This letter is just for you.

Эти жуткие светло-серые глаза поедают. Они ведь такого же цвета, как и у Гоголя… Но почему эти так отталкивают? Фёдор с ужасом всматривается. Нет, они абсолютно разные. Николай Гоголь и Лариса Андреевна не похожи даже цветом глаз. У Коли они такие нежные, весёлые, всегда в них есть искра и жизнь, независимо от жизненных обстоятельств. А у нее… Будто искусственные. Красивые, несомненно, но не выражают никаких эмоций… Как пуговки. Да она вся как кукла, эта Лариса Андреевна. Странная очень. Эта ужасная короткая юбка, в которой ну совсем она на врача не походит. Жёлтые локоны, уложенные слишком неестественно и прилизанно. Алая, кровавая помада привычно красуется на ее припухлых губах. Тушь слегка скомковалась. Над губой чернела противная мушка, то ли нарисованная, то ли настоящая. Вроде обычная внешность, но нет. Все ее параметры выглядели игрушечно, неестественно. Барби с полки сошла, ей-богу. Все девушки такие? Нет. Достоевский видал много красавиц получше этой. И все они были неидеальны, что и делало каждую из них особенной. И характеры у них были разными, и недостатки. Все женщины, с которыми Фёдор имел дело, запоминались. Но не эта. Хотя нет, наверное, эта запомнится больше всех. Но не какой-нибудь своей изюминкой, а неестественной идеальностью и безэмоциональностью. Нет, она не была сломленным человеком. Она будто изначальноо родилась без чувств. Все психотерапевты такие? Нет. Вот кто-кто, а Достоевский был знаком с половиной мозгоправов города. И не один не был таким. Наоборот, они всегда старались выражать свои переживания, выглядели бодро, свежо. Могли выглядеть и усталыми, но это было абсолютно адекватно и воспринималось естественно. Но она… Никаких эмоций в словах. Всё зазубрено. Аж тошно. Но разве это не то, к чему Достоевский всегда стремился? Полная лишённость эмоций. Никаких отклонений от канонов. Идеальность. Да, он всегда этого желал. Но увидев это со стороны, появлялся дискомфорт, хотелось поскорее уйти от этой странной женщины. Ох, неужели, и он вызывал у всех такой страх?.. Вот теперь Фёдор понял. Понял, какой же он был идиот. Идиот, что так жестоко обидел и отвергнул самого дорогого, милого сердцу, самого любимого человека. Человека, что дарил это душещипательное чувство, после которого не хотелось его отпускать. И сейчас Достоевский понял, что это было за чувство. Любовь. Он всегда любил Гоголя. Скрывал это и от себя, и от него. Нет, на самом деле Достоевский все чувствует. И если он сказал Коле, что изменится, значит так тому и быть. — Федь, вам нужно пройти пару тестов, — недо-Барби достает несколько листов бумаги. Даже движения у нее неестественные. Фёдор старается максимально честно отвечать на все ее вопросы и проявлять интерес. Получалось не очень. — Ну, и последний вопрос… Что вы ко мне чувствуете, Фёдор? — на секунду в ее стеклянных глазах проскакивает какая-то неуловимая эмоция. — Эм, ну, вы хороший специалист… — неудобный вопрос ставит в неловкое положение. Но так как Фёдор самому себе поклялся, что теперь будет абсолютно искренним, то неприятную правду сказать тоже надо. — Вы как будто… Неживая. У вас что-то случилось? — Последний вопрос он правда задает из интереса. Но, кажется Лариса Андреевна погружается в серьезные раздумья. — Прием окончен. Я все завтра расскажу тебе, — Она встаёт и уходит. Не прямой походкой, а какой-то… Задумчивой. Зачем. Вот зачем он спросил? На кой черт ему это понадобилось? Довел несчастную женщину… Не должна его волновать вся эта шняга. Он не должен чувствовать. Но как же Коля?.. Он ведь поклялся, что будет проявлять интерес к окружающему миру. Но зачем делать это, когда такие вопросы приносят лишь страдания другим? Лучше сидеть и молчать в тряпку. Не интересоваться. Так всем будет лучше, и его никто не обвинит в излишней любопытности. Может все-таки лучше скрывать себя?.. Ему не нужен этот мир, как и этот мир не нужен ему. Не должен быть нужен. Но в последнее время так хочется поинтересоваться чьим-нибудь самочувствием и улыбнуться незнакомцам… Это не правильно. Он обязан быть бесчувственным, чтобы никому не навредить, как навредил своим родителям. Но Гоголь. Ебаный Гоголь. Почему для него так важны эмоции? Почему он так озабочен Достоевским? Неужели тоже… Любит? Перед глазами пронеслись все моменты с ним и возмущенно ударили по памяти. Твою мать, почему он и раньше не замечал всей его заботы. Вернее замечал, но не придавал какого-то супер важного значения. А ведь для Гоголя это наверняка самый главный язык любви. Да даже его признание как будто мимо ушей пролетело! У Достоевского складывалось неприятно ощущение, что он только что очнулся ото сна. Все новые и новые раздумья преследовали его несчастную голову. Откуда они взялись? Из-за Ларисы Андреевны? Ссоры? Письма? Да мозги у него просто на место встали, вот и всё. В палате снова кто-то потревожил. Хоть бы это был Гоголь, и хоть бы это была не Лариса… Надо же, не угадал. — Вам письмо от… Тайного незнакомца, скажем так. Отправитель решил не объявляться, — лечащий врач с зализанными темными волосами и слегка отросшей щетиной потряс Фёдора за плечо. — …Ага. Вот как, — пациент протянул руку к беленькому конверту. Врач, задав пару банальных вопросов о самочувствии, ушёл. А Достоевский остался, и остался в еще более волнительных, терзающих раздумьях. С небольшой тряской в руках он распечатал конверт с забавной на нём маркой. И тут же все сомнения по поводу тайных поклонников-сталкеров сошли на нет. Это был стих, автора которого можно элементарно распознать и по почерку, и по манере написания.

»…Тех лет трамвайный перезвон

доносится, и все трезвонит

отчаявшийся телефон в жилье,

где больше никого нет,

где нет ни двери, ни окна,

лишь возникают, как в дремоте,

возлюбленные имена,

родные номера в блокноте,

подъезд, ступени, дверь в тени

и шаг на выдохе и вдохе.

и только руку потяни

к звонку дверному сквозь эпохи…»

Достоевский улыбнулся. Эти милые, размашисто написанные от руки строчки действительно вывели его на радость. Только вот, он не понял, к чему вообще он тут написан? Да, несомненно, это безумно приятно и романтично, когда свет твоих очей посвящает стихи, но… Что они значат? Заложен ли в них смысл, который кардинально изменит жизнь Достоевского, или это так, чтоб о себе заявить? Повертев аккуратный лист, он увидел следующую приписку:

»…Стих «Второе возвращение» называется, если что. Ты имей ввиду.»

Улыбка заиграла ещё ярче. Такое партизанское общение загадками заставляло сердце Достоевского выпрыгивать из грудной клетки. Если его интеллектуальные способности не настолько ужасны, то из следующей записи можно понять, что Коля скоро придёт. Но, конечно же, нельзя оставлять адресата без ответа. Но что ему написать? Просто письмо будет слишком банально. Может, тоже на секунду возомнить себя поэтом?..

«Я жду тебя,

Я жду тебя, мой милый.

И от волнения рубаху теребя

Представлю взгляд твой дивный.

Давай, давай обиды все забудем!

Давай забудем и простим.

И угнетать друг друга мы не будем

И станем лишь моделями с картин.

И знаешь, понял я

Что полюбил тебя безумно

И чувствовал, всё это не с проста.

Но чувства все скрывал я так бездумно

Ведь думал — погублю всех.

Как всегда.»

Достоевский горделиво оглядел свое творение. Над этим стихом он корячился не меньше часа, исходил всю палату в поисках вдохновения, хотя вставать ему разрешили совсем недавно. Тонкие пальцы согнули лист и упаковали в тот же конверт. Дождавшись следующего прихода врача он передал свое творение и попросил отдать тому же тайному отправителю.

***

А тайный отправитель, похоже, всё знал. Потому что специально пришёл вечером и тонко намекнул врачу, мол, «не передавали ли ему чего-нибудь интересного?». И ответ, конечно же, услышал утвердительный. Получив свой же конвертик обратно, он счастливо поскакал домой. Сыпанув уже освоившемуся коту корма, он осторожно стал рассматривать обёртку на наличие каких-нибудь символов. Ничего не обнаружив, он приступил к самому желанному — содержимому. Он ожидал увидеть что угодно, но это… Счастью Гоголя не было предела. Стих. Ему написал стих сам Достоевский! Тот самый, который главная царевна-Несмеяна на районе! А ведь в стихи душу вкладывают, с таким энтузиазмом пишут. Значит ли это, что Фёдор действительно почувствовал? Может, и не до конца, но процесс же пошёл! …Процесс явно пошёл. На последней строчке все внутри рухнуло. Она звучала как приговор. Нет, сокрее, как маленькая деталь пазла, создающая всю картину. Но деталь уж слишком маленькая, затёртая. Гоголь всегда знал о прошлом Достоевского, но никогда в серьез не задумывался о нем. Почему? Почему он совершил это? Почему он себя так ненавидит? Сейчас он готов был бежать и плакаться Фёдору, дабы узнать ответ на этот вопрос. Но нет. Ещё рано. Наверняка он еще сомневается в себе, или вообще… обманывает. Позже, всё позже. Нельзя с такими вещами торопиться. Гоголь ещё раз перечитал стих. Он готов был повесить его в рамочку и любоваться. Ему даже показалось, что все его творения ничтожны по сравнению с этим. Федя по-любому из кожи вон лез, чтобы это придумать, ведь у него склад ума… другой какой-то. Не математический, но и не гуманитарный. Его это всё одновременно привлекает, но одновременно не привлекает ничего. Талант у него особый, видимо. Гоголь вот всегда был творческой личностью и пробовал себя в разных областях. Поступил на художественный — не то. Журналистика — не то. В итоге решил окончить ПТУ и уйти в писатели. И вот, уже год его стишки публикуют в местных газетёнках. Прибыль маловата, но на жизнь хватает. А вот Достоевский… Если честно, Николай даже не задавался вопросом о его образовании. Он, вроде как, суперским отличником был, на бюджет даже поступил на физмат. Но только на первый семестр. А потом вот эта вот нудная история с выгоном из дома, депрессией и все, аля-улю, отчислили. Но деньги у него все равно откуда-то появлялись. Фёдор, вроде как, на гитаре играл, вот и ходил в метрополитен себе на хлеб зарабатывать. И подработки у него вечные были, скачки с места на место. У него даже репутация среди местных торгашей появилась, скидочку такой именитой личности всегда сделать рады были. Скидки-скидками, конечно, но все же Гоголю не нравились эти его вечные скитания. На вопросы о подаче документов в другой университет Достоевский как-то умело увертывался, и продолжал вот эту свою канитель уличного музыканта на пару с продавцом в местной пивнушке. Нет, он не был ленивым, и уж тем более не боялся института. Не из таких ссыкунов-лентяев Фёдор был. Он действительно не мог найти свое предназначение. Да кто ж такой этот Достоевский, и чем он так цепляет?.. Как рыбку на крючок. Только вот, эту рыбку он никак не прикончит, чтобы съесть, но и обратно в воду не пустит. Он пытает. Истерзывает холодом, сам того же не понимая. А вдруг понимает? Вдруг специально устраивает такие качели, дабы посмотреть на страдающего Колю и лишь довольно усмехнуться? Садист ебаный. Вот он — самый настоящий палач. А Гоголь — его несчастная жертва, великомученик. Что за ролевые игрища, мать твою?! Всё, к чему Достоевский прикоснется — станет идеальным, но уже никогда не будет прежним. Вот и к себе он так пару раз прикоснулся. Зачем? В чем проблема, почему он скрывает свои эмоции? Какие у него страхи, и есть ли они вообще? Гоголь всерьез задумался, и пытался сделать невозможное — проанализировать Достоевского. Он правда не такой, как все. Слишком идеален, слишком хладнокровен, слишком ничего не чувствует. Перед глазами проплывали все Федины подавленные истерики, лёгкие усмешки и недовольные хрипения. Нет, эмоции у него были. Но он их мастерски скрывал. Вот зачем? Похоже, чувственному Гоголю этого не понять. Он и правда самый обычный. И это не могло не радовать. Он должен быть обычным, иметь права на ошибки и чувства. Почему этот глупый Достоевский сам того не поймет?!. …Потому что у него есть право на ошибки. И сейчас он глубоко ошибается. Ошибается по своей детской наивности. Несмотря на всю его гениальность и одарённость, Достоевский очень глуп и несмышлен в этом вопросе. В вопросе выражения собственных эмоций. Но на ошибках учатся, и Федя тоже научится. Он исправится, по-любому исправится. Коля не верит, Коля знает.

***

Ночь была слишком неспокойной. При чем не только у этих двоих, а у всего города. Сначала начал накрапывать лёгкий дождь, который был очень кстати и прибавлял некую романтическую обстановку и так дождливому Петербургу. Но капли стучали всё нахальнее. Из мелодичных постукиваний по крышам это превратилось в самый настоящий ливень. Хорошо, что они оба в теплом сухом помещении. Ну, по крайней мере, Достоевский. — Да в рот я ебал эти ваши хрущевки!!! — Гоголь ругается как не в себя. А картина наблюдается следующая: он тащит огромный медный таз и подставляет его рядом с оконной рамой, где наблюдается потемневший след и вздутые обои от водяных подтёков. Капли ударяются о дно и издают раздражающий звук. Усталый Гоголь нервно ходит по комнате. Пытается израсходовать весь свой поток энергии и надеется после этой недо-прогулки завалиться на кровать и вырубиться. Протекающая крыша беспокоила уже давненько. Наверное, Гоголь только по этой причине ненавидел дожди. Вот такая неприятная ассоциация у него была: как дождь — так крыша течёт. И уснуть он под эту симфонию ну никак не мог. Так ещё и начинающаяся гроза взбудоражила организм. За грязным окном промелькивали молнии. Гоголь представлял, как они бьют в какое-нибудь дерево и образуют пожар, но шумный ливень мгновенно его тушит. Казалось, что от раскатов грома трясётся земля и небо. Тучи отливали серо-фиолетовым оттенком, извергая всё новые и новые порции капель с искрами. От бессилия Гоголь даже сел за письменный стол и черкнул пару незамысловатых рифмующихся строк, но всё тщетно — он слишком устал, да и с мыслей сбивают эти грохоты. Хочется спать, просто невыносимо. Но не может, при чем не столько из-за грозы, сколько из-за этих бесящих звуков с потолка. Сейчас он действительно с тоской вспоминает такую же хрущёвскую, но более-менее утеплённую квартиру Достоевского. Как никогда хочется в нее вернуться. Почему-то для Гоголя эта квартира казалась намного роднее, чем его собственная. Или это только с Достоевским она была такой? «Мяу» — слышится гдето с кухни. — Кс-кс, иди сюда, мой родной! — укутавшийся в плед Гоголь зовет к себе кота. На удивление, это упрямое создание ложится рядом и даже мурчит. Гоголь постепенно поглаживает тёплого кота по мордочке, и сам не замечает, как вылетает из реальности в мир грёз, даже перестав обращать внимания на эти режущие слух звуки. Так бы и заснул, если бы не более противный, более пугающий, более режущий слух звук. Реанимация. Нехило так будоражит и триггерит. Гоголь аж подскакивает и тоскливо бросается к окну. Он снова вспоминает события минувших дней. На душе делается горько-горько, когда он вспоминает еще и о Фёдоре. Твою мать, вот теперь точно не уснет!.. Оставшиеся полночи он думал о случившемся, о Достоевском, о письме… Да о чем угодно, но не о сне уж точно. Только в шесть часов утра, когда ленивое солнце пренебрежительно сверкнуло своими лучами и заставило эту слишком затянувшуюся ночь удалиться, ему удалось сомкнуть глаза и прикумарить.

***

Достоевский скучал. Невыносимо. И просто так, и по Гоголю. Ночью ему тоже как-то не спалось, хотя и не приходилось реанимировать текущий потолок. Глаза не смыкались, и всё тут. Он чувствовал бешенную усталость, но ее не прервать простым сном. Это была усталость от жизни, и ее мог немного затмить лишь он. А ещё из головы не вылезала Лариса Андреевна со своим «Завтра всё узнаешь». Как-то не по себе Достоевскому стало после этих слов. Он чуял что-то неладное. И в голову снова полезли мысли. Зачем. Зачем он спросил. Не надо, ну вот не надо лезть в чужую жизнь. Ему не должно быть интересно. Он не должен чувствовать. Нет. Гоголь. Достоевский готов был поклясться, что прямо сейчас услышал все его ранее проговоренные слова. И они заставили ударить себя по лицу. Ударить и опомниться, что надо. Он почувствует. Ради Коли. Ну и себя, может быть, тоже… С таким решительным настроем Достоевский уже заваливается на бок и впадает в фазу сна, но его вырывает резкий звук. Реанимация. Она подъезжает ко входу и смолкает, но в голове Достоевского все еще стоит звук этой противной сирены. Он вспоминает эти ужасные события и с болью смотрит на свои запястья. Эти бинты так душат… Душат, и слава богу. Так они помогут сокрыть весь мотив «преступления» и получить минимальное «наказание». Сон как рукой сняло. Боже мой, завтра он точно будет отёкший и заебанный. И как в таком виде Гоголю показываться?.. В память врезалось еще кое-что. И ударило ещё сильнее. Какой бы бесчувственной тварью Достоевский не был, малейшая капля любви к братьям нашим меньшим у него имелась. И мать-его-за-ногу, опять чёртов Гоголь! И пусть не человеческая версия, а скажем, прототип, но всё же! Несчастная птичка сейчас сидит где-нибудь на чердаке, тоскует… Все, как только он выпишется, навестит Гоголя первым делом. Желательно и того, и другого сразу.

***

Но Гоголь-человек опередил. Ввалился в палату ровно в одиннадцать-ноль-ноль, как только начался приём. После пятичасового сна с пробуждениями он видимо привознёсся к богам, потому что выглядел очень бодро и свежо. А вот Достоевский, вырубившийся в четыре утра даже под звуки грозы, выглядел слишком помято. Пару укольчиков с утреца успели поднапортачить. — Хе-хе-хей, мой друг, чего ж ты спишь?! — со слишком поддельной радостью Колька ставит на кровать корзинку с очередной порцией апельсинов. — Меня уже блевать от них тянет… — со слишком неподдельной усталостью Достоевский отодвигает от себя корзину с этими, будь они неладны, чудо-фруктами. — Уу, чего ты такой хмурый?! — Гоголь мило дует губки. — Как спалось тебе? Хочется выдать привычное «нормально», но Достоевский пересиливает себя. — Плохо. Реанимацию слышал. — Ого, я тоже… Может это судьба? — Мне было… страшно. Гоголь даже не знает, что ответить. Вроде хорошо, эмоция хоть какая-то, а вроде и плохо, страх ведь. — …Мне тоже, — как-то слишком погрустнев, выдает он. За дверью стучат каблуки. Достоевский вздыхает, а Гоголь не понимает, что к чему. В палату входит кукольная женщина. — Покиньте палату. Время психотерапии, — выдает она и смотрит на Гоголя очень холодным взглядом. Тот, конечно же, не смеет перечить и выходит, но осадочек остаётся не самый приятный. Эта женщина вгоняет в ступор своей безэмоциональностью. Кого-то она напоминает… Нет, вот так Достоевского оскорблять нельзя. Они разные, абсолютно. Внешне уж тем более. Мало схожести в растрёпанных, темных, слегка отдающих фиолетовым светом волосах и неестественно уложенных, окрашенных локонах. Мало схожести в карих, почти алых, уставших и светлых искусственных глазах. И уж совсем нет схожести в характерах. Почему Достоевский такой, Гоголь прекрасно знал, а вот эта врачиха… Ну как кукла, ей-богу. Пока Николай сердито размышлял об этой самой кукле, она вышла из палаты, и выглядела просто ужасно. Ой как неприлично говорить такое о дамах, но она… Она будто ожила. Только вот, кажется сама кукла была этому не рада. Гоголь от нетерпения ворвался в палату. И сердце кровью у него облилось. Достоевский сидел весь ошарашенный, будто познал смысл существования. Но нет, все шутки в сторону. Что же такого там посмела наговорить ему эта недочеловечишка?! — Федя, Федь! Что она сказала?! — Гоголь подбегает и трясёт парня за руку, беспокойно заглядывая в глаза. — Коль, я… Я ужасен. Эти слова звучат как выстрел в спину. — Блять, Федя, плевать я хотел на всех твоих врачей! Давай сбежим, а?..