Пепел

Тамии не хочется возвращаться домой, где бы он ни был сейчас, но возможность задавать вопросы его тяготит не меньше. Неужели эта та самая взрослость, которой они так сильно боялись? «Где я?» Говорить. Вслух, правду, с гордо поднятой головой говорить что-угодно. Не такие мысли должны первыми приходить в голову юноши пятнадцати лет, и только бы Тамии принадлежало это моральное право выбирать как ребенку — самое выгодные пути отступления — он бы застрелился сейчас, чтобы заново родиться в другой жизни, с лишь единственным знанием в голове, что такое зло и как сделать, чтобы не иметь к нему никакого отношения. Умыть руки оказывается одним из самых сложных дел на свете: совсем не так как во времена расцвета Хикари Клуба. Вот сквозь горло твое прорывается крик, о том чтобы казнить, и ты — не более, чем один из голосов толпы, одобряемый диктатурой. Соответственно, тебя не существует как свободной единицы, ибо коллектив ваш — одна плоть. «Разве плоть моя — Тсунегава? И разве кровь моя — Тсунегава?» — воскрешается демонами в памяти. И точно также как Зэра — всегда — Тамия не желал бы быть собой, он жаждал быть чем-угодно, кроме как собой. Зэрой, не Тсунегавой. Вот именно поэтому Тамия сейчас сам на себя на похож. Он просыпается не дома (и не это ли означает — повзрослеть?) на единственном диване в крошечной съемной квартире, совсем как взрослый мужчина, и, не завидев ничего вокруг, что бы могло оказаться потенциально ледяным, он тихо простонал в пустоту окутывающей его тьмы. Голова раскалывалась надвое. Не может быть: ребята из Хикари клуба, Яков, Райзо и Дентаку, самые приземленные, простые и ответственные (и потому даже кажется, что — самые честные), бросили его в пьяном омуте на откуп ненавистному Кейко. Осознав в каком положении он находится, и кто перед ним, напротив, закинув ногу на ногу в домашнем халате, непринужденно восседает за рабочим столом в лучах единственного источника искусственного света, проверяя их школьные тетради, Хироши Тамия ненавидит себя куда больше обычного. На этот раз его исключат из школы? Это будет по крайней мере справедливо. — Сенсей, я прошу вас… — Ничего не говори, — Маюри отрывается от проверки домашних работ, и настольная лампа освещает ее лицо, умытое от косметики, сейчас — кажущееся англельским. Так они с Тамией будут выглядеть едва ли не ровесниками — она удивительно молода, и ничего общего нет между убиенной клубом Хикари старой сорокалетней мегерой-историчкой и ей, Маюри. Маюри почти что семнадцать — во лживом затишье домашнего полумрака. — Домой тебя бы таким не пустили, ведь так, Тамия-кун? У тебя совершенно не было возможности выбирать. — Я… Она не позволит ему очернить себя еще сильнее, и потому — перебьет. — Собери лед в морозильной камере, сожми в пакете и приложи холод ко лбу. Мы выпьем с тобой немного ледяного пива позже, когда я закончу читать и оценивать исторические фантазии твоих одноклассников. — Она улыбается. — У тебя, кстати, достаточно высокий балл. Ты хорошо сочиняешь и уворачиваешься от прямых вопросов. И воистину гениально — врешь себе. Тамия больше ничего не умеет, кроме как прикрываться школьной тетрадью, как белым флагом. Фиговым листом. Так держать. Эта молодая проницательная учительница понимает его с полувзгляда — и все его нутро. Тамия помнил, что уроки истории как раз он и позволял себе пропускать, за ненадобностью. Зэра рискнул во имя возрождения клуба всем — как смели бы они оступиться в ответ? «Знаете, Сакамото-сенсей… я не читал ничего интересного для себя уже последние четыре года. Я и несколько ребят из этого класса — одна плоть, одна жертва и судьба. Это что-то библейское — да?» Нет же. С рождением Хикари клуба, с тех самых пор когда он перестал быть лишь триумвиратом трех закадычных друзей детства — закончилась Библия, и началось что-то другое. Сенсей лишь улыбается, кивая: «Здесь и отныне, называй меня Маюри,» — и сразу после — дарит ему пищу для мужских размышлений, будто бы он и правда взрослый. — «Ну, а в школе я — все-таки — сенсей. Не забудь.» Она рада, что Тамию интересует история, да и вообще что-то связанное с настоящим, не эфемерным, взрослым миром. С этого и правда можно начать — с сомнения. Именно так учил ее босс: достаточно лишь пунктира новой трещины в идеальной, несокрушимой системе, объятой бетоном принципов стен. И Тамия почти сдается — с самого первого раза. Спасают его подаренные Зэрой наручные часы. Снятые с императорского запястья, надетые на Тамию — будто ошейник на пса, что не посмеет сбежать. — Мне пора, — Тамия вскакивает, будто не умирает от головной боли. — Простите меня сенсей. Она только скажет для него «возвращайся», и проведет до двери влажным взглядом женщины, не предриняв попытки остановить. Разве только… — Если ты не вернешься, Тамия-кун, мне придется отнестись к произошедшему так же официально, как и ты: оформим протокол о неудовлетворительном поведении ученика школы Кейко. — Это — конечно же шутка. Где-то на том конце этого бесконечного города — работа Хикари клуба кипит подобно адскому котлу. Зачастую Тамия совершенно не знает за что браться. Математические расчеты для Зэры, разработка и комплектация совершенного робота, в совокупности с бесценными внеклассными занятиями с огромным количеством новых, подменяющих друг друга членов экспертной команды, инженеров, дизайнеров и программистов из мира взрослых, не оставляли Тамии выбора как забросить совершенно все предметы, кроме точных наук, все законы которых должны были быть освоенными командой Хикари досконально — насколько позволяли бы их умы. Дома Тамия говорил: «Я не знаю, как поступить.» «Делай так, как говорят тебе умные люди на твоей новой работе.» Родители отвечали Тамии просто, ибо ничего не знали о том, как и из каких магических материалов выстраивается этот заветный путь наверх, недоступных большинству в Кейко. Лестница в рай. «Ведь если сама директор Михару обещать открыть тебе двери во все лучшие университеты — значит в это стоит поверить больше чем во что-либо еще.» В это невозможно поверить, но именно эти ее слова — настолько осязаемы. И плевать, что Михару никогда не говорила ни с кем из них, детей, напрямую — все из ее уст они узнают через Зэру, которому за не имением других авторитетов свыше, придется верить. Тамия, разумеется, отвечал, что он вот-вот получит первую свою зарплату, а пока — в полном его распоряжении настоящий банковский чек аванса. Мать гордо просвечивает занятную цветную бумажку на свету, рассматривая водяные знаки, и ее взгляд исполняется светом родительской гордыни. — Я всегда знала, что ты — далеко пойдешь. А ты сам-то что говорил: все самые честные остаются в низах! И видишь, это — неправда, сын! Она забыла, что «Так говорил Канеда, мам.» А Дафу — утверджал, чтобы выбраться из Кейко, придется продать душу дьяволу. И когда Тамия по непонятной родителям причине опускает голову, в разговор вступает отец, прося прощения за то, что еще совсем недавно они посмели сомневаться в чистоте помыслов сына: «Этот твой друг, Хироюки Тсунегава, не может оказаться мерзавцем, если держит слово как настоящий взрослый мужчина. К тому же, ты сам говорил, что он первый же вложился в то, чтобы помочь нашему Дафу снова встать на ноги.» Слово, действие, взрослость, молодость, смерть или вечность — чему тут верить? Кому? И когда снова Тамию настигает мысль снять лабораторные перчатки и соскочить (а происходит это каждый раз именно тогда, когда Дентаку, усердно работающий над расчетами рядом, бормочет, что единственное что позволит новому роботу стать совершенным, будет частица бога), Тамию тормозит что-то глубоко внутри. Резко — как машину, которую они создают, когда команда свыше прозвучит неправильно. Будто перед явлением чего-то неоспоримо великого. Как говорил жестокий ветхозаветный бог стоящему перед ним пророку Моисею: «В тот день когда ты увидишь лицо мое — умрешь.» Сейчас у их робота — нет лица. Лишь обнаженный, цельнометаллический механизм. К чему на этот раз готовит их Зэра? «Нашему роботу вновь понадобятся части человеческого тела? На что тебе указывают твои расчеты?» — это взрослые вопросы, ответы на которые Тамия обязан выбыть из их гения Дентаку, уже вторые сутки не покидающего лаборатории клуба Хикари. Вместо этого Тамия спрашивает: — Почему вы оставили меня на улицах Кейко одного, пьяного, как последнего пропащего рабочего? Дентаку ответит взросло и справедливо: «Не отвлекай.» — Зачем они тебе? — спрашивала Зэру госпожа Михару, и Тамия не единожды слышал подобный разговор в кулуарах, будучи в определенной степени даже согласным со взрослой логикой Михару-самы. Им всем, кроме Тсунегавы, обыкновенным людям, место — в могиле или на бесконечных и безликих серых заводах Кейко. На орбите императорской памяти. — Они — посредственности, дети, эти твои школьные друзья, они совсем не такие как ты, Тсунегава. Разве тебе не достаточно той команды, что собираю для тебя я? — Нет, этого недостаточно, — отвечал Зэра, и в честной голове Тамии, что стремится в любом зле узреть луч добра, он видит благородство их лидера и ничего более, пусть им, Хикари клубу, ничего не стоит рационально предположить, что если клуб распадется, каждый из членов, отрезвев, предаст Зэру полиции, ибо благословленные солнечным светом реальности настоящего дня, растворятся поводья его паутин. Никогда, правда, и не догадаться, о чем думает Зэра на самом деле, ибо любую свою даже самую черную мысль он научился упаковывать так хорошо, что каждый взрослый и ребенок растает перед Зарой мартовским снегом. — Когда у проекта пропадет многоликое ядро создателя, то исчезнет и идея. Их робот будет уже не бог, будучи лишенным девственной чистоты коллективной детской мечты. — О! Благотворительность, гранты, списанные проектом налоги? — Михару кивает. — Разумно. Я Понимаю. На деле, Михару-сама ни черта не понимает из сказанного, однако, ей приходится неминуемо согласится с видением гения, чей интеллект оказывается куда более капризным чем деньги и простая человеческая работоспособность, которой она привыкла так просто управлять как подвластными ей пешками. Тамия попытается все же прощупать границы этой новой хитроумной идеологии своим встречным вопросом Тсунегаве-куну, потому что знает, как Зэра привык обходиться с мелкими фигурами. — Эти посторонние люди, которые сейчас вовлечены в проект клуба Хикари… неужели ты позволишь себе так просто отпустить их в мир, когда все закончится? — Это могло быть такой ловкой попыткой, Тамия, уличить во мне то, что тебе удобно, чтобы снова и снова оправдывать себя. Зло. Тамия едва ли не кожей начинает ощущать лезвие улыбки Тсунегавы, и это что-то из того редкого, что остается в их взрослеющем мире вечной, детской величиной. Когда или, нет, если закончится все, Хикари клуб окажется неуязвим: поднимется и пойдет в мир существо с силой бога и потенциалом самой мощной на планете вычислительной машины. Так Тсунегава ему рассказывает. Если корпоративный секрет вскроется — гений Зэры разойдется по миру конвейерным знанием, общедоступностью новой освоенной человечеством технологии. Понятно, чего боится Михару: как бы идеологически слабым звеном не стали столь юные и незрелые для подобного знания мальчишки. Тамия же знает, что он, похоронил двух своих лучших друзей и собственную душу в придачу: и никто из взрослой команды никогда принесет демону прогресса столь весомых жертвоприношений так как это бы сделали они, дети. Зэра срывает поток этих сбивчивых рассуждений подчиненного как занавес, и оголяет их новый горизонт событий. — Эти взрослые не способны пережить наше величие. Когда они столкнутся с богом, что возвышается над человеком и машиной — они поймут, что их жизнь всего лишь — пепел. На юридическом языке это значит — устало просвещает их Зэра — взрослым не принадлежат авторские права, их не коснется слава создателей бога. Взрослые получат свои законные тридцать серебренников за свое предательство взрослости и сгинут в пустоту, не способные повторить ничего подобного и никогда — в своих простых человеческих жизнях. Тамия кивает. — Справедливо, — соглашаются юноши, взрослые, и теперь — совсем уже не жестокие. Если просто — имя взрослых будет мертво. Вот что значит это новое красивое значение смерти, гуманного убийства в контексте обновленной идеологии Зэры, в которой нет места насилию. То бишь — во взрослом мире казнь оставляет за собой право существовать, просто называться это будет по-другому. Если это заставит Канон потеплеть хотя бы немного. — Взрослые будут преданы забвению. Это гуманно, правда? — Зэра обращается лишь к одному человеку из их компании, той, что сидит, несломленной, у его ног. — Любовь еще никогда не стоило так дорого как сейчас. Воистину императорский дар — но Канон Михару — кривится, как ребенок. Ей, кажется, не нравится совсем ничего — кроме того как если бы весь этот ненавистный клуб и мамины амбиции в придачу утонули бы в синеве пламени. Канон всегда демонстративно отворачивается во время собраний ребят, словно ее не устраивает на одна из жертв, которые ей приносят. Всякий раз она хочет подняться на ноги и уйти, потому что ей плевать на все, что здесь происходит, но Зэра всегда успевает схватить ее за тонкое девичье запястье: «Мы еще не закончили.» Все по-прежнему на своих местах. Он правит балом, заказывает музыкантов и отбивает ритм, она — танцует, словно привязанная к трону цепями. Тамия замечает за собой, что его даже радует новый уклад жизни их клуба, ибо сбившийся пульс не устает трепетать под его кожей, требуя чтобы в мире, наконец, восторжествовал хоть какой-то из видов справедливости. Ведь если следовать логике Зэры, которая в эту эпоху побеждает всегда и всех, абсолюта — кроме Зэры — не существует, а, значит, и понятию справедливости свойственна относительность. «Дафу воскреснет.» Эта мысль не покидает Тамию. Он снова будет не один. Снова счастлив. — Не волнуйся, все обязательно наладится, — он шепотом врет Канон, так чтобы им всем стало хоть немного легче во время их изматывающих рабочих дней в лабораториях Михару. Не нести же юной Канон этот груз в одиночестве — ее женский позвоночник попросту сломается, а вслед за ним — и ее красота. И тогда они потеряют Зэру, и все остальное — вслед за ним. Тамия то и дело, день за днем не может или не позволяет себе уснуть, пойти камнем ко дну бессознательной пропасти хотя бы ночью, отрекаясь от своего тела и грехов, от которых не отмыть окровавленные, грязные руки. Зэра вновь перебивает Тамию, чтобы ему не было слишком хорошо и свободно, чтобы счастье не виделось ему и ребятам из клуба таким близким: — Канон уже счастлива. Здесь со мной. И Тамия почему-то вспоминает о Сакамото-сенсей, что так просила называть ее — Маюри.