Пепел

Маюри так и не сомкнула глаз за ночь... Она обитает в отеле под вымышленным именем, в самом печально известном ей городке обозримого мира. Что-то нищее, у самого подножья разросшегося индустриального Кейко. Незаметная нищета, прикрытая вуалью от туманов сталелитейных заводов. Сегодня все обязательно закончится. Завтра все они проснутся другими людьми. Маюри знает. Она не прекращает поток мыслей в своей голове, подтверждающий ее главный тезис. Никогда бы не пошла ва-банк, не поставила бы на кон все что имеет Михару-сама, их с Канон мать, слишком светская, слишком земная женщина — не имея гарантий. Норимизу-старший также не стал бы подвергать свой доставшийся ему кровью и отвратительным, извращенным браком с душевнобольной богатой наследницей бизнес таким колоссальным рискам, если бы только на карте не стояло какое-то слишком важное для него обещание, что-то, ради чего можно было бы пожертвовать всем. Они будто бы делали все с позволения свыше. Словно их прикрывала шатром рука бога. Или — не бога? Что за бог смеет творить такой ад на этой земле, все еще пока не потерявший человеческое обличие? Маюри открывает долгожданное издание двадцатилетней давности, раскрывает изъеденные годами (а кажется, что — веками) страницы на столе где-то в невостребованным посетителями, неуютном углу архивного зала. Она не может поверить, когда пытается вникнуть в то, как происходило преступление, совершенное когда-то тремя детьми: Михару, Норимизу и ее боссом. Разумеется, они были не единственными фигурантами дела, но именно они были — в его абсолютном центре. Культ, призыв дьявола, и жертва. Несомненно, она была не единственной, но именно эта — венчала триумф их вседозволенности. Маюри вспомнила, как Михару рассказывала ей, маленькой, что ее собственную сестру, их с Канон тетку, убили при загадочных обстоятельствах еще до того как той исполнилось шестнадцать. Мать постоянно напоминала об этом, когда требовала от Маюри пристальней поглядывать за слишком красивой, слишком трепетной сестренкой. Маленькой Канон. Канон. А сейчас — рядом с ней Тсунегава, повторяющий историю отца, едва ли не с точности до детали. Вот только он, в отличии от отца — истинный Антихрист. Гений, не самозванец. И сейчас он, возможно, создает то, что превзойдет любую человеческую силу во много сотен раз. Настоящего бога — в механическом теле робота. И все это — ценой щедрых инвестиций Михару... — Мама, что ты наделала? — шепчет Маюри, опуская голову на руки. Не замечая, как опасно и просто к ее спине подкрался вечер. Как за окном потемнело так, словно окна облили смолой. Она не поняла, как заснула, совсем измотав себя. — Кто здесь? Она встрепенулась испуганной птицей, за которой давно охотится хищник. Старичку архивариусу неудобно тревожить ее. Он знает Маюри по ее удостоверению агента национальной безопасности, и такой как она он не вправе перечить. Пусть такая как она — годится ему во внучки. Он неловко мнется со словами, извинениями. — Ахрив закрывается, и вам стоит поторопиться, если вы еще желаете взять копии публикаций. Я могу помочь вам. Она скорее умрет, чем вернет ему обратно статью. Она договорилась, что Кеньичи — пусть и с огромным скрипом, но все же допустивший ее версию, коллега из токийского отдела кадров — кровь из носу, но явится сегодня, к порогу этого архива. Он отказался оставить у себя все те ее находки, что вместе создали бы идеальную цепь из последовательных звеньев, поясняющих, как именно их босс стал зачинщиком всего происходящего сейчас хаоса в Кейко. Как его сын подсознательно или демонстративно-специально продолжил его дело. И пусть Кеньичи-сан дорожил пригретым местом больше чем правдой — Маюри не может осудить его за это, ведь сама была такой еще пару недель назад — пока не увидела глаз своей Канон — что в шестнадцать заострились взглядом словно ей все тридцать исполнилось — и все же, Маюри пришел на ум маленький, совсем крошечный трюк, который поможет ей иметь шанс на победу. — Я оставлю себе все оригиналы, и в особенности — этот. — Маюри строга лицом, как ее начальник. Она знает как произнести все слова так, чтобы от нее отцепился любой, даже если то, что она сейчас делает — верх беззакония. — Но, простите… — Вы можете и ключ мне доверить, ключ от архива. Я — представитель агенства национальной безопасности, и у вас нет оснований не доверять мне, — и, наконец, перед Маюри робеют и кланяются, и она понимает, как скучала за всем этим, чего никогда не существовало для нее в этом индустриальном аду, из которого она так отчаянно уносила ноги годы назад. Помимо победы справедливости, возможно, победит и сама Маюри, оказавшись месяцами спустя в кресле босса, в его столичном кабинете на шестьдесят шестом этаже в центре города, на улице шестой. * Она чувствует себя как дома в абсолютной тьме, продолжая дорабатывать детали в личных записях, вооружившись своим единственным источником света: отчаянно горящей настольной лампой. Белая звезда огонька в бесконечном мраке, черная звезда на белоснежных сатиновых перчатках… На ум приходят эти глупости, как кружащие над светом одинокие ночные мотыльки, и их приходится разом убить, размазывая по первой странице одной из старых архивных газет. — Какая же ты бесконечная дура, мамочка. Невозможно перестать это читать. Городскую хронику прошлых лет. Около десяти лет назад основное предприятие Михару поглощает одно за другим умирающие от банкротства заводы и исследовательские промышленные учреждения, и все, разумеется, потому что именно предприятие Михару, оперируя совершенно божественной случайностью, счастливым промыслом, выигрывает все тендеры на столичные проекты: один за другим, оставляя доживающим крупным промышленникам выбор гордо уйти с арены, или продать Михару все, чем они располагают, прежде чем попадут в искусственные долговые ямы… Дела с опальным врачом, владельцем клиники, Норимизу, обстояли куда более загадочно. Возможно, в данном случае, центром композиции являлся человеческий фактор… Маюри вспоминает, как Тамия замялся, покраснел, рассказывая о слишком тесной дружбы Тсунегавы-младшего и безумного, исключенного из их школы Амэи… Взгляд Маюри падает на светский журнал пятнадцатилетней давности: а ведь когда-то эти самые пресловутые клиники Норимизу принадлежали кому-то из редкой, местной аристократии. Самый богатый в Кейко старик помимо тройки больниц имел в распоряжении душевнобольную, единственную дочь, и вероятно, потерявшую свой разум настолько, что ушлая редакция журнала отметила это редкое для Кейко светское событие лишь одной краткой заметкой, не подкрепленной и единственной фотографией с изображением новобрачной. А то — что не новый разворот — так свадебное фото какого-нибудь местного главного инженера или заслуженного учителя — да в паре с не самой юной и красивой супругой… Зять господина Норимизу поспешил умереть пару лет спустя после этой тихой, неприметной свадьбы, о которой стыдно было упоминать вслух. — Какого черта, я занимаюсь своим делом по-настоящему только сейчас? — Маюри проклинает свою плотскую натуру, что тянется к пороку во всех его проявлениях. Старые, давно позабытые городские бары, редко заходящая туда скучающая интеллигенция; наивный и жестокий интерес этих пятнадцатилетних школьников, что как не в рот ей заглядывают, так под юбку. И, конечно же, Хироши Тамия — с его слишком чистосердечным признанием открытого сердцем запутавшегося почти шестнадцатилетнего мальчика, которое только все усложняет. В разы или сотни раз больше. Мысли давят на нее чудовищем морока. Ведь что если затем ей… понадобится ордер, чтобы в процессе расследования вскрыть квартиру босса… а затем дома каждого из фигурантов событий, каждого несчастного мальчика из клуба Хикари… включая Тамию Хироши, который если и не направлял оружие ни на кого, то точно — стрелял по команде, дрожа ледяными, влажными руками? точно также как и все остальные рабы обстоятельств Маюри сейчас почему-то очень хочется плакать, вернуться и самой мозгами в это дурацкое шестнадцатилетие. Наверное, именно так как этого хотелось Канон, когда она совершала каждый свой звонок, к ней, в Токио, и пыталась попросить о помощи, просить не умея, а потому выдумывая все эти свои сюрреалистические истории, что оказались чуть ближе к правде, чем вся реальность вместе взятая. Кстати, о Канон, она ведь должна неистово ожидать звонка сестры. Сейчас ее жизнь в руках их безумной матери Михару и маленькой сволочи Тсунегавы. И только Маюри может ей помочь. Она может, но не помогает. Маюри вспомнит об этом завтра, когда кресло босса естественным образом освободится. * Подобравшись к пустующей кабине охранника, Маюри набирает другой номер, без которого пропадет сейчас, сгинет в этой пустоте насовсем, позволив этой ночи себя сожрать: — Я сейчас так не вовремя. Ты, наверное, ненавидишь меня. Ненавидишь за все, что я сделала. Тамия. Тамия Хироши. Даже в такой час, он подбежал к телефону первым, минуя живую изгородь из очевидных вопросов переполошенной родни, и ему совершенно наплевать, кто из них и о чем подумает. Наверное, если бы он оказался ее двадцатилетним ровесником, Маюри бы оказалась хорошим, вполне подходящим ему человеком. И все же — если бы ему не было пятнадцать, их с Маюри бы не существовало. — Ты плачешь? — это все что он спросит. Он слышит по ее голосу, как же ей чертовски страшно. — Немного. — Она берет себя в руки, вытирает слезы ребром свободной ладони. — Хочешь… — он не знает, что может ей предложить, — хочешь, я встречу тебя? — и строит из себя взрослого. А за спиной кричит его мама, требуя признаться, что это за внезапные тайны появились в безмятежных стенах их счастливого дома. Маюри улыбнулась сквозь слезы, примеряя семью Тамии на себя, как красивую одежду — на тело нищего, не знавшего роскошь. Сразу понятно, в этой семье ругаться — такая редкость. Они даже толком этого не умеют, ненавидеть, повышать голос, и когда делают это, это звучит не страшно, а смешно, как в добром американском ситкоме, где все всегда хорошие. Тамия не сдается, хочет быть мужчиной, который так нужен Маюри сейчас. — Где бы ты не была, я встречу. Обещаю, Маюри. Только скажи. Она смотрит в зал сквозь мутные стекла охранной кабинки и видит как свет выключается во всех коридорах и открытых настежь кабинетах, в которых она успела включить освещение. Этими щелчками она измеряет свои последние мгновения. Как шаги над пропастью. Как странно называть свою мать и сестру дурами, не понимая что ты — такая же. Плоть их и кровь. Маюри тихо смеется, зажигая свою последнюю сигарету. Это ее последнее служебное нарушение: закурить в месте, где не курят. Она вспоминает как Тамия закашливался, пробуя свои первые сигареты в ее взрослой постели. Возможно, в следующей жизни, когда-нибудь им повезет родится ровесниками… или что-то вроде того. — Нет-нет, что ты, Тамия? Что ты, мой хороший? В такое время, время последних школьных ночей, время выпускных экзаменов, ты и твои одноклассники должны высыпаться в теплой домашней постели… Знаешь, ты не поймешь меня, Тамия, сейчас, или… или поймешь, но такая жизнь — там, где ждут тебя, там где не умеют кричать, срывая голоса… Такая жизнь — самая лучшая. — Маюри тихо улыбается, подрагивая уголками губ, зная, что пусть и сердце не успокоить, когда в глубине архивного зала гаснет последняя, ее настольная, лампа. Она слышит шаги у ближайшего дверного проема и звон ключей. До нее доносятся голоса. Она знает эту стратегическую схему. Отключить электричество, и после: понятно и просто все. Прав тот у кого есть оружие, несколько лишних рук. И неплохо бы — тепловизор. Так будет быстрее, да. Маюри смеется тихо сквозь слезы, когда станет совсем темно. "Тебя будет ждать одна очень важная миссия, Тамия. Я обещаю, что ни о чем никогда больше не попрошу тебя." — Не понимаю, о чем ты, Маюри. Объясни. — Просто попрошу тебя, побудь со мной немного, Тамия. И ничего не говори больше. Ничего не спрашивай. Она не знает, бросил ли он трубку, или это они — выдернули шнур, не позволив ее мальчику сказать ей свои теплые, глупые слова пятнадцатилетнего. *** Тамия не любит вспоминать о Дафу, с тех пор как похоронил его во второй раз. В каком-то из смыслов Тамия всегда был виновен во всем, даже если за плечом его стоял Зэра, так или иначе Тамия был тем, кто нажимал на курок. Это была его рука, и не важно дьявол или бог нашептывал ему все эти приказы. Тамии придется вспомнить о Дафу снова, когда он узнает что такое допрос. Дафу предупреждал, как это может быть, и все же его спасло то, что он находился под пристальным больничным наблюдением, и у каждого злодеяния, причинного ему неминуемо был бы свидетель, что значительно усложнило бы ход дальнейшего следствия. А еще расследование было отозвано так же внезапно, как и началось. С Тамией все было иначе. С первой секундой как он переступил порог пустой соседней школьной аудитории, его вбросили внутрь подобно чему-то неживому, без чести, чувств и тела. Что-то что можно переставить, разломать и собрать обратно. Как мебель. Их было трое, и все они, младшие столичные следователи, как в сказке —неотличимы. Дорогие на вид костюмы, начищенная до блеска лаковая обувь, явно не рассчитанная на Кейко, состоящий из пыли, золы и пепла. Очки в изысканно тонкой оправе, маркированные золотым клеймом бренда, о котором такие как Тамия не слышали никогда. Перчатки из кожи. Тамия понимает — зачем это. Чтобы не оставлять отпечатков, когда они прикоснутся к нему. Чтобы на нем не оставалось видимых следов от ударов, и чтобы казалось, что в худшем случае Тамия неудачно упал с лестницы. Как предупреждал и сам Дафу, первые вопросы всегда задаются таким веселым, будничным тоном, будто в этой комнате за воскресными посиделками собрались одни друзья. — Мы с Сакамото-сенсей… находились в теплых отношениях. Она помогала мне с учебой и… Реальность наступает на горло приступом тошнотворного ужаса, когда его поднимают со стула рывком, хватая за волосы, наматывая короткие каштановые пряди на пальцы, облаченные в кожу перчаток. Ответ неправильный. И все начинается с гулкой пощечины, подобно тем, которые раздают плохие мужья своим непослушным женщинам. Он понимает, что Маюри окажется за решеткой за связь с пятнадцатилетним Тамией, и это уже будет достаточным поводов уничтожить ей жизнь и карьеру учителя, перекроет ей кислород во всем, за что бы она не взялась в будущем. Тамия понимает. Думает, что понимает. Затем господа младшие следователи рассказывают, как уже перевернули все у него дома, а там — как не вовремя — оказались одни женщины. Они говорят, как заплакала его мать, узнав что Тамия — самый вероятный соучастник крупного преступления. Коррупция, убийства, причастность к хищению государственных субсидий. Все это сразу. — Но в твоей комнате нас ожидало нечто особенно нежное, сладкое. Подумать только… какая избалованная, любимая мамой, девочка. Прогуливает школу, когда ей вздумается… Она, должно быть, боится этого взрослого мира еще больше чем ты, Тамия-кун. Они обыскали ее комнату, одежду, ее саму. Их с братом кровати друг напротив друга. Ребятишки ведь делили общий платяной шкаф и рабочий стол. Будет крайне нелогичным поступком упустить такого бесценного свидетеля как его сестра из виду. Когда следователи начинают смачно шутить о его несовершеннолетней сестренке Тамако, угрожать тем, как, должно быть, ей интересно окажется провести в их взрослой компании несколько занимательных дней, Тамия признается. Сразу. С полуслова, готов продать всех. И это стало его первым страшным открытием о себе. Дафу говорил об этом: только после допроса ты узнаешь себя настоящего. Считай, только после чего-то подобного ты станешь мужчиной. Или же нет. Останешься мальчиком навсегда. А смерть — это глупость. Ее не боишься. Она наступает быстро. В отличии от всего остального — от жизни. — Я все расскажу. Мы с Маюри… Сакамото-сенсей… мы были любовниками. — Ух, ну и долгой же была наша прелюдия. — Один из агентов национальной безопасности бросает окровавленную перчатку в специально приготовленный его коллегой пакет. Судя по вместительности черного мусорного мешка, их разговор будет продолжительным. — Даже не знаю, в ком из нас мне больше разочаровываться: в тебе или во мне… Тамия сглатывает. — Но я клянусь, что последнее желание, которое я слышал от Маюри, было стремление просто с кем-то поговорить. Она… она даже не сказала мне, в чем дело. Она и сама ничего не знала. — Он решается спросить. — Прошу вас. Скажите. Маюри… Она жива? Ударом в солнечное сплетение ему напоминают, что не он здесь вправе задавать вопросы. Затем наступает время лица, и Тамия пробует свою кровь на вкус. Ему кажется, что выбит зуб, но он не знает наверняка, потому что упал на пол, и внутри его позвоночника будто разорвался снаряд. В глазах рябит чужими ногами, и сейчас подошва лакового ботинка едва не раздавливает его пальцы, затем — ключицу — замирая за секунду до фатального хруста. Тамия не может кричать, потому что никто его не услышит. За окном — ночь. А еще он помнит слишком хорошо по клубу Хикари, как способна инстинктивно проявленная слабость разбудить еще большее зло в том, что уже кажется тебе бесконечно злом. У ненависти нет дна, в отличии от всего остального на этой земле. Уроки давно закончились, все разошлись по домам. Никто из домашних в семье Хироши не задержан, и все это только потому что Тамия еще способен и согласен давать свои показания. Ему об этом напоминают — снова ласково. А еще о том как прекрасно сохранилась его замечательная мамочка. Она даже чаем их угостила, представляешь, Тамия? Не все такие — несговорчивые маленькие ублюдки как ты. — Я расскажу. Остановитесь. Прошу. — И он говорит обо всем, о чем клялся молчать. О клубе Хикари. О проекте Михару. О новом роботе, и о роботе старом, который помогал убивать. О том что все мальчики — он называет их поименно — все они — преступники и каждый был причастен к смертям. Тамия думает, что и в этом году они работают над чем-то смертоносным, но они узнают об этом очень скоро. Осталась неделя или две… — Только маму… не надо. И сестру. Никого — не надо. — Тамия не выдерживает, кровь капает на пол у него изо рта. Подумать только. Это же класс химии, в которой годами до этого — выступления Тамии с докладами так ждали и хвалили учитель и лаборант. А на задней парте его неизменно ждали с овациями Дафу и Канеда. Теперь их больше нет. Теперь ничего больше нет. — И меня… и меня, пожалуйста, не бейте. Я… умираю. Я не могу. Не могу больше. Он ожидает, что вываленное им знание остановит этот ад, но — ошибается. Он поднимает глаза и пытается найти лидера среди агентов, того с кем нужно говорить, но не находит: все они одинаковы. Черные костюмы. Белые рубашки с расстегнутым воротом и расслабленным галстуком. Короткие, аккуратные стрижки и очки в дорогих оправах с золотой маркировкой бренда, с которым такие как Тамия, провинциальные мальчики, не знакомы. Наверняка, это тоже — стратегия. Чтобы ты молил. Молил безуспешно, и в пустоту. Ни к кому конкретно и одновременно ко всем. Это так похоже на что-то подобное клубу Хикари. Но будто бы двадцать лет спустя. Если бы Тсунегава, мать его, повзрослел нахрен. — Это все не имеет значения, Тамия-кун, — разводит руками один из агентов, а другой наклоняется, чтобы вытереть кровь Тамии с носка лаковой туфли старшего сотрудника, и в конце концов бросает платок Тамии, чтобы тот и не думал оставить грязным после себя пол в любимой школе. — Понимаешь ли, Тамия, это — не наше дело. Убийства. Клуб Хикари. Робот первый. Робот второй. Коррупция. Политические игры. Это — задание нашего босса. А наше, наше дело — нехитрое. Нам всего лишь нужно узнать кое-что о Маюри Сакамото и о вашем общении. Точнее — результатах этого общения. Третий сотрудник спрашивает главаря, который внешне — никак от него самого неотличим: — Я все записывал на диктофон. Мне стирать, семпай? — Несомненно, — улыбается главный. — Верность — это главное качество хорошего, годного человека, так говорит босс. Именно этого не было у Маюри. Именно этого нет у тех ее коллаборационистов, которых вчера верные боссу подчиненные арестовали в Токио. Осталось дело за малым. Признание Тамии. Тамия настолько измучен, что удивляется, как и самого его не волнует, что Маюри как-то и сама втянулась в это все. Ведь если агенты называют ее предателем, значит, и она — была частью всего этого. Тамия пытается подняться, но даже локти не держат его. Он снова падает, растекается по полу, безвольно и липко, подобно каплям собственной крови. — Считаете, он готов, семпай? Мы можем начинать? — Вполне, — Тамию снова хватают за волосы, поднимают его голову, заставляя посмотреть в глаза и спрашивают. — Ты понял, как обстоят дела, Тамия-кун. Теперь, наверное, ты понимаешь, что если отдашь нам записи Маюри, ты только выиграешь от этого. Тамия в ужасе распахивает отекшие глаза. Он правда не знает ничего. Он не знает, каким известным ему способом сказать это по-другому. Маюри ничем не делилась с ним, и только он сам, по глупости, и понятия не имея, кто она на самом деле, делился с ней своей жизнью. И когда третий агент освобождает его руку от рукава рубашки и школьного кителя, Тамия чувствует как что-то бесконечно тяжелое струится по его вене, будто сама ртуть. И он снова, сам того не желая, начинает говорит. Все, уже сказанное, невпопад, повторяясь и наслаивая одну мысль на другую. Иногда смеясь, а иногда — рыдая. Его глаза закрываются. Усталость и желание погрузиться в сон побеждают даже страх перед неизвестностью, болью, смертью. — Хаку-семпай. — Слышит Тамия краем сознания. — Значит, Хироши Тамия не врет. Он и правда ничего не знает! Старший агент звучит непреклонно, сердито. — Босс не ошибается. Значит, мы плохо искали. У меня… есть догадка, что еще мы могли бы сделать. Вот только… это потребует дополнительного разрешения нашего господина. *** Тамии кажется, что он еще дышит. Только кажется, ведь полноценно вдохнуть воздух очень трудно. Может быть, так мелко бесшумно работают легкими только на небесах. Тамия чувствует, что он дома, потому что домом пахнет. Ароматическая лампа с эфиром лаванды и запеченное мясо. Прохладный весенний воздух из полуоткрытого окна. Его знобит, но под спиной чувствуются подушки. Кожу саднит, и усиливает это чувство теплое шерстяное одеяло. Кожа сухая и он может двигать пальцами, а значит, на нем нет испорченной одежды и запекшейся крови. Он... в пижаме?! Он не помнит, чтобы когда-то посмел купить себе шелковую. — Я живой? — он не верит своим глазам. Не верит. — Зэра? — Да, — отвечает ему Тсунегава, сидящий рядом в кресле. Тамия не помнит, чтобы у него дома когда-либо было что-нибудь из красной мебели. — Если бы мы, Хикари клуб, не пришли за тобой, они бы все равно вернулись, эти следователи. Поняв, что они перегнули палку, скорее всего они бы вывезли тебя за черту города… и знаешь сам. — Нет, — отвечает Тамия, поднимаясь на локтях, и, к его удивлению, Тсунегава подставляет ему плечо, помогая сесть. — Не знаю… — Он с жадностью хватается за керамическую чашку теплого зеленого чая, и с трудом глотает израненным горлом. — Они убили бы меня, да? Так просто... Я уже и забыл, как это может быть просто. Тсунегава не любит пустые разговоры, и сразу переходит к делу. — Ребята и Нико доставили тебя ко мне домой, поживешь здесь немного. Я же был у твоей матери и сестры, занес им деньги из нашей последней государственной субсидии на робота. Там много, поверь. А когда я говорю много, это означает — очень много. Скажем так, никто не в обиде. Они целы и невредимы, твоя мать и сестра. Немного напуганы правда, но — это вполне объяснимо. Им я сказал, что ты поживешь у меня, ведь у тебя на носу — государственные выпускные экзамены... Тамия не знает, с чего начать. Дом Тсунегавы так похож на его собственный, но такой пустой и неуютный. Тамия впервые у него в гостях. Святая святых. Чертова Зэрина колыбель. А ведь они знакомы с Тсунегавой, и изображают, что-то вроде судьбоносной дружбы уже более пяти лет. Уже более четырех лет — от Тсунегавы зависит вся судьба Тамии. На стене — ни единой картины или плаката, которые так любят подростки. Дома ни шороха, ни звука. Все книги сложены по размерам, смыслу и цветам. Отвратительно идеальный порядок режет глаз. — Не бойся. — Говорит ему Тсунегава. — Матери и брату я подарил билеты в Осаку. Увидят хоть раз в своих жалких жизнях горячие источники. Я всегда был уверен, что подобная благотворительность — бесконечная глупость, и такая же бесконечная слабость, но сейчас понял, что это пригодится нашему общему делу. Поживи здесь, пока мы заканчиваем робота, потому что если ты такой покажешься дома, твои… —… Не переживут этого. — Тамия заканчивает за Тсунегаву такие сложные для него слова. Тсунегава не любит драматизировать, когда говорит не о себе. Но сейчас Тсунегава сам на себя не похож. В домашней одежде, спортивной и свободной. У него немного встрепанные волосы, и смоляные пряди хаотично обрамляют лицо. Новенькие, модные очки в дорогой роговой оправе для всеобщего созерцания в школе Тсунегава заменил на обыкновенные, неприметные, с треснувшей дужкой и стеклами потолще. Так Тсунегава выглядит тем, кем мог быть, если бы мир не был так безобразен — хороший друг, простой отличник, юный, безвредный гений… и даже если это очередная его отвратительная, темная стратегия, Тамия не может перестать верить во что-то что так отчаялся найти в людях — Спасибо тебе, Зэра. Взгляд у Тсунегавы снова резко становится непроницаемым, словно он вспомнил на кого похож, когда не строит из себя библейского монстра. «На себя посмотри, видел бы ты себя сейчас, Тамия-кун.» — Как ты сам понимаешь, покидать дом без меня тебе опасно, Тамия. Однако, и в твой дом они не заглянут дважды. Они не станут делать то, что бессмысленно или опасно для их должности. — Откуда ты знаешь… — с неожиданным аппетитом Тамия хватается за еду. — Почему ты так хорошо понимаешь их? — Это — те же шахматы, что и у меня на доске. Разницы никакой. — Тот же клуб Хикари, только вооруженный. Этого Тсунегава не говорит. Он добавляет, подавая Тамии палочки, глядя, как тот неловко берется за них перебинтованными пальцами. Тамия ест говядину с лапшой с таким удовольствием, что едва не давится. Он даже не думает, что пробует еду из рук врага, того, что хоронит под землю все, что дорого Тамии. Того, что переворачивает весь мир просто так, по желанию хаоса внутри себя. Сейчас Тамии кажется, что он — друг, потому что… только он, Зэра, вернулся за ним, привел в свой дом, даже врача отыскал и зашил открытые кровоточащие раны. Зэра, Нико, ребята из клуба… То что Тамия считал своей погибелью. А сейчас он жив только благодаря им. Нет. Только благодаря тому, что им приказывал Зэра. Он прерывается, только чтоб сделать комплимент великолепно поджаренному мясу. В такие сложные моменты легче всего думать о низменном. О жизни, в самом животном ее проявлении. — Это готовила Канон? Как вкусно! — Не разговаривай с набитым ртом, это — отвратительно, — Зэра возвращается к своему обычному амплуа, но с его домашним прикидом, олимпийкой с логотипом какой-то футбольной сборной и мягкими спортивными брюками, это выглядит даже несколько забавно. — И не обольщайся… Канон закрылась в своей комнате уже как на целый месяц и не желает никого видеть. Как ты уже знаешь, ей стоит подумать над своим поведением после всего, что она натворила. Как безответственно она относится к своей женской задаче в нашей организации. Ее мать, госпожа Михару, всецело поддерживает мою инициативу, так что… Но Тамия не готов думать о сложном. — Черт побери! — Тамия едва не роняет палочки. — Это готовил ты… — Прекрати. — Взгляд Тсунегавы становится совсем уж черным, и, кажется, что и в самой комнате темнеет от этого. На минуту они замолкают. Оба юноши. И пока Тамия приходит в себя, вспоминая, что они — не друзья, Зэра вновь заговорит о важном. — Ты думаешь, что следователи пытались забрать у тебя то, чем ты не располагал. Ты думал, что ошибались они, но ошибался ты. Зэра притянул к себе школьный портфель и извлек из него тетради Тамии. Те самые, что он изъял из-под его парты сегодня утром. Тамия похолодел изнутри. А ведь если они получили бы это, то Тамии не было бы в живых. Даже если бы существовал хотя бы один шанс из ста, что он видел письма Маюри. — Это… — Да, верно. — Протягивает ему Тсунегава стопку тетрадей Тамии, в которых вместо страниц прошита бумаги с почерком Маюри, газетные и журнальные статьи, фотографии и копии архивных справок. — Ты… — Тамия не представляет, что будет его ответом и главное — последствиями этого ответа. — Ты читал все это, Зэра? То есть, конечно, ты не мог не прочитать это. Тсунегава равнодушно пожимает плечами. — Криминальное разоблачение фигурантов следствия — по ту сторону баррикад. По правде говоря, мне совершенно наплевать, что ты сделаешь с этим. Здесь материалов достаточно, чтобы пересажать в тюрьму более сотни замешанных в деле Кейко людей. И, поверь, это не мы с тобой, с нашими неловкими щекотливыми криминальным дебютами… Что, — улыбается Тсунегава, — не откроешь? Тамия понимает, что это поменяет все за один миг. Он просто продолжает смотреть на стопку закрытых тетрадей. Тсунегава пытается его заинтриговать, а Тамия даже и не знает в этот момент, что Тсунегава боится куда больше, предвкушая, балансирует на грани. — Ведь если ты прочитаешь это, ты найдешь ответы на все интересующие тебя вопросы. Почему я — неприкасаемый. Почему Маюри появилась к нашей школе. Почему госпожу Михару преследуют, однако, то что мы создаем этого робота — иррационально, но здорово тормозит следствие. Почему старший Норимизу должен получить пожизненный срок, а могилу младшего — не найти на нашем городском кладбище. — Тсунегава хватает Тамию за плечо, оказываясь совсем близко. Свежая рана едва ли не кровоточит. — Хочешь знать? Тамия откладывает в сторону все, что у него в руках. — Ты, вероятно, думаешь, что я — предатель. Но я был бы им только тогда, если бы начал читать. Но я поступлю так, сделал бы любой твой друг, любой настоящий резидент клуба Хикари, — мы закончим робота. Мы создадим бога под твоим руководством и до этого мне… не нужна правда. Я не хочу ее знать. Зэра хочет охладеть еще больше, цинично засмеяться и сказать, что не знает, куда, на какие погоны повесить орден своему лучшему адепту, но… замирает без слов. Это — прекрасно. Именно то, что нужно. Они смотрят друг на друга в тишине. Их окутывает вечерняя пустота. Тамия даже не думает звонить домой. Тамия не думает о Маюри. — Разумеется, Тамия. Ты прав. Смысл правды в ее своевременности. В противном случае, правда обернется против нас и нашей идеи самым большим злом. — Он поднимается, чтобы проверить, что за машина припарковалась под окнами его квартиры. Тсунегаве не страшно, и он знает, что они и шагу не ступят за его порог, не посмеют, и все-таки что-то внутри него бесконечно надеется, что это будет — отец. Что отец, которого зовут точно также как и самого Тсунегаву, просто остановит свой новый красивый немецкий автомобиль у бордюра, взлетит по лестнице своей бесшумной, крадущейся походкой и постучит в двери. Тсунегава откроет, и замрет. А отец… предложит им выпить, что ли? Тсунегава вновь поворачивает голову к Тамии. — Ты — не предатель, Тамия, не беспокойся. — Они не прикоснутся друг к другу, никаких дружеских объятий, ведь Тсунегава — это Зэра. Только Зэра. Бесконечно холодный. Всемогущий. Равный только той машине, что они создают. — Я буду работать над последними микросхемами у себя в комнате. Тамия продолжит за него так сложно дающиеся Тсунегаве человеческие слова: — Кухня и все эти приготовленные тобой холостяцкие вкусности — в моем абсолютном распоряжении, как и это домашнее вино из личи, что я краем глаза заметил на твоем подоконнике… — Верно, — усмехается Зэра, уходя. — Однако, не смей мешать это со своими антибиотиками. Если ты умрешь то того, как мы слепим нашего робота… — Я предам тебя. Они улыбаются оба. И не видят улыбок друг друга. — Верно.