Пепел

Мальчикам из клуба Хикари остается двадцать четыре часа, чтобы выбрать: квалификационные экзамены или завершить создание машины, подобной богу, но изображающей человека. Либо они закончат в этом году школу, либо займутся своими делами. Тсунегаве, конечно, единственному — предоставят отсрочку: его впечатляющие достижения, прославляющие их школу в городе едва ли ни в каждой сфере человеческих знаний, позволяет всем в Кейко видеть Тсунегаву как исключение из всех существующих правил. «Только этот разговор — исключительно между нами.» Договаривается со школьником, как с равным, суетливый школьный директор. — Меня просили за тебя, Тсунегава-кун. Твой покровитель также просил не называть его, но это — крайне влиятельный человек. Тсунегава улыбается. Он почти привык к тому, что отец ужасающе рядом, даже тогда когда далек. До безумия. — Да, господин директор. Я знаю. Знаю. — И Тсунегава отдает в руки директору заявление от имени Хироши Тамии заявление об отчислении на целый академический год. Если Хироши Тамия не передумает сдавать итоговые экзамены, следующий класс придется начинать заново, будто этого безумного года в его жизни и не существовало. Впрочем, насколько помнит Тсунегава слова Тамии, Тамия будет не против. В этом году он делал что угодно, но не учился. А будущее, как всем им иногда кажется, может не наступить вообще. И все же Тамия любит формальности, точнее их так любит его образцовое семейство: мама, отец и сестренка. Тсунегава вспоминает, как же Тамия забавно мялся, когда умолял оказать ему эту крошечную услугу. "Моя мама волнуется, Зэра. Она волнуется, что я не могу позвонить ей." — Откуда ты знаешь? Я ведь запретил тебе с ней разговаривать. Твоя речь еще не восстановилась после побоев. Ты не произносишь шипящие. Тамия знает, что семья не поверит, что с ним все хорошо, если он как-то, хотя бы при помощи Тсунегавы не докажет того, что был в школе. Тамия просит: — Только, пожалуйста, Зэра. Давай не будем врать... Не проси за меня ничего. Я лучше останусь на второй год. Тсунегава едва сдерживает себя, чтобы не пошутить: "А как же матушка — ругаться не будет?" Его собственная мать, мать Тсунегавы, не звонила сыну с тех пор как уехала в отпуск, всецело за его же счет. Нет. Он все же не выдержит. "Ты слишком много думаешь о глупостях, Тамия-кун. Это, конечно, не есть предательство. Но — рядом." Имитируя подпись Тамии на школьных бумагах с полного позволения старшей администрации, Тсунегава просит позволения уйти, но господин директор останавливает его жестом. Он лицемерно, как типичный взрослый, спросит. — Вы же вроде друзья, Тсунегава-кун. — И когда Тсунегава легко пространно кивает, директор продолжает бегло. — Не знаешь, чем закончился тот допрос с Тамией-куном? Нашей школе вовсе не нужны скандалы. — Я, — отвечает Тсунегава ничего не выражающим голосом, — думаю вам больше скажет об этом человек, что просил за мое исключительное положение в этой школе. Он знает все. Директор не ожидает от без пяти минут шестнадцатилетнего мальчика такой взрослости. Подумать только, когда-то Тсунегава без стеснения обжимался на переменах с этим бесконечно проблемным, безумным Норимизу Амэей, скрываясь в захламленных кладовых и опечатанных, требующих ремонта, на который вечно нет денег, комнатах школьной библиотеки, и находился в полной уверенности, что никто их не слышит... А сейчас перед господином директором — совершенно взрослый молодой человек. Почти шестнадцатилетний гений, феномен, легенда Кейко. Абсолютный отличник, с заработком, превышающим годовой доход высококвалифицированного старшего заводского инженера. Вот бы еще физкультуру подтянуть. Она всегда так незаслуженно опускала планку его школьного рейтинга. Ну, ничего. Думает господин директор. Они с классным руководителем дорисуют. Чего им это стоит? Речь вовсе не идет о других мальчишках из этого кружка по интересам Тсунегавы. За них-то не просил никто. А Тсунегава окончит школу абсолютным отличником — не сдав ни единый государственный итоговый экзамен. Все у него будет хорошо. *** Дома Тамия не отстанет. — Ну а тебе что, тоже не выдадут аттестат из-за неявки? Ты тоже — второгодник, Зэра? — Конечно. Представляешь, все ради вас! Что я за король, если не чту свою свиту?! Что, снова сомневаешься? Они завтракают, обедают и ужинают за одним столом, будто братья. Будто у Зэры есть сердце. Будто лучшие друзья Тамии не мертвы по косвенной, но все же вине Тсунегавы. Будто Хикари клуба никогда не существовало, а жизнь сложилась совсем иначе: Тсунегава просто пришел в их класс много лет назад и оказался хорошим, умным парнем, без злого умысла. Находясь у него дома, Тамия не может его ненавидеть. Тсунегава помогает ему менять бинты, справляться с готовкой, с инспекторской требовательностью следит за своевременностью приема лекарств. Даже вкалывает антибиотики в его вену. Тамия не решается спросить, научил ли Тсунегаву этому Амэя Норимизу, уж слишком хорошо это у получается у далекого от всего связанного с телом человеческим Зэрой. Зэра сам отвечает. Потому что пауза — это тоже вопрос, а он ненавидит, когда между ними в воздухе зависает эта отчужденная, мешающая работе пустота. — Как-то раз, — Тсунегава захватил палочками горячий рамен, не спеша вытянув его из бульона, и те потянулись, подобно змеям — из тьмы мутных речных вод. — Однажды, в школе, Норимизу Амэя достал из кармана шприц и новую ампулу. Это был разгар клуба Хикари. Он сказал, что это — морфин. И что мы должны это попробовать. Тамия не успевает вставить слово, но аппетит пропадает автоматически. Тсунегава криво усмехается, изучая закат за окном, а затем обращая взгляд вниз, за окном, где традиционно вьются эти отцовские прихвостни, все еще мнущиеся, рефлексирующие о том, что же окажется более важным: нарушить субординацию и взломать двери в дом сына господина Хироюки, или все-таки решить дело и покончить с Тамией, который, судя по всему, просто хорошо держался во время пыток, но по итогу все-таки получил на руки готовый репортаж Маюри Сакамото. Тсунегава снова обращает взгляд на Тамию. — Затем, Амэя предложил мне убить человека прямо на улице, и прикрылся, словно дамским веером, этим декадансом из русской классической литературы: твари ли мы с ним дрожащие, или все-таки имеем это право, делать все, пока нас не поймали и нам не доказали обратное?.. — Тсунегава наконец нехотя начинает свою трапезу. — Затем Амэя зачастил без приглашения пролазить в мой дом, и всякий раз новым способом, отсасывая мне, пока за стеной находились мои мать и брат, и прерываясь только для того чтобы предложить убить их для меня, прямо у меня на глазах… Как думаешь, разве это могло долго продолжаться, Тамия? — Я… — не знает, что и ответить Тамия, ибо это действительно звучит как оправдание или по крайней мере прояснение очень многих вещей, тем более что после исчезновения Амэи, Тсунегава действительно принимался возвращал свои долги. Хотя бы так, по взрослому, деньгами. В конце концов, он и Дафу подарил еще один шанс, в то время как он вместо того, чтобы благодарно подняться на ноги и вновь вступить в ряды их клуба, попытался увести единственную девушку, которую когда-либо любил Тсунегава. — Я… не знал, что дела обстояли именно так, и мне очень жаль, что ты не рассказывал. Мы были детьми, и к такому никто не готовит… О таком не говорят. "Конечно, не говорят." Думает Тсунегава. Только на вранье и держится культ личности. "Будь я простым, хорошим парнем, вы бы мне не молились. А ты до сих пор был бы лидером клуба Хикари, не так ли, Тамия?" Вместо всего этого, Тсунегава внезапно переводит тему, как будто прошлое больше совсем не трогает его, как будто прошлое — всего лишь факты: — Тебе понравилось со взрослой женщиной? — Не такая уж она и взрослая, — впадает в задумчивость Тамия, с тяжелой головой вспоминая о Маюри. — То ли двадцать четыре ей, то ли двадцать пять. Это почти что мы. Но да, она всегда знала, что она делает. Тамия не решается спросить то же самое о Канон, но шахматист Тсунегава снова раскладывает новую партию. Он понимает последовательность ходов. Алгоритмы и ходы. Стратегии, практики. — Да что ты? Нет, конечно. Она всегда просто лежала в ожидании, когда это закончится, а я даже не мог оставить ей синяков, потому что, как ты помнишь, ее прекрасная мама — наш единственный значимый инвестор. Они сходятся на том, что взрослая жизнь, и все ее гребанные компромиссы — это мерзость. Правда — не легче лжи. А ложь — редко бывает хорошим спасением, но и правдой от нее не спастись. Тамия хвалит настоявшееся вино из личи, которое они распивают, по-прежнему сидя друг напротив друга, завершая вечер. Удивительно, пусть Тамия провел здесь, в полной изоляции от мира, уже целую неделю, он вовсе не чувствует себя пленником. Наконец, он звонит домой, шепчет сестре не звать мать к телефону, и врет ей, что здоров и невредим, что он далеко — на продолжительной школьной экскурсии (да-да, перед самым экзаменом), а вещи он позаимствовал у Тсунегавы и других ребят. Тамия думает о Маюри, думает о Дафу и Канеде. Думает, о том, что стоит ему выйти на улицу, и его сотрут в прах, из которого он был сотворен. Ночами за Тсунегавой приезжает служебная машина госпожи Михару и ее личная охрана. Ночью, на свой домашний компьютер, Тсунегава высылает Тамии электронные письма, суть которых сводится к техническим процессам: посчитай, проверь, сверь, сравни с протоколами, сохраненными в папке проекта «Личи». Тамия работает, не покладая забинтованных рук, и ему уже самому кажется, что по крайней мере, Личи он собрал бы сам, с нуля и полностью. — От протоколов не отходим, — диктовал Тсунегава по телефону, когда светало, а работа все никак не кончалась. — Парадоксально, но взрослые инженеры госпожи Михару совсем не способны осознать устарелость канонических решений робототехники. Взрослые терпеть не могут молодых. Эта зависть жрет из изнутри. Что мы лучше. Мы, горстка талантливых школьников. Они работают. И дни летят. И Тамия почти счастлив, если не вспоминает о матери и сестре. И о Маюри. Иногда, в глубине ночей. * — Значит, сегодня все как и обычно, да? — уточняет Тамия, понимая, что близится поздний вечер, и скоро их рабочий день начнется. Пальцы уже зажили почти. Мобильны. Даже готовы к драке. Так Тамия шутит, а Тсунегава, по традиции, не смеется. Настойчивый звонок в дверь разрушит эту последнюю иллюзию их юношеской безмятежной свободы. Звонок. А затем — гулкие удары. — Твои приехали, что ли? Мама. Брат? Вообще-то их путевка должна была закончится еще дня... три назад. — Нет, — отвечает Тсунегава, подходя к двери, понижая голос. Он точно знает, они вернутся нескоро. От этого ему не грустно, и не весело. Просто квартира покажется чуть более пустой. — Теперь тебе небезопасно здесь находиться. Скорее всего агенты господина Хироюки получили разрешение, которое ждали так долго. Он указывает Тамии удалиться в комнату подальше, а сам совершает один-единственный телефонный звонок, он никогда не забудет этот номер, хотя втоптал визитку в грязь ногами, как только получил ее в руки. Руки подрагивают, как у чертовой девки, истязающей себя в любовной драме. Тсунегаве страшно, ведь стоит отцовскому благосклонному настроению поменяться, и все рухнет как карточный домик. Тем более что если задуматься, они с Тамией — всего-лишь два пятнадцатилетних мальчишки, без оружия и рассчитывающее только на гарантию корыстного интереса Михару-самы, которая без пяти минут и сама — едва не за решеткой. Подобно акулам, вокруг дома Тсунегавы неусыпно дрейфовала парочка отцовских агенты, и, возглавляя Хикари клуб столько лет, Тсунегава знает наверняка, что никто из отцовских прихвостней, не остановится ни перед чем в конечном итоге, если на кону будет поставлен карьерный рост в администрации его господина Хироюки. Тсунегава звонит, перебирая в голове слова. Он не должен быть слишком хорошим, и не должен быть слишком плохим. Ему кажется, что он знает отца не хуже себя, и потому —готовится к худшему… Трубку поднимают, но вместо голоса, такого похожего на его собственный, Тсунегава не слышит ничего. Пустота. Он знает, что это значит, и потому, уже куда уверенней — говорит. Ведь если это — не отец на связи, тогда... — Я знаю, что это делаешь ты. Я знаю, что ты выживешь даже в аду, но ты не посмеешь помешать мне закончить мое дело… В телефоне смеются, и, к сожалению, Тсунегава, слишком хорошо знает этот голос. Другой голос. Не менее пугающий его, звенящий о прошлом. Тсунегава не выдерживает, потому что бессонные ночи и физическое отсутствие Канон с ее хотя бы напускным доброжелательным молчанием, полностью сожрали его прохудившиеся нервы. — Что?! Уже и спишь с ним, да?! Разумеется! Ведь разве ты способен хоть на что-нибудь еще?! — У тебя, — говорит Амэя отрешенно и пусто. — Совсем не поменялся голос. Такой же красивый. Тсунегава не ожидает этого. Слишком близко. Слишком внезапно и честно. Почему-то Амэя совсем не желает ему зла. — А у тебя… поменялся. Ты совсем уже взрослый парень. — Тсунегава и сам не ожидает от себя, что смягчается. — Прости. Амэя прощает. Он знает, что это правда. Все что было лучшее, чистое, детское — так бесконечно позади. — Тебя не потревожат. Просто знай, что они хотели разобраться, но Он пообещал снести им головы, если они коснутся тебя. Но если это не агенты, то кто смеет молотить эту гребанную дверь в такой истерике?! Тсунегава знает, из чего рождаются подобные страстные гарантии, как та, которую дарит ему Амэя сейчас. Это никак не ледяные стратегии, а правильно подобранный цельный и векторный хаос нашептанных в ухо господина Хироюки Амэиных слов. Без тетрадей с расследованием агента Маюри отец действительно рисковал совершенно всем. После нескольких настойчивых звонков за дверьми и правда замолкают. — Спасибо, — говорит Тсунегава. — Спасибо. Спасибо, Амэя. И теперь, вероятно, ты хочешь слышать от меня признания, что это — твоя победа, и без тебя я — ничто. Вот она, моя оплата за твои бесценные услуги… Хорошо, Амэя, лови подачку, но не подавись. А дальше то — что?! Твой следующий шаг... Я жду. Но Амэя — не Тсунегава. Он снова легко смеется. Нет же. Нет. Он даже не просит ничего взамен. Ему ничего не нужно. Он и сам знает, чем рискует, подняв трубку в отсутствие господина Хироюки дома. — Тсунегава, — он впервые называет Зэру мирским именем. Это красивое имя. Зэра на той стороне провода почему-то задерживает дыхание. — Тсунегава. Тсунегава... Знаешь, я… Двери открывают своим ключом, и Тсунегава равнодушно бросает трубку, понимая, что больше ничем не рискует. * "Едва нашла их в собственной сумке. Когда они так нужны." Перед Тсунегавой оказывается госпожа Михару со своей копией ключа, которую в знак глубочайшего доверия и обязательной полной степени открытости между ними, ей подарил Тсунегава. Она выглядит совсем измученной. Их главный инвестор и по совместительству — мать его несостоявшейся невесты. Сейчас Михару не похожа на всесильного спонсора, не похожа она и на директоров монополий Кейко, или на ту единственную, что собрав последние свои силы, еще способна хоть немного противостоять Хироюки-старшему. Сейчас она просто мать пятнадцатилетней Канон и она не знает варианта лучше, кроме как прийти к пятнадцатилетнему парню своей дочери, и просить помощи у него… словно он — последний, кто все еще имеет хоть немного власти над всем этим адом. — Тсунегава, мальчик мой, помоги. Канон отказывается от еды уже который день. Почти неделю. Она… тает на глазах, и думаю, еще немного, и ничего у нас не получится... — Что станет с их мечтой увековечить красоту и безупречную душу Канон в роботе. — К чему тогда все, что мы делаем? Потеряем Канон — и проигранные шахматные партии борьбы за Кейко рассыплются карточным домиком. Ну уж нет! Еще немного и — Тсунегава сойдет с ума! Да как они все смеют подрывать его планы?! — Что за предательство?! — едва ли не кричит Зэра, забывая обо всем остальном, о почитаемые им свято законы субординации, теряя человеческое лицо, зная, что сейчас это не убьет Михару, да вряд ли она обратит на это внимание, лишь бы он сделал хоть что-нибудь с отказом ее малышки Канон жить и подчиняться ей. Подумать только, они и не знали, что можно предать величие идеи, вовсе не обращаясь при этом в постыдное бегство. А всего-навсего — закрывшись в своей девичьей комнате. — Как можно?! Как она смеет? Мы немедленно направимся к ней! Сейчас! — Тсунегава не забывает крикнуть Тамии, так как тот продолжает, нелепо вооружившись от потенциального нападения агентов службы безопасности кухонным ножом, терпеливо, бесконечно выжидать приказа у закрытой двери в парадную комнату. — Тамия! План «Б» — к исполнению. Как ты понял, мы ускоряемся. Мы закончим бога завтра. Завтра — нас ждет новый мир. Тамии есть что возразить. Тамия знает, что ограничительные программы еще не готовы. Дентаку не закончил. Инженеры по-прежнему не определились, какова будет принадлежность к полу у их робота. Да и Райзо пропал без вести, прежде чем закончил для силиконового чехла робота то, что будет делать его похожим на женщину или же мужчину. Ту самую — заветную часть. И вообще: понадобится ли самому гипотетически сильному существу на планете такое никчемное, человеческое понятие как пол? Говорят, что в тиранического склада общества бог — всегда мужчина, а в культурах, которые исторически одолевают стихии интриг и политической, маневренной, демократической чувственности, бог — женщина, потому что первопричина ее созидания — защита, а не нападения. Но их робот... Какова его задача и цель? Личи — похищал бы женщин, а побочно — убивал бы людей и выполнял грязную, подсудную согласно человеческим законом, работу. Но новый робот… Он ведь будет богом. А чем... должен заниматься бог? Нужен ли он вообще? Почему Тамия, или кто-то из ребят клуба Хикари, или даже Канон — никто из них так никогда и не спросил у Тсунегавы этого самого главного вопроса? "И, да. Причем здесь Канон? Она, безусловно, лицо — их проекта, и главный прототип робота-бога, но почему... и каким образом ее становится слишком, непозволительно много на их сугубо научной арене событий?" Однако, совершенно неожиданный вид госпожи Михару, такая простая повседневная одежда и выражение материнской растерянности на лице, сбивает Тамию с толку. Неловко здороваясь с главным инвестором проекта, слишком смущенный неформальностью встречи, и оказавшийся случайным свидетелем драмы, которую Тамия, как рядовой сотрудник, предпочёл бы не видеть, он выпрашивает у Тсунегавы с Михару пару лишних минут, говоря, что соберет с собой все необходимые им для завершения робота дискеты и чертежи Тсунегавы.