его мать изо всех сил пытается увидеть в нем что-то еще, кроме материального великолепия. 
И по правде говоря, именно эта обезоруживающая его логика, заставляет Тсунегаву соглашаться на меньшее зло. Он и сам пробует быть хорошим, но что-то внутри него не выдерживает раз за разом и сквозь темницу стальных паутин жалами и когтями, вымоченными в его черной крови, пробиваются демоны — так внезапно и не к месту из его памяти выныривает Джейбо — темным воспоминанием детства. Тсунегава гнет свою линию. — Мы переедем отсюда, — он отрезает, удовлетворенно наблюдая за тем, как мать пытается удержать это свое просящее лицо, которое позволяет им без открытой войны перебрасываться хотя бы парой насущных, ежедневных фраз. То что могут решить между собой мужчина и женщина без участия детей, в их частном случае — без его одиннадцатилетнего брата, который сейчас на правах ребенка смеет рисовать в школьной тетрадке супергероев и не задумываться ни о чем больше в этой жизни. Подумать только — Тсунегава пытается спрятать свой брезгливый взгляд за очками — в таком же детском возрасте он уже чувствовал, что этот отвратительный мир обязан ему, и знал, что первые чертежи управляемого голосом робота надо видоизменить до революционной модели искусственного интеллекта, лишенного всего человеческого кроме обязательных компонентов прекрасного лица и свободы воли. Мальчик зарисовывает плащ своего героя красным, и все его нехитрые, бездарные рисунки лишены пропорций: их он заменяет яркостью цветов, вероятно. «Большинству людей не нужно взрослеть, чтобы стать ничтожеством.» — Но твоему брату будет непросто тратить целый час на дорогу в школу… Именно поэтому ни один из более дорогих районов нам не подходит: они слишком далекие, — она подливает ему зеленый чай, и Тсунегава клянется, что все, о чем она сейчас думает, так это о том, как бы удержать свою ненависть в узде и не плеснуть своему старшему сыну кипятку в его самодовольное лицо. — Вероятно, мои аргументы прозвучат в этом доме сотни раз, прежде чем поменяют хоть что-то в твоей голове. — Тсунегава сам того не желая, будто бы повторяет слова из прошлого своей матери, пусть и говорит в нем лишь простая логика. Всегда чем-то приходится жертвовать на пути к свету и лучшей жизни. Мать не понимает, и именно поэтому она живет в дерьме, упорно обманывая своих сыновей в том, насколько такая бедность благородна, ибо честна. — Не удивительно, что ты избавляешься от лучших мужчин, которых когда-либо могла себе позволить. Настоящие мужские слова и поступки здорово мешают матери разлагаться и позволяют гордо чувствовать себя старой развалиной. Мать поднимается и уходит, якобы за забытой на полке, однако, совершенно не нужной ей сейчас, баночке с солью, и бросает через плечо Тсунегаве, не решаясь поднять глаза, подлавливая его на приступе ребячества: — Разумеется, до тебя наверняка дошли слухи, что твой отец — в Кейко. Однако, что бы ты не успел себе намечтать своим нежным детским умом, ты ведь знаешь, что он никогда тебе не позвонит, чем бы ты ни был, и даже, если он будет проходить в метре от тебя, или так близко, что вы коснетесь рукавами… Он не вернется. Брат по традиции начинает шмыгать носом-кнопочкой, когда она упоминает об отце, пусть если и спросить малыша, как выглядит их папа, он едва ли нарисует в памяти его лицо, но сейчас мальчишка тянется к старшему брату, повиснув на его плече, пока Тсунегава не оттолкнет его как назойливое и нелюбимое домашнее животное, от которого — устал. Тсунегава продолжает обедать молча, делая вид, что ничто не способно перебить его аппетит, но мать не может остановиться, и до недавнего времени не было случая, когда она продолжила бы разговор об отце по своей воле и без слез. — У него никогда не существовало ничего кроме его собственных целей. Люди для него никогда не были живыми существами, которые ценны сами по себе… — внезапно она прерывается, зная, чувствуя, как прицельно ударить так, чтобы Тсунегаве действительно стало немного больно, словно и он — не робот, а настоящий, живой человек. Все же старший сын не может не оказаться таким же слабым на передок и утопающем во смертном грехе гордыни как его папаша. — Мне очень страшно смотреть на то, как ты уничтожаешь эту хорошую, чистую девочку… Канон Михару. — Тогда сделай что-нибудь с этим. Ты же взрослая, мама, а, значит, это так просто для тебя, не так ли — разобраться в ссоре двух глупых детей? ... Спаси ее. И меня. И отца, и брата. Всех. Что? Не умеешь, не знаешь как? Да, и зачем? На этом их разговор, конечно же, обрывается, обнажая абсолютное ничтожество, которое его мать прячет под плотным, надежным покровом лживой человеческой кожи. Иногда ему просто хочется впасть в строптивое детство и сказать нечто подобное, глупое, бессмысленное, из глубины бездумных страстей, то на что взрослые так редко находят меткие ответы, с ужасом переваривая тот факт, что внезапно вымахавший в росте и габаритах сопляк все еще способен на хамство. Но теперь он, Тсунегава, и сам есть взрослый. И потому он научается молчать тогда, когда нужное слово изменило бы все. — Должен же в этом доме хоть кто-то приносить заработок, верно? И, да, готовьтесь к переезду из этих руин. Вместо очередного детского протеста он снова и снова возвращается работать в лаборатории, где ему удается хотя бы ненадолго уверовать, что он как и раньше — абсолют, Зэра, а не мальчик, которого не заметит отец, даже если сын его будет угрожать жизни целого города. — Как жалко это на это смотреть. Взрослые — подобны детям в худшем из смыслов. Возможно, и нет различия между ребенком и взрослым. Отвратительны все. Ибо вскоре после этого разговора, по дороге домой, едва ли не ночью Тсунегава встречает собственную мать, которая, как и он, прокладывает свой путь мимо фешенебельного многоэтажного здания, о котором Тсунегава говорил ей в день их очередной ссоры, о том, что если и позволить себе переехать и начать жить заново в Кейко, на секунду представив, что все — поправимо, то это стало бы возможным только с высоты этой полусказочной темной гранитной башни с модными окнами в человеческий рост. Окна кованы в ажурные, модные решетки. Чтоб никто не решился — посмотреть вниз, утонуть в увиденном, и — шагнуть, расправившись просто со всем сущим. «Канон бы красиво обвивала стальные прутья своими бессильными, белыми пальцами, и все бы действительно — наконец, наладилось.» Тсунегава усмехается, что, или, вернее кого в этих окнах, хочет однажды увидеть его мама, и она точно не ожидает, что сын слишком хорошо знает лживую природу взрослого, для того чтобы понять свою мать с полудействия. Когда мама и Тсунегава встречаются, прячет глаза именно она, а он — улыбается ей, смешивая в изгибе сухих синеватых губ снисхождение и равнодушное принятие того, что изменить невозможно. — Ты не встретишь здесь его, мама. Я уверен, что отец работает допоздна. «Как я.» Она раскалывается. Начинает нести чушь. Хочет доказать, что ей вовсе не нужно столкнуться лицом к лицу с мужчиной, который сломал ее, навесив на шею якоря из невыносимых сыновей. Один — мерзавец, другой — дурак. — В одном из окон я видела мальчика. Такого как ты, Тсунегава. Молодого. Он смотрел сверху вниз — словно узнал меня, и даже помахал. А вот я его совсем не признала. Вернее, не смогла разглядеть — с такой-то высоты. Хотя нет. Длинные волосы до худого плеча. Тонкие, красивые руки, дикая улыбка. Кто-то из самых странных друзей Тсунегавы из средней школы. Богатый, но тянется к нищете и бедствиям, как ко спасению. Боги, как же его зовут. Она не помнит. Или делает вид. — Значит и он тебя тоже — не узнал тебя, мам. Совершенно ясно, что его мать пытается говорить о чем-угодно, лишь бы не вспоминать о том, что волнует ее по-настоящему. Тсунегава не поднимет голову, зная совершенно точно, что кто-то из этих окон, обязательно бросился бы к нему вниз. Только бы Зэра попросил, тот — наверху, прорвался бы сквозь любые решетки. Но Тсунегава взрослый, ему — наплевать. — Скажешь риэлтору, что мы начнем оформлять контракт, мам. Мне здесь очень нравится. Придется еще раз расставить шахматные фигуры на доске, чтобы понять, убедиться окончательно в собственной правоте. Тсунегава не может не любоваться тем, как отражается, играет между его пальцами солнце, которое, как ему кажется в эти моменты, всецело принадлежит ему, когда он перебирает длинные волосы Канон. Она и правда имеет удивительную способность никогда не сталкиваться с Тсунегавой взглядом — как ему нравится. Она называет его лишь Зэрой, как он требует, она всегда рядом, когда это нужно ему и солдатам его клуба, а еще она никогда-никогда не задает вопросы, на которые он не желал бы ответить. Канон — идеал, и она точно стоила всего того, чем он пожертвовал ради нее. На днях он узнает из местных газет, что отец Джейбо взят под стражу, и все, что Норимизу-старший делал, разумеется, подается местной публике как однозначные улики в деле о загадочных смертях. Не слова — о Джейбо. Это замечают, об этом шепчутся все юноши клуба Хикари. Зэра погружается в мысли еще глубже, на самое дно черного океана. Сейчас в Кейко все происходит так быстро. Кто бы мог подумать, что их детские игры всколыхнут что-то настолько глубоководное, страшное. Важные действующие лица, что могли повлиять на закрытие слишком эффективных но аполитично независимых металлургических заводов и исследовательских институтов Кейко, исчезали, умирали, стирались навсегда с лица земли так просто, будто их и не было. «Так вот как выглядит шахматная доска настоящих игроков.» Он лениво вертит между затянутыми в белую перчатку лаборанта фигуру черного шахматного короля. Он улыбается, но — от страха, так, чтобы никто, а тем более Канон не поняла, что он боится. И если раньше Зэра был счастлив возможности не думать о политике, что внедряется в науку подобно ненужному пятому колесу, как и то что все, кто пострадали от расправ в клубе Хикари так или иначе, по счастливому велению черной звезды, оказывались битыми фигурами под его ногами, то сейчас — это только добавляло проблем. И все же — если играть, жертвуя лучшими фигурами, игра получится почти безопасной. — Тебе нужно навестить твоего старого друга — Норимизу Амэю, — Канон разрушает их очередное слишком идеальное свидание. Когда-нибудь они поженятся, а всесильный Зэра в отличии от Тсунегавы, не сомневается, что став взрослым окончательно, он обязательно сделает этой девушке предложение. Это было понятно ему с первого взгляда, брошенного на Канон, с их самой первой встречи, когда ее представили ему стальные объятия Личи. — Думаю, он хороший, немного запутавшийся мальчик. И сейчас ему очень страшно — где бы он ни был. И это после того как Норимизу Амэя однажды едва ли не вырезал ей глаза и язык — в те давние времена, когда она восседала, погруженная в беспкойный, страшный сон на троне клуба Хикари.. Вот оно, ее больное место: раскрытое миру сердце, и если иногда пронзать его насквозь лезвием слова, действия, возможно, когда-нибудь Канон станет для Тсунегавы кем-то намного более близким. Она не знает, какую прекрасную идею подает ему — подобно прекрасному ужину на блюде. — Я никогда не верну тебе твоего Личи — даже не жди. Злоба, растущая чем-то необъяснимо черным внутри, чем-то слишком мягким для черной звезды, не затихает как положено обыкновенной буре. И это чувство совершенно ни о чем не напоминает Зэре, пусть это разрывает его и болит. Когда-то Амэя заранее ответил на все его возможные вопросы. «Она никогда тебя не полюбит.» Он выбросил давно на картах таро, на грязном полу у ног почивающей на императорском троне Канон. — Иногда мне хочется тебя казнить, Джейбо. Самой страшной из всех возможных казней. Номер восемь улыбнулся, спасая положение, ведь это предсказание — вершина айсберга. Он улыбнулся, чтоб не зарыдать, и дабы порывом не убить Канон прямо сейчас, на глазах у Зэры. «А еще — ты станешь богом. И машиной — тоже.» Эти воспоминания путают Зэрину голову, заставляют тело вязнуть в непроглядном тумане этого бреда душевнобольного, жуткого Амэи, которым так выгодно играть, подставляя вперед, когда империи нужен зверь, а миру — апокалипсис. Как пояснить Канон — что предсказания хороши, когда выгодны? И только. — Все что было до нас — не существовало. Сколько можно тебе это повторять? Она знает, что Зэра приложил свою руку к тому, чтобы воскресить Дафу, того, кто по его приказу приказу был обязан умереть. «Тебе нравятся эти мои букеты?» Ей брезгливо от того, сколько букетов прекрасных цветов должны умереть в ее комнате только потому, что Зэре хочется снова и снова всему миру оглашать, что они — пара. Словно он дарит ей сплетенных лентой червей или змей. Безусловно, он — хороший парень, ибо он делает все, чтобы она была счастлива. Если она хочет заменить диктатуру бюрократией, он сделает это, и только вновь победит. У него уже почти получается огласить ей снова о том, что будущее без него невозможно, но она впервые задает свой честный вопрос: — Значит, подставляя Амэю, ты уверен — что спасешь всех нас. Но почему — всегда кого-то нужно распять? Зэра радуется, что все женщины — дуры. С Джейбо такое бы не прошло именно потому, что он мужчина. И тем не менее, Зэра, как подобает мужчине, с ней абсолютно честен. — Ты поступила точно так, но подставила мне себя, а еще — всех ребят клуба — своей жертвой побудив их продолжать, не оставив им выбора. «Научи меня правильному пути, Канон. Так чтоб счастливы были все, и никто не нуждался.» Со стороны, за столиком идеально красивого кафе с открытой террасой, они кажутся идеальной парой. На них смотрят. Ими любуются. Кофе с пушистой молочной пеной становится ей поперек нежного горла, и она может увлажнить глаза. Канон даже не плачет, потому для нее — наоборот, существовало только то, что было до Тсунегавы. Микросхемы Личи всегда в рядом, в ее сумке, и, конечно, он куда безмолвнее, чем полагается даже самым заколдованным принцам из ее сказок. «Я — хорошая.» Ведь именно когда Канон повиновалась, все в Кейко наладилось: счастлива ее мама, мальчики вернулись к своим школьным занятиям и более не убивают совсем никого, к тому же, впервые за долгое время, посетила свой родной город ее старшая сестра — Маюри — и Канон хочется верить тому, что Маюри очень соскучилась и мечтает сделать один-единственный шаг навстречу, пусть эти годы, проведенные в их далекой как невозможная мечта столице — так уродуют, что забываешь себя настоящего. Канон отдала себя на поругание черному магу, и его злые чары и правда, как в сказке, рассеиваются туманом, когда она послушно выполняет его требования — одно за другим. «Я — все делаю правильно.» Зэра ненавидит, когда Канон думает о чем-то своем, пусть зачастую мысли ее исключительно безвредны ему. В такие моменты он пытается вовлечь ее в самый болезненный поцелуй, до выступившей крови на идеальной чистой коже. Однако, не существует грязи, которая могла бы дополнять Канон, быть ей к лицу, и потому вульгарное алое на ее светлых, розовых губах лишь портит все куда больше обычного. Она милосердно гладит ладонь Зэры на ее лице, пока он своими неистовыми монологами одержимого ученого пытается снова ее убедить, что новый робот, над которым работает Хикари клуб — окажется не человеком, как того хочется Канон. Пока он двигается внутри нее, и зачем-то — говорит, приковывая ее всецело к себе, и этому их моменту. Он будет богом и в нем не будет ничего человеческого. Она никогда больше не сможет полюбить, как это было у нее с Личи. Он едва ли не кончает внутрь, и Канон знает, как это предотвратить. — А что будет после? Как же Канон не понимает? Джейбо понял бы с полумысли, вот только от этого он не становиться более желанным, он — всего лишь мужчина. — После — не будет ничего. Человечеству попросту не потребуется что-то еще. Вот парадокс: Канон совсем не интересуют его речи, искренность веры и ее доказательства, разложенные на тысячи и тысячи взаимосвязанных логичных аргументов, пусть все что она и требует от своего первого и единственного парня — так это честности. Он жестоко улыбается, чтобы не испугаться этих ее возможных женских слез. Но она больше не плачет, отвернувшись от него в нагретой ими постели. Завтра — у них обоих никому не нужная школа, а сразу после — собрание клуба Хикари, которое нужно всем. «Вот и Канон — повзрослела.» Канон — всего лишь женщина, и с ней обязательно будет намного проще, когда эти ее противоречия и строптивость поломаются о принципы Тсунегавы как сгоревшие спички в сильных, властных мужских пальцах. Так же произошло с его матерью много лет назад. Она родила детей, которых ненавидела, переехала в город, который проклял бы каждый, лишь коснувшись издалека взглядом окутанных тяжелым свинцовым дымом пиков заводских труб. Мужчины пугают их обоих намного больше. Тсунегава снова возвращается домой необычным для себя слишком извилистым путем. Он завидит издали одного такого ненужного ему человека, покидающего одну из немногих в их дыре элитную многоэтажную новостройку. Еще немного — и он сам жилец великолепного жилого комплекса с решетками на огромных французских окнах. Осталось произнести последнее слово — и он победил. Он больше не ребенок. Но Тсунегава не сможет подойти ни на шаг, будь он хоть тысячу раз всесильным Зэрой. Перед мужчиной так похожим на самого повзрослевшего Тсунегаву открывает двери немецкого элитного автомобиля какой-то суетливый, жаждущий угодить ему подчиненный, но взгляд за стеклами очков в изысканной золотой оправе не касается никого из живых людей, оглаживает очертания всех равнодушно, издалека, будто оценивая функционал безжизненного предмета. Застывший Тсунегава думает: «Конечно, ты никогда не арестуешь меня, потому что я твой сын.» Как же юноша удивился бы лишь узнав, что не арестовали бы его лишь за не имением свидетельских показаний, а еще потому — что виртуозы игры пластично меняют любые планы, подыгрывая богам и политическим играм столичного начальства. Не более. Настоящая сталь — равнодушна. Ей все равно, какое поле скосить, какой цветущий или загнивающий сад — уничтожить в пепел. Оба взгляда, защищенных стеклами, сталкиваются. Каким-то образом, Тсунегава не понимает как он оказывается почти что рядом с человеком, которому никак и никогда не скажет ни единого слова. С тех самых пор как отец бросил их, с мамой и братом в забытом всеми богами Кейко. «Хочешь, я подвезу тебя?» — словно ничего и не случилось ранее. Словно лет молчания не существовало. Словно без них двоих в этом мире ничего не существует. Тсунегава вспоминает, что даже ребенком он никогда не пытался прикоснуться к рукавам пиджака из дорогой грубой ткани, как неприлично было бы заключить в объятия мрамор городского памятника. «Я… ничего, ничего не хочу.» …И это до безумия роднит нас с тобой, куда больше, чем горькая и порочная человеческая кровь, что гниет, разлагается самыми отвратительными идеями в наших жилах. Кажется, не хватит и десятилетий, чтобы рассказать обо всем. «Иди к черту.» Вот что следовало бы сказать дьяволу, что имелся у него вместо отца. Но он скажет: — А если преступник и правда — я? Тсунегаве кажется, что подобные слова и правда должны были быть подброшены им в небо, как пара игральных костей, с которыми ему никогда не видать победы, ведь если подумать, он не умеет играть ни во что помимо шахмат. Он не знает, зачем хочет подписать себе смертный приговор. Тяжелая ласковая ладонь повелительно накрывает макушку юноши словно тот все еще десятилетний мальчишка, что желает своему отцу очередного хорошего рабочего дня. — Если бы ты был преступником, Тсунегава, я бы тебя поймал, правда? Разве ты сомневаешься? Двери машины неспешно захлопываются, и Тсунегава лишь успевает наблюдать как мерно удаляется черный, глянцево инопланетный силуэт совершенного естества «Мерседеса», хищником подкрадываясь к выезду на пустую основную дорогу, не нарушая ни единого правила, там где его так просто, так хочется нарушить, когда свидетелей нет. И эта отвратительная отцовская фраза застревает занозой в голове намертво, поглубже всех его ледяных улыбок. «Пожалуйста, не путайся под ногами, Тсунегава-кун.» Вот как? Взгляд Тсунегавы неспешной тенью скользит наверх, по решеткам высоких застекленных окон элитного жилого комплекса — и сталкиваются с глядящим на него сверху вниз улыбающимся Амэей Норимизу.