Пепел

Тамия понимает, почему на ее глаза наворачиваются слезы, и голос ее дрожит. Она осталась совсем одна, и теперь только они с Тамако могут стать ее семьей, и больше никто во всем этом мире. Так вот что имела ввиду Маюри в своем послании. Несомненно, что же еще? — Прости меня, — снова извиняется Тамия, и он обещает себе, что когда-нибудь он, а не его сестра, будет обнимать Канон так же уверенно, сильно. Однажды. Возможно. Он признается себе, что думал обо всем этом, когда она принадлежала Зэре. Любовался украдкой. Он был рад за Дафу, что у них с Канон почти получилось. Скорее рад даже больше, чем то было бы прилично, когда речь идет о друзьях. Возможно, потому что это было так близко. На расстоянии вытянутой руки. Прямо перед глазами Тамии. Целых два счастливых человека. Канон врывается в его мысли, и занимает их еще больше, чем уже занимала. — Простить тебя? За что, Тамия?! Все позади. Мы живы. Ты, я, Тамако. Мальчики. Живы. — Канон утопает в руках его Тамако всего на минуту, растворяясь в простом и понятном человеческом тепле прежде чем объявить им, что ужин готов, а готовит Канон куда лучше Маюри. Тамия помогает накрыть на стол. У Маюри оказывается очень добротная, красивая квартира. Тихая и безмятежная для центра. На солнечной стороне. С балконом, украшенным цветами. (Канон улыбается, что цветы — это только ее рук дело.) Канон будто чувствовала, что будут гости: она приготовила пирог, испекла свежий хлеб, запекла рис с какой-то слишком вкусной рыбой, которая уже, наверное, девушке и вовсе не по бюджету. Канон вообще, будто не понимает, что осталась совсем одна, а холодильник и кухонные полки — все в изысках и излишествах. Будто Канон продолжает жить старой памятью, будто она до сих пор — самая богатая девочка Кейко, пирует на последние, спасенные из пожара деньги... Они садятся за стол, все трое. Улыбаются безмятежно. Будто никто не умирал, будто все живы. Будто ничего не произошло. Возможно, так правда будет легче. Легче не думать о том, что так просто убьет тебя, если оступишься. — А вина сливового не будет?! Я не настаиваю, но праздники надо отмечать. А ведь если тебе хорошо, если ты в новом доме — это праздник, разве нет? — в разгар их трапезы вопрошает Тамако, и взрослые (да, теперь Канон и Тамия здесь — двое взрослых) смеются. И когда Тамако скажет, что не может пропустить премьеру любимой дорамы, пусть хоть этот чертов мир у нее под ногами развалится на куски, они остаются на кухне лишь вдвоем: Тамия и Канон. Двое взрослых. Выживших взрослых. * — Кости Райзо нашли в реке месяц после пожара в Кейко. Его тело смогли опознать только по зубам. Конечно, говорят, самоубийство, но ты же понимаешь... Это немыслимо. — Мама сгорела заживо. Я бы плакала, если бы мне на глаза не попался ее ежедневник. Я — должна была стать роботом. То есть тоже трупом — мои мозги бы вынули из черепа, и никто из людей не способен знать, что будет после. Это безумие. Они бросаются друг на друга с фактами, как страстные любовники — с поцелуями. — Я отдам тебе все деньги, что Маюри доверила мне на банковский счет, — говорит Тамия. — Мы уедем завтра же с Тамако. Снимем комнату где-нибудь. — Не смей. Не делай этого. Канон хватает его за рукав, словно он — последнее, за что она все еще может уцепиться. Знал бы Тамия, сколько всего функционала сломалось в этой квартире за последние несколько месяцев, с тех пор как Канон обитала здесь в полном одиночестве, абсолютной изоляции, во всепоглощающем страхе, что тело Тсунегавы нашли все, да не полностью. Кроме его гениальной головы. С тех пор — ни одна газетная заметка не упоминала об этом. Ни слова слухов от старых знакомых — завидовавших Канон до посинения школьных подруг, и учительниц, с потрохами в свое время купленными щедрыми взятками госпожи Михару. А это значит, что Тсунегава вполне мог стать... кем задумал. Канон даже пыталась сделать все правильно. И да, она правильно все поняла. Отец Зэры — корень зла, и в нем таится что-то по-настоящему страшное. Возможно, он и есть тот единственный человек, которого так страстно боится Тсунегава, тот, кто в принципе способен разбудить в Тсунегаве хоть какое-то чувство, пусть хотя бы это — только страх. Канон вспоминает, как однажды даже пыталась сделать шаг навстречу, еще тогда, когда только начинала к нему привыкать. Начинала спать с ним, говорить о будущем с ним, которое она так ненавидела, а он — с таким нетерпением ждал. "Обо мне ты знаешь все, Зэра. Расскажи хоть немного о своей семье. Ты не построишь наше с тобой счастье на нашем неравенстве. — Канон пыталась вложить все свое человеколюбие в то, чего не существовало никогда для нее. — С твоей мамой и братом мы немного знакомы. Но ты кажешься бесконечно далеким для них человеком. Возможно, ты куда более близок с отцом?" "Ты никогда, никогда больше не спросишь о нем." "Почему?" "Потому что поломав позвоночники мне и тебе, и еще половине города в придачу, он даже не обернется посмотреть, как мы умираем." Канон попыталась коснуться ладонью его плеча, но Тсунегава, вечно тянувшийся к любому ее шагу навстречу, тогда совершенно бесцеремонно оттолкнул ее ладонь. "Сколько было лет — тебе и брату — когда отец оставил вас?" "Если бы, — усмехался Тсунегава. — Если бы только он хоть когда-либо так просто оставил нас... Он никогда никого не оставит так просто, если только не собирается растянуть удовольствие во времени." Она едва не сказала тогда: прямо как ты. Но сдержалась. — Мы — при свечах ужинали. — Обрывает ее Тамия разговорами о насущном. — Не значит ли это, что в этом доме перегорели все лампочки? Он не хочет ее смущать. Богатую девушку, утонувшую в неизвестности. Новой реальности вынужденной экономии и забот. Она заплачет: — Тамия, я не знаю, что происходит... Он думает, что она заговорит, как ее терзают ночные кошмары о Тсунегаве и смерти Дафу. О маме, которой больше нет рядом. О сестре Маюри, о чудовищной смерти которой Канон наверняка уже хорошо осведомлена из газет. Но все оказывается куда проще. — Тамия, я не знаю, куда делась горячая вода в кране. Не знаю куда девать пачку этих бесконечных счетов, ведь не успею я оплатить старый, как на голову дождем сыпятся все новые... Я пробовала быть официанткой, но меня уволили на следующий же день, потому как я не смогла сдержаться и не ответить оскорбившему меня вульгарному хаму. Однажды, когда меня не было дома, эту квартиру кто-то обыскивал, как сказали соседи, это были несколько вооруженных молодых людей в костюмах. Они перевернули все вверх дном, и оставили на столе наше детское фото с Маюри. Тамия, ... Мне так страшно. Я понятия не имею, что делать. — Тамия, не покидай меня, Тамия. Тамия, пожалуйста. — Канон зарыдала, припав к его груди. И он обнял ее намного раньше, чем предполагал, что может к ней прикоснуться. — Тамия, мне очень страшно. Ему тоже — страшно до жути. Он не скажет ей. Он поспешит обнять ее в ответ и сказать. — Конечно, Канон. Я не покину тебя. Возможно, объективно потому, что ему — некуда больше ехать. Но, конечно же, сам он Тамия — думает совсем по-другому сейчас. * Он решил дать ей немного времени. Не говорить о сложном, пока она не будет готова. Решить ее проблемы. Ведь именно этим занимаются взрослые, так? Именно так поступают мужчины? Благодаря клубу Хикари, Тамия наверное может разобраться в любом механизме, встроенном в ее квартиру. Иногда Тамия пребывает в ужасе, как за такое короткое время здесь, Канон могла наломать столько дров, а потом понимает, что началось, наверное, все с Маюри. Вряд ли она занималась чем-нибудь в своей квартире, кроме как напивалась и отдыхала с мужчинами после своей отвратительной, изматывающей работы. Тамия так и не вернулся к ее репортажу. Рутина сожрала его и без этого. Быть героем для истории и героем для своей женщины — оказалось разными, если не противоположными вещами. На неделе он устраивается механиком, чинить коллекционные автомобили где-то в нескольких кварталах от дома. Он знатно поразил опытных, смеющихся над его юностью матерых мужчин, когда без лишних слов определил неполадку в трансмиссии "Бентли", быстрее остальных зеленых, но образованных подмастерьев назвал причину поломки в моторе "Мерседеса". — Как, — старшие мастера не могут найти себе места. Мальчишка даже специализированных курсов не заканчивал. В его смешном резюме, где числится только школа и летняя подработка на индустриальном заводе какого-то далекого, забытого богом городишки, не слова о великолепных навыках Тамии. — Откуда у тебя такое понимание механизмов? Кто... научил тебя? Это — долгая история. — Он — погиб. — Благо такой странный, но правдивый ответ отсекает путь ко всем последующим расспросам. Мальчишке, кажется, отчаянно нужна работа, а работать он умеет и любит. Молчит и мыслями уходит в себя. Так и нужно как раз, чтобы преуспеть на работе, подобной этой. — Так... вы возьмете меня к себе? Безусловно. Однажды Тамии кажется, что он слышит подобие знакомого голоса, когда забирают "Мерседес", с которым он провозился так долго. А, возможно, Тамии лишь показалось. В таком изобилии внутренней тишины начинаешь все лучше, отчетливей, слышать многоголосие собственной натуры. — Ну, и знатно намучились мы с этим, — опирается локтем на лакированный черный капот старший мастер. — Это — целая победа, Тамия. Твоя победа. В эту субботу мы празднуем! И только попробуй не прийти. Тамия улыбается. Но любит этот крепкий мужской коллектив, где работа найдется каждому по силам, уму и таланту, а меж тем — каждый подставит свое плечо, когда нужно. Это что-то напоминает Тамии. Почти что то, что он уже знает, только, наконец, он по ту сторону кривого зеркала. На стороне реальности, правды, добра. Не прошло и недели, как Тамия уже не занимает себя мыслью о том, как вновь решится заговорить с Канон о репортаже Маюри. Он лучше поведет их с Тамако в кино, боулинг и пиццерию. Старший мастер не может нахвалить его: — Ну, и провозился же ты, Тамия-кун. Я не знаю, работу какой сложности ты выполнял ранее, но то, что ты вытворяешь с этим благородным "немцем" сейчас — выше всяких похвал. Замену масла просрочили на целый месяц. Несомненно машина не раз проделывала длительные путешествия. Коррозия материала тормозов, конечно, заставляла Тамию предполагать, в каком отвратительном климате и экологической обстановке содержался столь элитный автомобиль. И двигатель... конечно, машину с таким дорогостоящим двигателем, должны были заправлять только лучшим из представленных на рынке топливом, а получилось так, что и здесь хозяин очень долго словно оставался без выбора. — Говорит, что в провинции "премиума" не найти. Его правда. Ты бы видел его, хозяина. Совсем непохож на нашего обыкновенного клиента, которому что не впарь — всему рад, но смерит взглядом сверху вниз, словно купил "Бентли", и все — теперь небожитель. Этот же — каждое твое слово ловит и понимает, все механизмы осмотрит. Редкий клиент. Думаю, если бы не носил такой шикарный костюм, сам бы машину свою вскрыл и собрал по частям... Вот он, кстати. На подходе. Веди себя скромнее, Тамия Хироши. Подними голову. Опусти глаза. * Почему-то Тамия знает, когда нужно спрятать взгляд. Он слышит голос, слишком похожий на то, что бы он жаждал умертвить в своей голове раз и навсегда. Тамия рад, что сейчас он такой чумазый, его руки, лицо, униформа механика так перепачканы, но можно считать себя практически безликим. — Великолепная работа, молодой человек. — Ему пожимают руку, она вся в черном машинном масле, но взрослого хозяина автомобиля такая грязь не страшит, не волнует. Пока Тамия, не поднимая глаз, тараторит что-то о том, что он сделал, чтобы вновь заставить эту машину двинуться с места, взрослый и правда отвечает ему настолько осведомленно, что Тамия понимает: перед ним человек, которого не провести никогда. Ни в простом, ни в сложном. В ладонь Тамии ложиться несколько купюр настолько крупных, что Тамия, как бы не нужны ему были деньги, начинает отнекиваться, лепетать, что оплату, помимо того, что принял бухгалтер, Тамия не возьмет. Но взрослый бескомпромиссно сжимает кулак Тамии. — Не показывай своим коллегам, ладно? Сразу разлюбят. И не показывай им, насколько ты лучше их. Таков принцип работы экосистемы. Тише едешь — дальше будешь. Над остальными моими машинами будешь работать только ты, а, поверь, там есть — что совершенствовать. Мой сын — твой ровесник — сейчас учится водить. Мы уже поломали "Ауди" и "Порше". На очереди — его любимый "Альфа Ромео". Справишься? — Да. — Тамия отвечает чужим голосом. — Да, господин. — И заставляет себя выдавить, чтобы сказать хоть что-то: сейчас я работаю без выходных. — Почти как и я. — Дружелюбно шутит с ним господин, и Тамия вспоминает эти интонации и наклон головы так отчетливо: это ведь последние дни Тсунегавы, когда он почти заставил Тамию поверить, что на самом деле — хороший человек. — Откуда ты? — Осака, господин. — Не думая, выпалил Тамия, через секунду осознав в ужасе, что это был очень неосторожный выбор. Он ничего не мог сказать о жизни людей той префектуры и о городе, которые назвал вслух. Взрослый улыбнулся еще нежнее. — Сложное, темное прошлое, понимаю. Лучше бы и без этого, так? — Верно, господин. — У Тамии и без этого в горле пересохло. Наконец, он поднял глаза, а лучше бы не делал этого. Но господин уже повернулся к нему спиной. Он уходил прочь. Тамия на секунду думает, что мог бы уничтожить тормоза в другой его машине. Он может сделать так, что даже такой как этот дьявол, набрав разгон, не повернет ни влево, ни вправо, а слетит птицей с какого-нибудь высокого Токийского моста или автобана, и превратится в потерявшее человеческий облик мясо. Такое, в которое этот господин превращал каждого, не вовремя оказавшегося у него на пути. То, во что он превратил Маюри. Госпожу Михару. И многих-многих — прочих. Тамия может уничтожить его, даже не впутывая себя в детали репортажа Маюри, к которому до сих пор так боится прикасаться. На секунду он вспоминает слова Маюри о боссе. "Он будет похож на Тсунегаву, лишь только с той разницей, что также создаст о себе мираж самого галантного, обходительного, приятного человека из всех, кого ты знал." Господин говорил о сыне, но... Тсунегава мертв, а его семья считается без вести пропавшей. Сын. Кто еще из окружения Тамии, из тех мальчишек, с которыми он был знаком, могли бы так отвратительно неумело вести себя со столь дорогой техникой, как та, которую перечислил господин. Боги. Это же... Тамия и представить не может, что может быть сделано с Нормизу Амэей, которого хоронили слишком тихо, без свидетелей и гостей. В закрытом гробу. Тамии помнятся его раскованные манеры, заливистый, вульгарный смех, и касания к Зэре на виду у остальных мальчишек клуба... У Тамии трясутся руки. Он не может больше взять в них инструменты. — Я... я увольняюсь. Сегодня. Сейчас. Его тошнит у первого же паркового дерева, о которое Тамия облокачивается, в котором он находит опору. Затем он не может сдержать своих слез. Наверное, ему придется убивать. Ему есть за что, он имеет право по любому традиционному, мужскому закону. Но почему все его тело и дух так противятся этому? Почему? * Наверное, придется все-таки рассказать. Придется. Девочки замечают, как Тамия объявляет новую статью расходов. Теперь ему необходим проездной метро, потому что он будет работать на стройке за городом. — Если добавить это к тому, что мы меняли замки на нашей двери, и ставили решетки на окна, то получится, что по бюджету мы снова окажемся на мели... Он считает. Продукты, однако, куплены, Тамако собрана в школу — от и до. У Канон есть новые демисезонные туфли и плащ. Это вовсе не то, что она привыкла носить дома, но все же лучше чем ничего. Канон отводит его в сторону за локоть. Это так странно: между ними не было ничего, а она уже говорит с ним, словно его жена: — Тамия, в чем дело? — ее рука задерживается слишком долго, и Тамия не может не накрыть ее своей. — Ты можешь рассказать мне обо всем. Мы — семья, мы живем вместе. — Я, кажется, видел, — Тамия замирает, и Канон закрывает руками рот, будто пытаясь сдержать немой крик. Тамия поспешит оправдаться, успокоить ее. — Нет-нет, Канон. Не его, не того, о ком ты подумала. Разумеется, мы не можем знать до конца, возможно ли, имея доступные нам технологии, создать робота, функционирующего при помощи мозга человека... Это — научная гипотеза, на грани фантастики, и по-видимому, она — не оправдалась, раз мы до сих пор не увидели Тсунегаву... Прошло столько времени. — Тамия продолжает. — Я видел того, кто победил Тсунегаву. Того, кто убил Маюри и госпожу Михару. И, кажется, поставил на колени целый Кейко. О теории с Амэей Тамия решает умолчать. Нечего Канон представлять столько грязного, недостойного в своей голове. Тамия раскладывает перед Канон тетради Маюри. Всю картину, исключая единственный кадр — письмо, по которому Канон поняла бы, что ее старшая сестра была для Тамии куда больше, чем просто учителем. Письмо Тамия — сжег, так, чтоб до него не дотянулся уже никто. С несколько минут Канон молчит, и без того узнав о сестре немало нового. Маюри — была не просто сотрудником спецслужб, а самым настоящим приближенным, доверенным лицом своего одиозного начальника, имя которого не знал никто, даже они — верные опричники у подножия его трона. — Вы были близки с Маюри? — она задает вопрос Тамии, не отрывая взгляда от бумаг. — Она — мой учитель. Наверное, что-то заставило ее почувствовать, что именно мне она могла бы доверить свою последнюю, самую страшную тайну. — Конечно. — Говорит Канон безликим голосом. — Ты — ведь очень хороший человек, Тамия. Он ловит себя на том, что не может ей возразить. — Полагаю, что возможно так оно и есть, Канон. Он ведь уж точно — не мерзавец. Верно? На большее они не смеют отвлечься, а страницы все никак не закончатся. Иногда они плачут — оба — от ужаса, не стесняясь присутствия друг друга. Они рады, что Тамако, в ее возрасте, плевать совершенно на все, кроме разговора с новыми школьными подружками и очередной серии романтической дорамы. * Уместить весь ужас, что они пережили, или же не переживут никогда, в один единственный вечерний диалог — невозможно, но Тамия, кажется, знает с чего стоит начать. Вся история, начавшаяся с праха и прахом окончившаяся, заставляет их самих вернуться к истокам. К сожалению, к началу времен, то бишь к грехам прошлого поколения — они не могут, зато должны — к основанию клуба Хикари. Знала бы Канон, насколько наивно все начиналось. Дафу, Канеда, Тамия. Стрельба из рогаток по мишеням. Заброшенный завод, и бег наперегонки. Новенький мальчик, приехавший в их школу издалека. Тихий и скромный Тсунегава в забавных очках. Не умеющий перелазить через заборы и драться — от слова совсем. Зато читающий затертые, собранные по чужим библиотекам книжки авторов со смешными иностранными фамилиями. Ницше и Фрейд. Робеспьер и Сен-Жюст. Сталин и Троцкий... Как давно это было. Тамия никогда и думать не смел, что переживет Тсунегаву, но все же толку с этого оказалось никакого. Легче было бы умереть. А теперь живи, извиняясь. И другая жизнь — для выживших невозможна. — Я должен был развязать тебя и отпустить, как только Личи принес тебя и усадил на этот чертов трон… Вопреки всему. — Не должен… — она опускает глаза, и он не может остановить себя. — Я был обязан взять на себя ответственность, и не позволить Зэре неволить тебя словно куклу, ведь все из нас понимали, что ты пожертвовала собой лишь затем, чтобы этот безумец совсем не потерял свою голову… Она кладет свою теплую маленькую ладонь на его покрытый старыми шрамами локоть. Снова. Долго. Невесомо. Нежно. Как умеет, наверное, только она. — Тамия… — Я мог рассказать Дафу обо всем, что ожидал от него Зэра. Дафу бы снова примкнул к нашим рядам, или и вовсе бы залег на дно, имитируя потерю памяти, никак не показывался бы на люди, не завязывал бы дружбы с тобой. Я бы мог прикрыть его в конце-то концов, а не умыть руки, изображая, что любовь моего друга к девушке — это не мое дело! Однако, именно так Тамия и поступил. Вот и Дафу — в могиле, глубоко и навечно, под землей. — Нет, — Канон закрывает ладонью его рот, потому что более не знает, как остановить. — Это было невозможно, Тамия. В отвратительном, жестком концлагере, которым являлся целый Кейко, тебе удавалось оставаться человеком, насколько это было возможно. Ты совершал ошибки лишь потому, что боялся привлечь еще большее горе… Навлечь бурю… на всех нас. Ты — хороший человек, Тамия. Канон говорит это почти что голосом Маюри, и он молча, ни говоря ни слова, протягивает ей заполненный репортажем увесистый конверт, который они с Канон могут сегодня же направить в токийскую прокуратуру, если захотят. Тамия путается в перспективах. Нет. Нет! Лучше телевидение! На центральных телеканалах вечно ищут сенсацию, и просмотры волнует медиа-персон куда больше, чем ограниченный ресурс ситуативных взяток от частных лиц из правительства… Или же — радио! Вряд ли кто-то захочет показывать свое лицо, зачитывая такую отвратительную правду вслух. Это легче всего будет сделать перед закрытыми глазами вселенной — запустив отсканированные копии в интернет. Но разве тогда кто-то сочтет такой источник правдоподобным, если будет рассказан столь отстраненно и анонимно, а не от первого, пострадавшего лица. На руках они с Канон держат распустившийся метастазами, пламенеющий ад, и в их, шестнадцатилетних силах его разрушить. Впервые в жизни они чем-то управляют. Это пугает, радует и возбуждает одновременно. Наверное, нечто подобное чувствуют все, кто когда-либо имел в руках власть. Зэра, мать Канон, отец Амэи Норимизу, или этот чудовищный, безымянный босс, дьяволом стоящий над всеми за кулисами. Теперь они знают и его имя — Хироюки Тсунегава-старший. И они объявят войну всему миру. Почти совсем как… те, кого они с таким отвращением перечисляли в своих головах, загибая пальцы. — Это нужно сжечь. — Канон подходит к делу с революционным решением. — Что ты сказала? — Тамия переспрашивает: ему кажется, что он ослышался. * — Давай сожжем все это, — она поднимает копии архивных документов, держит за край, будто брезгливо, боясь подцепить болезнь. Вердикт Канон однозначен, и почему-то Тамия понимает, что хотел бы услышать именно такое предложение. — Мы больше не Хикари клуб. Мы — живые люди. Мы — Выше этого. Всего, что с нами происходило. Удивительно, как просто и емко Канон сформировала все, что так терзало Тамию, с момента, как он впервые открыл письмо, написанное рукой Маюри. В конце концов, какое человеческое право Маюри имела на то, чтобы взгромоздить на Тамию подобный крест? Неужели она сама, своей смертью и жизнью, прожитой непотребно, не доказала, что значит посреди собственного грешного пути внезапно опомниться, и изначально задумывая для себя жизнь, полную благ, внезапно присягнуть наново в верности, и теперь — добру?! Мысли Канон — абстрактны, но Тамии кажется, что они говорят об одном и том же, но разными словами. Канон говорит: — На руинах зла добра не построить, Тамия. Снова тюрьмы, возможно, смертные казни. Затем с материалами этого дела, полиция доберется и до выживших мальчиков клуба Хикари. А меж тем, когда дело дойдет и до вас, вы окажетесь уже достаточно взрослыми, чтобы попасть за решетку. Канон — ангел. Она готова забыть, что именно эти мальчики неволили ее. Что именно волею Тсунегавы, втянувшего ее как пешку в противостояние со своим отцом, они с матерью оказались в западне. Тамия недоумевает. Откуда у этой хрупкой девушки столько силы? Она разбита сотни раз, но никак не сломлена. — Но, Канон. Михару-сама, твоя мама, и сестра, Маюри? Они ведь тоже пали жертвами, разве не так?! Разве вправе я преградить тебе путь, если ты пожелаешь мстить за них? сама. вместо него, вместо Тамии — так могла быть закончена его фраза. Но он уже вырос, поумнел и чему-то в жизни выучился, научившись затыкаться, а не выпаливать в лицо отвратительные концовки почти безвредных предложений Все можно перевернуть с ног на голову. Все решают лишь слова, слова, слова. Сказанные в нужном времени, в нужном месте, нужным человеком. Канон отвечает снова, неожиданно великодушно. — Это был выбор моей матери ввязываться в этот бизнес, и дело Маюри — поиск несложных, как ей самой казалось, денег. Я... все также люблю их, они — моя покойная семья, но Тамия, это было их выбором служить злу. Я же хочу лишь сделать первый шаг в сторону настоящего добра... Того, которое не разрушает и не уничтожает, пусть бы и зло, пусть бы и — дьявола. Канон утверждает — нет, она уверена, добро не может, не имеет права орудовать огнем и мечем. Оно должно простить. * Тамия выдыхает облегченно. Ведь если Канон была бы другого мнения, Тамия, борясь за правосудие, пришлось бы оставить их одних: и Канон, и Тамако. У него не было бы выбора, кроме как скрываться, скитаться по стране под вымышленными именами, в трущобах и гетто, дабы оказаться вне юрисдикции любого гражданского закона и власти. Вот она — цена геройства. Если начинаешь сдавать с потрохами зло, придется неминуемо перечислять все имена, не делая поблажек, не позволяя себе исключений. И себя тоже — придется назвать. И протянуть обе руки вперед — для наручников. Оставляя родителям — позор, а дорогим для него женщинами — нищету и невозможность счастливого завтра. И какой же он мужчина, если посмеет так поступить?! Ему всего шестнадцать, но он знает наверняка, что если даже спасет мир, мир не поспешит ответить взаимностью тем, кто дорог герою. Исполнив свою миссию бунта, толпа просто рассыпется на элементарные частицы безразличных людей, что живут своей жизнью, ибо там понятно, хорошо и безопасно. — Как хорошо, что ты понимаешь, Канон. Это их первый поцелуй. Она тянется к нему сама. У нее нежные, маняще-розовые губы. Тамия ловит себя на отвратительной мысли: ну и дурак был этот Тсунегава. Кому нужен этот чертов робот, эта идиотская наука, когда под тобой может стонать и говорить тебе слова любви такая красивая девушка?! — Что понимаю, Тамия? — спрашивает Канон, на миг отстраняясь. — Все, без слов. — Отвечает Тамия, и она, улыбаясь, вновь целует его, целует сама. * Канон приносит несколько свеч, которые находит где-то в будуаре у Маюри. Все до одной алые и пахнут каким-то удушающим ладаном и пачули, тянут за собой дорожки необычного липкого, приятного коже воска, и Тамии не остается долго догадываться о том, что в этой квартире наверняка бывало немало мужчин агента Маюри. В квартире две просторные комнаты, не считая гостиной, и целых две постели. И пока Канон спит в одной комнате с его сестрой. Наверное, скоро на этой шахматной доске произойдет небольшая рокировка? Проклятие, о чем же он думает?! Наверное на эти мысли его наталкивает огонь, пожирающий все труды Маюри — один лист бумаги за другим. Статью за статьей. Единственный экземпляр оригинала и копии. И горят они ярко — документ за документом, фотография за фотографией, стирая имена и лица в исторической памяти Кейко, каждого хороня — теперь уже навечно. Канон и Тамия даже не всматриваются в расплывающиеся в огне слова, только чтоб не раздумывать, и не остановиться на половине пути. — Знаешь, Канон, я толком и не прочитал всего. — Я тоже, Тамия. Копаться в чужих грехах, разбирать — кто прав, а кто — виноват... все это — не наша с тобой забота. Оставим все это богу, а если его — нет, то... — И не беда, — заканчивает за нее Тамия. — Все равно мы ничего не теряем от нашего выбора. И все-таки, — он гладит ее по щеке кончиками пальцев. — Мне кажется, что бог существует. Я сомневался, но сейчас мне кажется, что я вижу его... даже слишком отчетливо. Он — в огне. Искрами солнца поглощает не нужное никому зло. Запах дыма приятен, и подрагивание суетливого огня — успокаивает. Это вовсе не стихия пожара, что охватил лаборатории Кейко в адских объятиях, это — маленькие управляемые вспышки пульсирующего тепла, что-то, что и правда совсем не страшно было бы назвать богом. Это пламя всегда можно загасить, и они делают это. Канон и Тамия. — Возможно, и правда, нужно было послушать сестру и купить вина, наконец. Когда-нибудь должен, обязан наступить праздник. Канон попросит Тамию. Она хочет остаться на ночь в его комнате сегодня, если... если он, конечно, не против ее компании. И как, к черту, он может противиться этому? А Канон — просто совсем не хочет быть одна в эту ночь. Она так долго ждала, чтобы все закончилось по-настоящему. И, наконец, неужели — это произошло?! * Ночью ей кажется что она видит саму себя, словно в зазеркалье, застывшую над ее лицом. Это — ее отражение, правда, бледнее, будто заковано во льда вечной, космической, потусторонней мерзлоты. Такие сны, бывает, приходят в голову. Игры разума случаются, это — нормально после всего, что они с Тамией пережили. Но хватка тонкой, белой, стальной руки — не отпускает. Чужая, нечеловеческая ладонь готова раздавить каждую ее кость. Канон шепчет. Это — сон. — Ты — это я? — Возможно, — она слышит почти свой голос. Свой, но все-таки немного безжизненный, механический. — Я, — говорит существо. — Могу быть всем, в отличии от тебя, Канон. Зачем-то Канон спрашивает у этой собственной галлюцинации, будто больше неоткуда получить разумный ответ: — Что со мной будет? — Если не пойдешь со мной, окажешься тем, чем всегда боялась стать. Уже становишься, — посмотри. — Ледяная Канон указывает на обнаженного Тамию, мирно спящего подле с Канон настоящей, теплой, живой. — Тебе нравится? Канон не отвечает, мотая головой, словно пытаясь себя разбудить. К тому же, она не знает, почему так быстро переспала с Тамией. Это была смесь страха за будущее, в котором у нее больше никого нет, и радости — за то, что ее снова любят, даже пусть это снова — не совсем, не до конца именно так, как она хочет. — Тебе не нравится, — отвечает за нее ледяная кукла. — Об этом говорит резкое сокращение твоих зрачков, скачок пульса и артериального давления. Ты хочешь сбежать. — Хватка на запястье Канон становится еще сильнее. — Сбежим? Не знаю, правда, что мне теперь с тобой делать. Для начала, возможно, мне потребуется твоя кожа, смех и волосы. Презираю техническое дилетантство в собственных деталях. ... все же, анализируя твое будущее, Канон, я думаю, что смерть — лучшая альтернатива, что может тебя ожидать в этой жизни. Канон будит Тамию и, кажется, саму себя, громким пронзительным криком в ночь. — Это просто кошмар, — он пытается утешить свою девочку, а затем переводит свой взгляд на разрубленные чем-то нечеловечески острым стальные решетки на единственном окне, и стекле, аккуратно, ювелирно вырезанном, и отставленном в сторону. Тамия включает свет, отворачивая Канон от окна. — Ничего не случилось. Не смотри. Это просто дурной сон. Все осталось далеко позади.