Пепел

И пускай Тамия предстал перед Дафу лишь несколько дней спустя его пробуждения, Дафу будто и не оскорбился. Будто ему самому потребовалось эти несколько суток, чтобы что-то пережить внутри себя. Слов он почти не говорил, да и вряд ли они были уместными. Все сказанное им было обезличено и касалось обустройства его личного удобства в больнице. Не волновал день, что за окном, школа, в которой он столько всего упустил за время комы, родители и их причитания отсекались из сознания как фоновый белый шум. Имена категорически не назывались, как что-то из мира реального, рационального, будто называя эти имена, Дафу призовет в свой белоснежно-райский больничный мир кого-то из мира демонов. Совсем скоро он скажет свое первое рациональное слово, имя: «Тамия.» (Вместо того чтобы позвать мать или отца.) А немного после спросит: где Канеда? (Этот вопрос будет задан уже Тамии, и только ему, будто чувствуя чем-то внутри, на что родители Дафу и Тамии не способны будут ответить.) Тамия ловил себя на том, что никому не способен сказать и слова правды: ни Маюри, ни Дафу о том, что Канон в фактическом плену у Тсунегавы, и ее надо спасать, ни Дафу — о том что все давно уж кончено, решено. Тсунегава победил. Причем как в облике человека, так и в том, что делало его Зэрой. Перчатки с черной звездой остались ненужным пережитком прошлого, но все же никогда не покидали юношеский карман. Так, на всякий случай. Дафу даже, можно сказать, повезло. Он находился в куда более выгодном положении чем Тамия: предаться забвению, а после — очнуться в дивном, новом мире, чистым как лист бумаги, не замаранном кровью и чернильными пятнами бездумных детских решений, и глядеть в мир пустыми, верующими в чудеса и вечность проходящего глазами двенадцатилетнего. Тамия немного завидовал, и сошел бы от зависти с ума, не будь такая как Маюри-сенсей его тайной женщиной. Оказаться наедине с женщиной вообще оказалось едва не единственным счастливым моментом взрослости. Тайны вообще спасают тебя в этом мире, помогая сохранить себя, даже если всю твою личность упорно стирают, словно ластиком — не приспособленные к борьбе и выживанию чернила. — Канеда покинул город, он перевелся в другую школу, — Тамия научился врать с широко открытыми глазами, правда голос не устает его выдавать, пусть эту легкую, нервную вибрацию можно выдать за то, что ты всего-лишь подавился очередной порцией отвратительного воздуха Кейко. — Ты же помнишь, какой он был слабый. Потому и ушел, не прощаясь. Тамия ловит себя на позорной мысли, что именно так о Канеде сказал бы Зэра. — Мама хочет, чтобы я вернулся в школу. Придется учиться с теми, кто мне по плечо. — Дафу научается даже шутить — именно так как вспоминает механику ходьбы и прочие механизмы мира, в который он вернулся. И еще некоторые бесконечно важные мировые законы. — Эх… так у меня никогда не появится девушка. У тебя есть девушка, Тамия? Почему-то Тамия говорит, что нет, и его даже не тревожит собственное вранье. Пусть Дафу и не помнит как Хикари клуб во главе с Зэрой расправился с их школьным учителем истории, по сравнению с чем роман Тамии с молодым сенсеем выглядит не более чем малозначительной ошибкой молодости, о которой так приятно вспомнить, когда станешь постарше, Тамия не рискует открыться. Ибо если Дафу вспомнит хоть что-то, сумев проложить в своей голове цепочку всех событий, он несомненно захочет расправиться с Зэрой. Будто за спиной ничего нет, ни матери, ни отца, не почти что бесконечных будущих лет. Дафу просто вооружится украденным из больницы скальпелем, подскочит к уединившемуся с Канон в каком-то из немногочисленных хороших городских кафе Тсунегаве, и воткнет ему лезвие прямиком в сонную артерию. Именно так как Тамия думал, что расправится с Зэрой сам. Все эти мечты проходят по мере взросления, подобно ночным эротическим фантазиям, которые ты не сможешь удовлетворить, ибо для всех они окажутся слишком неприличными. Жалкими. Невозможными. — А с Тсунегавой что? Дафу еще не знает о том, как Тсунегава стал Зэрой. В больнице бедного города Кейко нет телевизоров, а напуганные вспыхнувшим расследованиям люди устали и желают одного — молчания. Рано или поздно Дафу обо всем узнает, но Тамия хочет оттянуть этот момент. Знать правду — страшно, и к этому надо дорасти. Быть взрослым, чтобы не умереть на месте от удара. — Тсунегава… Мы не общаемся больше. Дафу смотрит равнодушно. За считанные дни невозможно восполнить хронологию лет жизни. — А как же Амэя? Безумный мальчик, который то и дело безрезультатно наворачивал круги около нашей компании. Такой псих… И здесь Тамия соврет. Слишком много трупов, о которых надо рассказать. О которых лучше, вторя взрослым, молчать. — Если бы он кого-нибудь из нас задевал, поверь, ты бы узнал об этом… Тамия познает на своей шкуре еще одно взрослое правило: о мертвецах — либо хорошо, либо никак. Тамия так и не сможет объяснить, почему Канеда, наверняка узнав о чудесном воскрешении их друга, замыкавшего их неразлучный триувират, так и не позвонил в больницу Дафу. Конечно же, единственным пояснением будет смерть. — Я думаю, тебе лучше прилечь и отдохнуть. — Тамия отвечает словами тех взрослых, что пытаются отделаться от детей, которые задают слишком сложные, не по возрасту вопросы. Тамия не замечает как сам стал тем, с идейно кем боролась вся прошлая формация Хикари клуба. «Все ты лжешь.» Он слышит себе в спину тоже совершенно повзрослевшие, зрелые слова, но это оказывается лишь шепот шелестящих занавесок, гонимых распахнутыми от ветра окнами. Наверное. Нет-нет. Если еще осталось чему верить, так это своим ушам и глазам, а не проклятому предчувствию, что испортит все еще раньше, чем ты это сделаешь это своими руками в реальном мире. К тому же, Тамия обязательно расскажет все Дафу, как только ему станет лучше, ибо сейчас его физически убьет любой намек на реальный расклад. Тамия почти умиротворен, пока медсестра не врывается навстречу Тамии, и в ее руках передача больному: связка спелых личи. Крупных и свежих, а после того как их личное поле Хикари клуба было сожжено Джейбо, Тамия не представляет, откуда эти поразительно сочные, выставочной красоты плоды были изъяты. Он переглядывается с другом, и Тамии кажется, что молодой взгляд Дафу углубляется, пронзает, стареет. Наверное, проще будет ничего не спросить, как и всегда, и Тамия уходит прочь. Дафу смеется ему в спину, или же давится слишком сочными личи. *** «А теперь — начистоту.» А через встречу Тамия не выдерживает первым, едва ли не припирая еще не научившемуся окончательно управляться с ногами Дафу к больничной стене. — Так ты все помнишь, брат? Между ними — темнеет воздух от нависшей паузы. Жесты Тамии никогда не были такими, а Дафу — всегда открывал собственную душу Тамии нараспашку. — Не кричи ты на всю палату, Тамия-кун. Они услышат нас в коридоре. — Дафу покраснел от того что взят врасплох, а, возможно, и от гнева тоже. — Я помню все, и ничего, слышишь совсем ничего не собираюсь предпринимать. К примеру, я не собираюсь убивать Тсунегаву. Тамия опустил руки — предсказуемо, и Дафу оправил больничную рубашку чужим, взрослым жестом. Он продолжил свой логический ряд, увлекая Тамию в крошечных больничный дворик, в котором еще теплилась жизнь внутри нескольких высоких деревьев. Овитые ледяным дыханием зимы их ветви казались сосредоточием черных змей, что тянутся к нему, пока свиты вместе, паразитируя на телах друг друга. Кажется Дафу и Тамия делят одну мысль на двоих, засматриваясь в эту пустоту. Тела не мерзнут. Этот холод им нужнее воздуха сейчас. — Давай без свидетелей, чтобы наверняка. — говорит Дафу, вовсе не дрожа на морозе. — Вот что я скажу тебе, повторю, Тамия: я знаю все. Это безумие, и, кажется, что каждый вовлечен в происходящее, пусть все это и не так. Мы с тобой — только зрители, марионетки. Все прогнило настолько, что, кажется, легче прикинуться полоумным дураком и переждать… Тамия поторопится с самым животрепещущим вопросом, откуда Дафу располагает всей информацией. Ведь Тсунегава теперь вовлечен в какой-то слишком медийный взрослый проект, что своим лозунгом провозглашает утопическую роботизацию этой гиблой, всеми забытой индустриальной точки на карте. Знает Дафу и о том, что город охвачен каким-то слишком складным следствием, о том что все грехи Хикари клуба повешены на Норимизу Амэю, который, согласно официальной версии прокуратуры действовал один, как обыкновенный городской психопат. — Он под землей. И это я знаю, — отмахнется Дафу. Тамии немного кольнуло неприятное чувство глубоко внутри о том, что Дафу, кажется, тоже не избежало это чертово взросление. Они уже никогда не станут близкими настолько. Между ними появилась пропасть, между ними появилось вранье, как неизбежно это появляется в каждой паре взрослых друзей. Наверное, в мире мужчин это нормально: от этой мысли у Тамии прояснились самые худшие его подозрения. Дафу продолжает говорить быстро, пока они совсем не окоченели, или пока их не заметит какая-нибудь редкая в этой больнице, тревожащаяся за пациента добросовестная медсестра. — От того что Амэя под землей, нет,… от этого проблем меньше, кажись, не стало. Удивительно. Проблемы только размножились, будто Амэя закрывал собой этот портал в абсолютное зло. Кажется, мы вляпались во что-то похуже. Ко мне приходила группка этих столичных следаков, все с иголки ряженные. Вообщем я пытался подать себя в самом худшем свете из всех, и это было вполне возможно, ведь после моей травмы я бы мог вполне остаться овощем. Любой врач скажет тебе об этом, Тамия… Продолжение было чудовищным. Следовательская группа, пара молодых людей старше самого Дафу лет на десять, умело вытаскивала из юноши все нужные эмоции и мысли. Каким-то образом они знали все детали, которые могли вызвать его волнения во время детектора лжи. Впрочем и здесь Дафу мог пойти в обход — ведь издавать телом определенную реакцию опять же не означало осознать собственные воспоминания в самых подробностях. — Вообщем, они обрабатывали меня, пожалуй, для того, что бы я сдал себя, или тебя, Тамия, или сделал крайним кого-то из нашего коллектива. И, честно говоря, единственный кем стоило пожертвовать был… Конечно же, Тсунегава. Он заслужил. Тамия почти сложил губы в улыбку, но сложив все факты в общности хронологической картины, он понял: Амэя пропал из психиатрической лечебницы, признанный вменяемым сразу после того как Дафу сдал Тсунегаву. И после этого — вместо суда и колонии для несовершеннолетних Амэя растворяется в воздухе так быстро, что кажется, невозможно так вовремя, уместно умереть. — Так значит, они переводят с Тсунегавы стрелки любой ценой. Что бы он не сделал, его не арестуют, на него не упадут подозрения. Но почему?.. — перебивает Тамия. Дафу говорит, что после всех этих бесчисленных, изматывающих, исключительно ночных допросов от двух молодых следователей, когда обвинение Тсунегавы было вытянуло из Дафу, оказалось, что такой результат их и правда не устроил. Словно это был всего лишь еще один рычаг давления на ситуацию, если Тсунегава им все же понадобится, то чтобы до него было легче дотянуться вытянутой рукой. Той же ночью следователи было принято решение вывести Дафу из больницы, они говорили с врачом, словно это в порядке вещей, словно Дафу рядом и не существовало. Врач, вероятно, даже своеобразно сочувствуя своему юному натерпевшемуся пациенту, даже предложил использовать на нем наркотическим препарат, более известный в широких кругах как сыворотка правды. Все что угодно, только бы мальчик смог остаться в пределах юрисдикции больницы. — Тогда я понял, что здесь все может и оборваться. На этом моменте. Я просто исчезну как Амэя, а я очнусь в гребанной колонии за двойное убийство, и, возможно, затащу в эту яму всех наших ребят, ибо следующих допрос окажется куда серьезней прежних, и со мной сделают то, после чего я не буду более способен управлять своей волей… Тамия обнял друга. Почему за этот первый год своей взрослости он научился думать обо всех так низко, всех мерять Тсунегавой и Амэей? Ведь сейчас Дафу спас их. Дафу был готов пожертвовать всем ради Тамии, даже не думая о том, что именно Тамия вознес над ним оружие, следуя приказу Зэры. — Вот почему ты разыгрывал этот спектакль передо мной все это время. Даже перед собственной семьей: их-то сердце обязательно дрогнет, даже если придется начать эту безрезультатную кровавую борьбу маленького провинциального человека с титанами столичной власти. — И как же тебе удалось… спастись? Совсем одному в поле воину. — А потом двое молодых следователей просто исчезают. Один звонок на их телефоны — и они желают мне поправится, улыбаясь, подобно моим старым друзьям. (Вот именно так, как сейчас мне улыбаешься ты, Тамия.) А позже я узнаю, что виновен Амэя. Узнаю, прокравшись в кабинет главного врача. Это даже показывали в местных новостях. И старшего Норимизу приплели, репортаж был такой с дурацким названием, что обязательно полюбится нашим ханжам, «династия психопатов». Вообщем, Норимизу-старший вроде как планировал взять все на себя во время публичного суда, говорил, что те самые жертвы нашего клуба — это люди, так или иначе состоявшие в родстве с какими-то важными шишками в предприятиях Михару, и они что-то вполне услышали из того, что не должны были… Внезапно он оказался, хочу заметить, неплохим отцом. Но почему-то следствие повесило эти оба наших убийства именно на Амэю… А еще поджог, кражи и многое-многое другое… — А люди, которых нам доводилось выкрасть? — конечно Тамия и заикнуться не думал о Канон. Только не сейчас — слишком рано. Дафу ухмыльнулся. — Будто ты не знаешь людей Кейко. Все молчат. В такое же никто не поверит: дети, правящие взрослыми. Робот, который победил всех. Лучше держать рот на замке, чем показаться идиотом на радость нашей публике. Кажется, те кто расследуют все это дело, слишком хорошо понимает начинку мозга этих людей: насколько много они готовы говорить, и когда замолкнут. Для знания таких тонкостей, наверное, нужно родиться дьяволом, или же — просто быть родом из Кейко. Тамия укрывает плечи друга школьным пиджаком. Значит, с них так просто не слезут. Возможно, стратегическая важность Хикари клуба вовсе не утеряна, и виной тому — тот самый проект, в который забрал их Тсунегава (и спасение, возможно, в этом же). Проклятие! Неужели на этом свете существует что-то страшнее Зэры или Джейбо? Во взрослом мире — несомненно. Но сейчас Тамия хмурится о другом: кажется, и его взрослость несомненно чему-то научила. — Но все-таки ты мне соврал. Дафу даже не отрицает, легко улыбается, он даже рад, что Тамия такой сейчас догадливый. Будь он таким как раньше, они бы оба не выжили. — Ты не добрался бы сам на собственных костылях до кабинета главного врача. Если ты герой, Дафу, это вовсе не значит, что ты не можешь быть лжецом… Дафу перебивает: — Как ты? — Правда не может быть озвучена наполовину, от этого она теряет свой изначальный смысл. — Тебе, наверное, виднее, — Дафу хочет пошутить над другом, но теперь, когда они взрослые, это напоминает начало ссоры. И Тамию неожиданно перебивает слишком, тошнотворно знакомый голос за их спинами. — Мальчики, вы окоченеете на улице, — повелительно для них обоих, и только для Дафу со строгой, полу-материнской интонацией, — Я принесла тебе твои любимые личи. С ними ты крепнешь намного быстрее. Канон выглядела ледяной принцессой в своем белоснежном полушубке и белых лайковых перчатках. Она и сама перестает выглядеть как ребенок, когда одевается как положено снежной королеве. — Я думаю, у меня очень плохие новости для тебя, Дафу, — Тамия не решается взглянуть на Канон. Тамии почему-то стало очень горько от увиденного, даже после того, что Дафу повел себя как герой, выгораживая Тамию и других ребят от полиции. Особенно поэтому. Он все же лжец. Не более и не менее чем сам Тамия. И, наверное, это — неизбежно. — Значит, теперь Канон — твоя девушка? «Что ты? — Дафу отвечает ему взглядом, взрослым и детским одновременно. Грустным и азартным. — Канон — девушка Тсунегавы.» И после этого — сказать уже действительно нечего.