Фелида

Тьма… тьма, тьма, тьма. Чертова тьма! Слёзы сыпались из глаз, ребёнок не был в силах из контролировать. Они будто дождь, жестокий ливень, покрывающий его щеки не жалея сил и времени. Первое время Федя даже не понимал, что плачет, ему казалось, что все хорошо, что он контролирует себя. Но как же можно контролировать себя, когда всего пару минут назад ты убил человека? Признаться, первое время он даже не осознавал, что натворил. Он и убийство казались всегда антитезой, пускай Достоевский и не был пай мальчиком. Но никогда бы никто и не подумал, что тот способен на это ужасное, безнравственное преступление. Ему всегда казалось, что убийцы — люди с синдромом Бога, опрометчиво считавшие себя людьми, которые способны вершить правосудие над другими, решать, жить кому-либо или нет. Он их презирал. Ему они казались смешным — как же люди ничтожны, раз смеют приравнивать себя с Богом. Небесной силой, которую он с самого детства благословлял, чему поклонялся, сидя на коленях перед иконой и читая молитвы вместе с матерью. Отец ему казался безбожником, грешником, не признававшим силу высшую. Он его вовсе порой за отца не считал — не мог поверить, что такой ужасный человек мог породить его. И пускай его родитель постоянно твердил о Боге, мальчик ни разу не видел, как тот молится. Поэтому слова для него были пустым звуком, ведь к вере так нарочито относиться нельзя. Непозволительно! Однако, какие бы воспоминания не всплывали в голове Феди, как бы мысли о Боге не грели ему раньше душу, сейчас они не могли унять тревогу. Он чувствовал себя грешником, отродьем Сатаны, да и убийцей, плюс ко всему. Ведь он малец не глупый, прекрасно понимая, что случилось все не по глупой случайности. Он разозлился, прикоснулся к воришке и… случилось непоправимое. Ему было страшно. И он не понимал, чего именно страшился: страшного правосудия над вором, которое делать он права не имел, или же правосудия над самим собой. Достоевский не мог понять, как он именно согрешил в прошлом, чтобы заслужить такое наказание. Для него наказание всегда следовало за преступлением, к этому он привык читая книги и ощущая «воспитание» пьющего отца. Он не считал себя раньше преступником, именно до этого самого момента. Но за что-то же ему досталось такое проклятье. Дьявольская метка, что обречёт его на адские муки. Мальчику хотелось себя наказать. Хотелось вырвать с головы все свои волосы, больно удалиться обо что-то, обжечься, да хотя бы порезаться, в конце-то концов. Он хотел молить о прощении у Господа, кричать от отчаяния, лить по-детски отчаянные слёзы, как он делал раньше у ног отца. Фёдор хотел загладить свою вину любыми способами: если бы Бог подал знак, он тотчас же пошёл к обрыву и наказал себя. Конечно, суицид это тяжелейший грех, но в тот момент Достоевский считал себя недостойным жизни. Нет, он не может! Просто не может сдаться и похоронить свою и так поганую жизнь. Пусть каждую клеточку его тела наполнила невероятная злоба на самого себя, он не мог так все закончить. Бог так не простил бы его. Взяв себя в руки, Федя взглянул на свои окровавленные руки и некогда белоснежную шапку. «Мама будет ругаться» — проскочила мысль в голове ребёнка, но он быстро отмахнул ее, пытаясь не отвлекаться. Сейчас его цель скрыть своё преступление (прости, Господи) от глаз других. Но как он смоет кровь, когда у него нет ни мыла, ни воды?! Федор обрывисто дышал, пытаясь отвлечься от винящих в его голове голосов, заставляющих во всем сознаться. Но именно в тот момент все пошло под откос. И мальчишка сошёл со светлого пути, сам того не понимая. Он пробрался в магазин, схватив с полок хозяйственное мыло и воду. Федя никогда не воровал. И никогда не думал, что придётся. И вот, уже ещё один грешок на его душу лёг, пока тот отчаянно убегал от охранника. Особо за ним гнаться тот не стал, так как мыло и вода стоили недорого, а вид мальчика был очень жалкий. Он прятал свою шапку в пакете с товаром и не доставал ровно до того момента, пока не оказался в безопасном месте. Вроде в этой подворотне было тихо и пусто, и маленький Достоевский не стал терять времени, начиная поливать шапку водой и тереть хозяйственным мылом. «Лишь бы воды хватило» — волновался про себя Фёдор. Гнет своей грешности не покидал его, но мальчик старался мыслить логично. Слишком логично, для своего возраста… Пальцы настолько замёрзли на холоде, что с трудом сжимали шапку, да и плюс ко всему, ещё и эта ледяная вода. Но он не сдавался, продолжая тереть… тереть… и тереть. Со временем сложно отстирываемая кровь стала освобождать шапку, а после и руки мальчишки. Он облегченно вздохнул. Хотя бы на одну проблему меньше. Конечно же Достоевский прекрасно знал, что его ожидает дома за опоздание, так и за маленькую выручку: он обещал себе стойко выдержать весь гнев, доверяя наказание за своё преступление отцу. Фёдор не станет рассказывать ему о новых способностях и о своей оплошности, иначе его просто забьют до полусмерти и выкинут на улицу. А в такой холод ему точно не выжить. Однако, возможно именно такого наказания он заслуживал? Хотя понимал, что даже слова сказать на пороге не успеет, его раньше впечатают в стенку, крича что-то на ухо. Выдох… Ничего не оставалось, кроме как поспешить домой, оставив мыло и воду на улице. Сначала Федя бежал очень быстро, однако ближе к дому замедлился. Уж очень он не хотел снова пережить то, что встречает его постоянно в этом месте. Но вспоминая о событиях около двух часов назад, понял, что не имеет права даже на сопротивление. Вдох… Он раскрыл дверь перед собой, чувствуя, как сердце выпрыгнет из груди прямо сейчас от волнения. Федя не имел право на страх, ведь бояться своей участи лишь грешники. Ах, ну сейчас он мог позволить вздрогнуть от резкого появления отца. Все получилось, как он и думал: его прижали лицом к стене, крича оскорбления, а потом бросили на пол, словно щенка, начиная со всей силы бить ногами. Сейчас принимать все удары было намного больнее, чем обычно. Сейчас он не винил отца. Маленький Достоевский испытывал ненависть лишь к себе и, казалось, скоро она перерастёт его самого.