Фелида

Свет. Вот что действительно напрягает и пугает парня, что действительно убивает в нем полное желание раскрывать глаза. Непроглядная тьма в его сердце не выдержит ни одного прямого луча солнца, снега, да что уж там, — абсолютно всего. Он настолько убеждён в этом, что «абсолютно» здесь звучит даже дерзко и грубо. Ведь это даже подчеркивать не надо, все и так предельно ясно. Однако, видимо не Гоголю, который оставил в его комнате все шторы и занавесы нараспашку. Поморщившись от ослепительного ультрафиолета, Достоевский отвёл взгляд, уже желая встать и самому закрыть окна к чертовой матери. Почему никто не хочет понять его боль в данный момент лишь по одному взгляду? Разве так сложно исполнить просьбу, что так и искрит от него. — Ой, а ты долго спишь, Фёдор, — усмехнувшись, бес Достоевский слегка приподнялся на локтях, всматриваясь в фигуру Дазая, лежащую напротив него. — Я попросил Николая оставить окна открытыми, чтобы насладиться красотой этого дня. Неправда ли, волшебно!? — скорее это был риторический вопрос, ведь Осаму это сделал специально. Он прекрасно знал, как вывести Достоевского из себя. — Ну и кто же из нас тут «бес»? — будто с ноткой обиды произнёс Фёдор, которому, на самом деле было абсолютно плевать. — Ну это уже как твоей душе угодно. — Дазай продолжал рассматривать книгу, которую нашёл недалеко от своей кровати. Его взгляд заинтересовано пробегался по строчкам, вдумчиво читая все, что в них запечатлел автор произведения. Только Достоевский начал узнавать книгу, что Осаму держал в руках, и хотел было возразить, как его прервали. — Да уж, не думал даже, что ты можешь писать, — Фёдор всем видом пытался сохранять спокойствие, но было видно, что давалось ему это с трудом. Ещё никто не читал его рукописи. И он уж точно не хотел, чтобы к ним прикасался его враг. — Но, позволь замечу, Раскольников слишком совестлив для твоих персонажей. В ответ последовало молчание. Достоевский искренне не понимал, что стоит ответить парню, ведь попросить его прекратить — бесполезней, чем комментарии Дазая сейчас. Откуда эта рукопись у него вообще?! Фёдор был уверен, что хранил ее в надежном месте, уж точно не в собственной больничной палате. Черт, ну не мог же он ее здесь оставить?! — Да и что за топор, как-то ты не особо похож на себя, Федя. — да он насмехается над ним! — Твои комментарии меня не особо интересуют, — решившись уже хоть на что-то, выпалил Федор. — Что ж, а знаешь, — начал копошиться в сумке Дазай, нехотя отрываясь от захватывающего чтива. — У меня для тебя тоже кое-что есть! — слегка покачав рукой и прицелившись, тот кинул тетрадь на кровать Достоевского. — А твои комментарии на счёт моего шедевра было бы интересно узнать! — Фёдор протянул к тетради руку, почему-то даже не удивляясь. И вот, комната вновь погрузилась в гробовую тишину, ведь оба ее обывателя были погружены в чтение. Лишь изредка Дазай чихал, — как оказалось, из-за ядерного запаха фенола, который он так не переносил. Время шло быстро, было слышно негромкое тикание часов — единственное, что напоминало об этом. Им обоим было не о чем беспокоиться, ведь книги не дадут никому из них нужной информации о сопернике, однако оба все ещё надеясь на свою удачу, продолжали внимательно вчитываться. Ситуация выглядела довольно комично, так посчитали Гоголь с Гончаровым, наблюдая за всем со стороны. Но они не смели вмешиваться. Хлопья снега сыпались за окном невероятно аккуратно и непринужденно, будто сами боялись падать вниз. Свет все ещё слепил Достоевского, но почему-то ему стало на него все равно: непонятно, его так заинтересовала рукопись врага, или он уже смирился со своей участью спечься прямо под лучами солнца. — Ну и язык у тебя, — все никак не мог успокоиться Осаму, перелистывая страницу. — Ты как будто не книгу пишешь, а психологическую проектную работу, — призадумавшись, он добавил. — Хотя и они близко не стояли с твоей точностью. Я будто читаю… — Зато я не сокращаю все до невозможности. Такое ощущение, будто я читаю не книгу, а набросок, — спокойным тоном перебил его Фёдор, что явно позабавило Дазая. — Я уж думал, как долго ты продержишься, — отложив рукопись врага в сторону, Осаму потянул руки в стороны и перед собой, слегка кряхтя. — Ты какой-то скучный. — Ну если моя книга тебя не веселит, уж не знаю, чем тебе помочь, — откладывая в сторону тетрадь Дазая, произнёс Достоевский. — Нет же, ее я уже закончил, — непринуждённо бросил парень. — Ты, как я вижу, мою тоже. Ну что, нашёл что-нибудь полезное? — с ухмылкой спросил Осаму. — Ты будто автобиографию написал. Единственное, я хотел бы посочувствовать той бедной официантке. — Фёдор немного отпил воды из стакана. — К сожалению, она мертва пока только в моей книге, — аккуратно пожал плечами собеседник. — В твоей книге жалко всех. Особенно прекрасную Сонечку. — Ты вроде не особо радушно к проституткам относишься? — слегка усмехнулся Достоевский. — Ну не с такой же судьбой! — по-актёрски Дазай развёл руками. — Не любишь ты людей. — Ты тоже не особо. — отставив стакан в сторону, упрекнул его Фёдор. — Ну как ты сам говорил, мы же одного поля ягоды. — они оба усмехнулись. Взгляды обоих направились в сторону окон, рассматривая красоту зимы. Снег перестал идти, из-за чего небо вновь посветлело и стало ещё более невыносимо. — Дос-кун, — вновь привлекал к себе внимание Дазай. — Почему ты не любишь снег?…