Пепел

— Кажется, что тебя не было вечность, Тсунегава-кун! — Яков помнит о том, что здороваться с императором следовало как с обыкновенным человеком, когда их более не связывают обязательства Хикари клуба. Тем более это так непохоже на всемогущего владыку их кружка: пропустить обожаемую им математику, в которой Тсунегава подобно господу богу знает все наперед. Тем более… они убивали, они снова убили ради Тсунегавы-куна. Не безвозмездно, разумеется, а как полагается у взрослых, честных людей, за деньги, наверняка позаимствованные снова из фондов проекта госпожи Михару, и за идею, которую цербером у аидовых врат защищал Нико-айнс. Кровь, пролитая общими потугами, скрепляет все же, и теперь, вероятно, Тсунегаву-куна, можно запросто по-дружески ударить по плечу, сейчас, в школе, на пороге аудитории всемирной истории. Тсунегава бросает взгляд, полный стали, тяжелее чем все металлы, застрявшие между землей и небесами Кейко, и Яков поспешно исправляется. — Тсунегава-сан… То есть… вы… Прости… Зэра. — Правильно, — улыбается Тсунегава. — Совсем скоро Хикари клуб сможет называть меня так всегда. Остались считанные дни этой школы. И даже этого мира. А дальше — взрослость. Вечность. С каждым днем Тсунегава все больше говорит загадками. Все меньше понятно, взрослость это или детство — в его исполнении. Яков пытается переменить не только тон, но и тему, пока другие мальчишки не подоспели. Опаздывают. Райзо, наверняка, снова проспал, Дентаку не дает проходу их зловредной математичке в учительской, выпрашивая задание повышенной сложности во имя дополнительной оценки, и только Тамия подтянулся минута в минуту, грузно и задумчиво упав на стул, водрузив необычайно тяжелую голову на сложенные руки. Зэра задержал на нем взгляд всего на миг, и Тамия кивнул послушно, мгновенно, даже не вздрогнув внутри. Подобно марионетке, которую повелительно дернули за нить, напомнив, кто она есть, и где ее место. Пора бы Тамии привыкнуть: Зэра — абсолют. Он может даровать так же щедро, как и собирать дань — безжалостно. — И как мы выжили целых три недели без этих уроков истории, а? — восклицает Яков, размахивая руками. — Как Сакамото-сенсей воображает себе, мы будем сдавать выпускной экзамен? Почему-то Зэре смешно. Неужели кто-то из них и правда думает, что будущему быть?! Неужели кто-либо из этих… и правда собрался взрослеть и поступать в университет? Пусть берут пример с Хироши Тамии. Впервые именно его хочется поставить в пример Хикари клубу. Он умница все же, понял, что означает повзрослеть. Зэра протягивает ему свою рабочую тетрадь, подойдя совсем близко. — Возьми, Тамия-кун. Еще одна неудовлетворительная оценка, и тебя выгонят еще до того как позовут на выпускной бал. Подумать только. До Тсунегавы, до того как этот дьявол появился в их классе, будто из ниоткуда, несколько лет назад — Тамия был первым в их академическом рейтинге. Ну, возможно, где-то наравне с застенчивым, боящимся подать голос умничкой Дентаку. — Спасибо, — Тамия принимает тетрадь из рук Тсунегавы. — Я спишу, если позволишь мне… Зэра. Зэра улыбается. Вот кто уж точно разучился называть его Тсунегавой даже в мыслях своих. — Отдай мне свои конспекты, Тамия. А не то учитель заметит. — И правда, наблюдательный Тсунегава видит и это. Слишком много бесхозных тетрадей накопилось у Тамии на полке под партой. И если открыть каждую из них на развороте — ни один из его глупых выводов на полях никуда не годится. — Что-то ты совсем теряешь хватку. * Меняется все за минуты происходящей реальности. Их урок экстренно отменяют, и вместо обыкновенной учебы будет нечто совсем иное. Это так не похоже на их образцовую провинциальную школу (они позабыли как полугодие назад побывали под следствием, почти что, да не совсем: под раздачу попал Амэя, а плохое, не коснувшееся тебя, так просто забывается, ускользает прочь в темные лабиринты старой памяти, не так ли?). Это все так не похоже на детство. А с другой стороны - они уже давно живут как те самые взрослые. Осталось только совсем немного дотерпеть до финала. Не мелочиться. Принести на алтарь детской идеи самую важную, последнюю, взрослую жертву. — Всем подняться, и быть готовым ответить на вопросы господ следователей. — Объявляет директор заискивающе поглядывая на нежданных гостей их школы. Слишком много бед для двух последних лет. Сначала пропажа учеников и учениц местных школ. Потом учителей и случайных обывателей. Затем эта легенда о механическом монстре, которого никто не видел своими глазами. Затем — словно оплеухой богов сброшенные на землю с небес — столичное следствие находит в предприятиях, что держат всю экономику несчастного Кейко — одну огромную коррупционную схему. И снова. Убийства. Убийства-убийства. Так вот — думает господин директор — пускай убивают кого-угодно и когда-угодно. Но только не у нес. Не в школе для юношей города Кейко. Мальчики шепчутся. И господин директор прерывает. — Да-да, молодые люди. Снова наша школа впереди планеты всей, если вы своим примерным моральным обликом не докажете обратное! В начале урока Сакамото-сенсей никак не объявится в аудитории, зато вместо нее придут несколько одетых в черно-белые деловые костюмы, будто бы безликие всадники Апокалипсиса, неотличимые друг от друга молодые мужчины в сопровождении озадаченного, услужливо лепечующего им очередную угодливую басню-молитву директора школы. Мол, да что вы, уважаемые-господа-следователи. Наши мальчишки любили Сакамото-сенсей. Любили очень... Тамия знает (Дафу предупреждал), что именно с этого начинается самое страшное. Ад все никак не закончится, как кошмарный сон, от которого не спрятаться, не проснуться никогда. — Дело в том, — наконец обратится господин директор к уже наполнившим учебный кабинет ребятам в полном составе класса, — что Сакамото-сенсей, ваш учитель истории, объявлена пропавшей без вести. У дверей поставлена охрана. Кто-то из вооруженных мужчин (а почему-то Тамия думает об этом уверенно, интуитивно) занял место единственного выхода. Осталось только сигануть в распахнутое у первых парт окно... Эти одинаково одетые агенты ведут себя так, словно непонятно, что ожидать от них: то ли они расстреляют всех и каждого, то уйдут с миром через пять минут распивать горячий кофе в уютном заведении, в пяти минутах от школы. «Маюри.» Только и думает Тамия, односложно. Он так устал всех хоронить. С другой стороны, с недавнего времени — смерть стала казаться ему чуть ли не единственным счастливым исходом. Такое впечатление, что жить вечно останется только Тсунегава. Зэра. И Зэра не сводит взгляд с Тамии, который и на этот раз прячет глаза, словно сам и закопал Сакамото-сенсей под землю. Интересно, что теперь на каждого из ребят найдется совершенно точная, уверенная статья. Статья всегда найдется, пока человек жив и имел несчастье оставить за собой биографию. Кто же сказал это из мировых тоталитарных тиранов? «Маюри… Сакамото-сенсей… вспомнила бы.» Думает Тамия. И ненавидит себя. Ненавидит — непонятно за что. — Они и правда… ну… это? Задержат нас на целый день... вместо уроков будут задавать нам вопросы. — Яков беспокойно шепчет, пинает локтем в бок сидящего подле него Дентаку, сосредоточенного на нерешенной математической задачке повышенной сложности. — Не то чтобы мне хотелось сегодня писать эти три семестровые контрольные, одну за другой, но допрос — звучит не то чтобы перспективой получше. Мы что, получается, — он изучает Зэрин затылок, так как они с Дентаку, сидят через парту за спиной Тсунегавы, — мы что — снова в дерьме? — Не мешай. Я должен стать первым в классе… — и быстро исправляется. Создание робота наравне с лучшими столичными инженерами съедает все его силы. Мальчик даже кажется, что постарел, и сам выглядит как взрослый, уставший от мира ученый. — Первым после Зэры. — Это по мою душу, — отзывается из-за их спин сорванным шепотом Райзо. — Я-то, наверное, видел ее последним... Ее — Сакамото-сенсей. Я как-то… оставался здесь после уроков… Он хочет, чтобы голова его забыла, как была вытянута этой женщиной из петли, и втянута в что-то более сомнительное — какую-то очередную взрослую, непонятную его подростковому уму интригой. Она так и не защитила его, как обещала. А впрочем, Райзо, зная взрослых, и не надеялся долго на справедливость. Взрослые никогда не выполняют обещания. Как мать или отец. Или даже... В любом случае, именно благодаря ней, Маюри, у него оказался еще один повод соприкоснуться с прекрасным господином из столицы еще ближе чем когда-либо. Теперь ведь он знает его имя. Этого, пожалуй, более чем достаточно. Лицо и имя. Шантаж и оглушительная статья о гомосексуальной связи с несовершеннолетним. Райзо сделает господина своим или уничтожит его. Правда, Райзо сложно представить как ему удастся употребить это бесценное тайное знание, когда их кабинет так неудачно, так внезапно оцеплен этими головорезами в приличных костюмах. Пропал еще один человек — их учитель, человек из столицы — и настало время, когда столица перестанет прощать такие вещи Кейко. Взрослые всем сложным вещам находят такие простые объяснения... пора бы привыкнуть, да вот — не совсем получается. Райзо переводит быстрый взгляд на усмехнувшегося уголком губ, сидящего за одной партой с Тамией Тсунегаву. Эта все та же жестокая линия рта и острый, словно высеченный из гранита, неумолимый профиль человека, у которого бесполезно вымаливать, просить. Лишь надейся, как у языческого бога — на чистоту случайности Его снисхождения. А еще эти непроницаемые, как падение в абсолютную пустоту вечности, черные глаза, надежно защищенные броней из прозрачных стекол очков. «Неужели и правда, никто бы не угадал? Как это оказалось просто. Вот почему нас не тронули. Не потому что Тсунегава велик и умен, а потому…» … он всего-лишь его сын. Формула харизмы так проста, если разобраться. Феномен рождения в правильной семье превращает харизму обыкновенной одаренности в гениальность. Райзо рассматривает юношу украдкой — вскользь, аккуратно, по касательной, но не касаясь, как женщина. После случайной разгадки, Тсунегава не кажется не то что божественным, обладающим самыми лучшими человеческими качествами, но и даже не таким красивым. Да что там! Недостаток на недостатке. Чего только стоит эта фирменная улыбка крысы, вообразившей себя Мефистофелем! А если снять очки, то половина из благородства лица, какая-то изысканная прерафаэлитская томная ломкость приглушенных черт, стирается из облика, будто никогда не существовавшая вовсе. «Хм, сейчас Канон кажется не такой уж и дурехой. Я бы тоже со временем от него устал бы.» А вот Зэрин папаша — нет. Тут Райзо от своих слов не откажется. Папочка Тсунегавы будет поинтересней, хотя бы тем, что в отличии от них всех, он — не провинциальная бестолочь! Дентаку рассказывает следствию, что, кажется, помнит как видел Сакамото-сенсей, работающую в городском архиве. Он как раз заскакивал туда в поиске каких-то материалов для выпускного реферата по какой-то очередной гуманитарной дисциплине, которую он ненавидел. Дентаку забрасывают вопросами, что похлеще ножей впиваются в плоть. Юноша отвечает. Да. Она оставалась последней в главном архивном зале. И, кажется, зашла бы еще. Так много на руках у нее было разнообразных бумаг, книг и документов… Это ведь невозможно осилить за вечер, логично? — Я… расскажу все. Прошу, не торопите меня. — Дентаку делает неловкую детскую попытку отразить атаку, когда вопросы начинают душить почти физически. * А Райзо, тем временем, думает и сам: рассказать бы ему, что ли? Да, сейчас. Во всеуслышание. Все что знает. Об их прекрасном начальстве, об отце Тсунегавы-Зэры. Разумеется… нет. Ведь Райзо подобно женщине вытерпит все, а они — мальчишки, мужчины, что будут они делать с этим новым, открывшимся им знанием? Тем более школа почти закончена, а робот — без пяти минут сооружен, гонорары от Михару-самы — получены. «Немедленно прекрати портить все.» Вот что помнит Райзо — главное о себе. Так сказал прекрасный взрослый господин, когда Райзо всякий раз пытался просто быть собой. Шутить, смеяться, флиртовать, расспрашивать о столице, и о том как хороша может быть жизнь, когда у тебя в руках столько денег. — Удивительно, как можно иметь столько денег и совсем ими не интересоваться, нет, правда? Вот он — самый честный вопрос господину. И остался он без любого, даже по-хамски взрослого прямого ответа. Райзо просто отсчитали условленную ранее сумму на прикроватный столик отельного номера. Как всегда. И правда, лучше будет держать рот на замке, пока его просто не прикажут открыть для производственных целей. Райзо улыбается, вспоминая своего господина, их первые ночи, свои первые серьезные деньги на прикроватном столике в отелях подальше от центра Кейко. И кажется, что все это было бесконечно давно, а оказывается — всего-то в начале учебного года. Все прекратилось резко, не успев начаться, как все самое прекрасное, ужасное и запоминающееся в детской жизни. Райзо верен себе и тому, что думают о нем взрослые, которых он любит: он обнажит правду, как и тело, только, исключительно за деньги. И все же он до ужаса вздрагивает, едва не подскакивает на месте, когда до его ушей доносится предложение директора господам-следователям: — Вы хотите еще кого-нибудь допросить из ребят, перекрестно, в частном порядке? Согласно классному журналу, пересечению графика дополнительных занятий учеников и учителей, последним, кто мог видеть Сакамото-сенсей был… Один из безликих молодых мужчин в монохромном костюме и с такими же ничего не выражающими формальными до жестокости улыбками бесцеремонно прервет господина директора, подвигая его палец в сторону весьма определенной строчки в учительском журнале: — Хироши Тамия. Вот с кем мы потолковали бы, и только наедине. Но сперва проверим его личные вещи и содержимое ящика парты. Руки спрячь за спину, молодой человек. Отойди в сторону, и не пытайся бежать. И Райзо плевать товарища по клубу. Он облегченно вздыхает. — Я выйду, ладно, господин директор? — он умоляюще смотрит на директора. — Мне сейчас станет дурно. — Да иди уже, Ичихаши-кун, да побыстрее, — отмахивается тот, не представляя, что в последний раз видит своего ученика живым. — Не мешай правосудию. *** Маюри впервые за долгое время ночует совсем одна, в отдаленном от индустриального городка отеле, и это такое захолустье, в которое чины из Кейко и местные начальники заводов и городских администраций даже не водят шлюх, а потому здесь тихо, и здесь не курят. Хорошее место для того чтобы начать ощущать себя праведником. Долгожданная тишина окутывала Маюри ночь за ночью, и дело оставалось за малым. Еще несколько точечных мазков, прицельных попаданий в правильные слова... К ее собственному удивлению, ей не спится. Она почти забыла имя Тамии и рада этому. В конце концов, все — хорошие любовники, пока им пятнадцать и они только начинают узнавать, на что способны их великолепные функциональные, молодые тела. Она просит себя остановиться. Прекратить. Тамия. Ему ведь всего пятнадцать лет. Из этого никогда бы и ничего не получилось. Это правильно, что все закончилось именно так — с ее легкой руки, с его покорного, рабского (не мужского) молчания. Она возвращается головой к делам. Ее пальцы нащупывают в темноте аскетичного гостиничного номера архивную папку, перелистывают документы. Еще несколько отчётностей заводов Михару, выпущенные на заре ее деятельности, еще пару бумажек, и каждое слово Маюри обрастет железобетонным аргументом... И все же — этого мало, недостаточно. * За фактическое подтверждение приезда Маюри в столицу поручилось несколько друзей-сотрудников в Токио (босс, конечно же, в курсе, что она "дома в столичной квартире") и формально она уже почти что занята решением какого-то бумажного и очень бюрократического дела в каком-то еще более захолустном чем Кейко городе. ("Отпуска как-то не хочется.") «Только учти — долго тебя прикрывать не получится.» Уныло-монотонным речитативом начитывал в телефонную трубку ее товарищ из столичного отдела кадров службы национальной безопасности. «У тебя есть еще один, последний, день свободного полета, а после — нагрянут плановые проверки. Это будет неизбежно.» Да, да, она знает. Если она подставит их, босс похоронит половину их отдела, что бы это значило, и заполнит все контору новым составом, такими же как они, и не отличит никто. Таким громким словом «похороны» они привыкли называть увольнение, свою социальную смерть. Чем они будут без босса? Вот что он никогда не уставал повторять им — чертов риторический вопрос. Это так прочно, цепко впилось в их коллективное бессознательное, неистребимым вирусом жестокой корпоративной шутки с двойным дном. А что если после смерти не наступит ничего? Хочет спросить ее коллега. Но утверждает. — Раз ты уже ввязалась в это, то придется победить. — И все же, — умоляет Маюри ее столичный коллега в беседе, которая никак не закончится, пока они не сойдутся во мнениях о том, как избежать самых страшных рисков. — Почему ты не предположить, что босс не замешан? Разве ты нашла хоть единую его подпись, хоть на одном из корпоративных документов заводов Михару или в делах, где был замешан доктор Норимизу? Разве босс оставил свой след хоть где-нибудь? Так чтобы это не звучало твоей голой, безосновательной выдумкой? Почему же не взглянуть на картину под совершенно другим углом, неужели не этому босс ее учил все эти годы: почему не могло оказаться так, что все эти безумные исследовательские проекты ее матери — Михару — оказались не более чем последним шансом монополизированных ею заводов вырваться из сети заговоров, сплетенных не ею? Что если индустриализация Кейко, что не считается ни с одним экологическим стандартом фактического законодательства, и что не потерпит на своем пути ни одну протестующую человеческую жизнь, — не более чем курс, который был взят Михару, и только ею для целей собственного обогащения?! Затыкал рты протестующим, разумеется господин Норимизу, владелец самой крупной клиники города, безмерно обогатившейся на подстроенных и реальных травмах работников на экспериментальных предприятиях Михару. Распечатки ежегодных отчётностей множественных страховых полисов — прямое тому доказательство, ведь эти богатые компании можно доить бесконечно, если знать все о рычагах. — А дальше? — Дальше — больше. — проводит прямую линию собственной логики Маюри. ...Игры со словом гражданского и уголовного закона, слияние и поглощение конкурентных компаний, прямое нарушение антимонопольного права, коррупция и бесценный алмаз в венце аргументов — пропажи людей. Одного за другим. Работники более высоких и осведомленных рангов, бухгалтеров, юрисконсультов и инженеров. Их жены, которые могли слышать слишком многое. Их дети, и в том числе пропавшие ребята из средней школы Кейко — а ведь некоторые из них и правда имели родство с кем-то из крайне важных, да не ключевых фигур. Сгоревшее, обращенное в пепел заброшенное здание одного из покинутых заводов — вероятно, и оно хранит множество тайн Михару и Норимизу, а, может, и остатки костей, и зубов пропавший без вести вышеупомянутых людей… — И когда я доведу начатое до конца, мы обязательно проведем дотошную экспертизу — и на том пепелище... — И ты считаешь, что босс, взявшись за все это настолько крепко, делает это попросту для того чтобы... замести следы своего прошлого, о котором сейчас ему вспоминать попросту опасно? — столичный коллега, с которым она когда-то спала на их похожих на оргии опричников Ивана Грозного корпоративах, не унимается: зачем им нужно мутить эту воду еще сильнее, зачем поднимать всю грязь с низов, если, тем более, вся его биография выглядит почти такой же чистой, как та, которой обрастали во время предвыборных кампаний будущие американские президенты. — Ты можешь помочь боссу, но не фабриковать дело на него, тем более, что не прямых, ни косвенных улик его причастности у нас нет. Да он даже мог быть не знаком ни с Михару, ни с Норимизу. Во время золотого века становления этих двоих провинциальных выскочек, согласно столичной базе данных, наш босс успешно строил карьеру с столице, заканчивал академию службы безопасности, а также работал исключительно над экономическими преступлениями, происходящими в самых урожайных местах — административных центрах! Что ему, боссу, сдался этот Кейко! Ни масштаба, ни навара… Другое дело — озадаченно и тихо говорит коллега — ты хочешь занять его место. Маюри поправляет на переносице очки — почти совсем такие как у самого босса. Ей всегда нравился его стиль, превращающим простые, средние черты в феноменально четкие, резкие. Маюри заправляет смоляную прядь обратно в аккуратную короткую прическу. Она не будет отрицать. Но скажет кое-что еще. — Ты знаешь, как его зовут. Его, босса, агента «Зеро»? — она произносит всуе. — Хироюки Тсунегава. — Как того мальчика? Первого главного подозреваемого во взрослых и подростковых убийствах в средней школе Кейко?.. — Да. Это — его сын. На это у меня есть доказательства — неопровержимые. На телефонной линии между агентами службы безопасности установилась бесконечная тишина. — До двадцати лет его биография и правда слишком размытая… вернее слишком хороша, чтобы быть правдой. — У меня есть бумаги из городского архива Кейко. Он никогда не думал, что кто-либо дойдет до таких глубин, либо же спохватился за прошлое только сейчас, когда понял, что — в силах уничтожить всех и каждого, располагающего о нем хоть какой-то информацией. — Маюри тяжело выдохнула в трубку. — Так что нейтрализуем господина Хироюки, тогда и докажем разделенную вину Михару и Норимизу, а еще — отправим в колонию для несовершеннолетних Тсунегаву-младшего. Такого же мерзавца и убийцу, как и его отец… У ее коллеги нет слов. Но на то есть причины, пусть они и говорят по их личной, агентской, защищенной от прослушки линии. Маюри говорит, что завтра — произойдет все что ей нужно. Последний день работы с документами. Архивариус обещал не позднее завтра сделать невозможное — найти городскую газету двадцатитрехлетней давности, рассказывающей о серии убийств в средней школе Кейко. Убивали тоже подростки. Дело за недостатком улик было все также замято. И эта газета — единственное вещественное доказательство о том, что у Хироюки Тсунегавы был отец, и это — их босс. Родился он также в Кейко, и учился здесь же. Все остальные подтверждающие это документы — уничтожены, а старый архивариус помнит их безымянного босса еще мальчиком, проводящего вечера в городском архиве за подготовкой к школьным выпускным экзаменам. Более того, эта статья была бы доказательством того, что Михару, Норизимизу и Хироюки-старший были друзьями детства и соучастниками кровавого подросткового преступления… — Но это еще не все… — Маюри уже не дождется утра. Она сама завела себя, и уже даже собирает разбросанную по гостиничному номеру одежду, чтобы в полной боевой готовности выскочить из комнаты и направиться на арендованной на день машине снова в Кейко. В парике и линзах, в другой, непривычной ей одежде, и другим, десятым по счету фальшивым удостоверением личности в ее арсенале. Она понимает, что до рассвета, даже до него, еще целых три часа, и потому вновь беспокойно усаживается на кровать. Она не слушает, когда коллега говорит ей о том, грустно смеясь, что каждый из них, наверняка прячет свой личный ад за своим кодовым, служебным именем. Маюри перебивает его, потому что хуже чем этот ада не будет. — А еще я более чем уверена, что Хироюки прячет у себя несовершеннолетнего, душевнобольного мальчика из средней школы Кейко, которого по документам сам же похоронил. Норимизу Амэю. Наверняка держит его прикованным к кровати, заставив позабыть уже, что есть свобода, и… — Не продолжай, я понял, — обрывает ее выкуривший пачку плохих сигарет за эту жуткую нервную ночь ее коллега из Токио на том конце провода. — Не нужно. Не говори ничего больше, пока не достанешь статью. Это начинает быть опасным. Не говори больше. Действуй, Маюри. Действуй, а я — прикрою.