Фелида

— Иван, — отряхивая пепел с сигареты подозвал к себе Достоевский того. — Сделай мне чай. — голос Фёдора был задумчивым, поэтому Гончаров, без лишних слов, поспешил выполнить приказ своего господина. Дверь прогремела и Достоевский прикрыл на секунду глаза, вновь делая затяжку. Его губы расплылись в свойственной только ему ухмылке, такой отчаянной и местами жутковатой. Бледные руки парня тряслись, от чего именно он так и не понял, но все же не решился закрывать окно, продолжая курить. Он делал это крайне редко, лишь в довольно нервные и тяжёлые моменты своей жизни: все это знали и не смели ничего ему сказать. Упреки в сторону Фёдора равны приговору к смерти, ведь парень был непоколебим. У него всегда все под контролем. Он так, по крайней мере, думал. Страх был таким необычным и редким явлением в его душе, однако он не испытывал к нему никакого отвращения. Такие моменты он ценил: держать в руках он умел себя всегда, а вот испытать хоть что-то терзающее его — невероятная ценность. И как бы он не сходил от этого с ума, он буквально был счастлив, ведь вывести его из себя действительно сложно. Он даже порой не верил, что кто-то на это способен. Но Дазай не как все. Он всегда знал, как задеть русского, как тронуть за живое. И пускай Достоевский предугадывал все это, порой он не сопротивлялся, позволяя прочувствовать хоть каплю эмоций вновь. Тревожность всегда поглощала его, однако она не сравнится с истинным страхом. Тем самым страхом, от которого кровь в жилах стынет, а ноги подкашиваются. Да, такие эмоции ему мог подарить лишь этот бедолага детектив. — Ваш чай, Господин. — тихо, словно истинная крыса их дома, прошептал Гончаров, ставя кружку с горячим чаем на столешницу. — Не желайте ли вы чего-нибудь ещё? — Это пока что все, спасибо, Иван. — потушив сигарету о пепельницу, оставив бычок там же, Достоевский обернулся, дотрагиваясь до принесённого напитка. Гончаров с безумной улыбкой на лице поклонился и поспешил скрыться, оставляя Фёдора вновь наедине с собой и своим страхом. Мороз просачивался через окно, от чего Достоевский неоднократно вздрагивал, решив наконец-то перестать мучать себя, закрывая форточку. Дыхание парня сбилось, как только он сделал глоток жгучего чая, слегка поморщившись. Слишком горячо. Все мысли были забиты работой. Сейчас Достоевский точно выстроил свой дальнейший план действий, будучи более чем уверен в том, что Дазаю он не по зубам. Ведь специально для своего соперника он придумал несколько ловушек, которые тому точно не преодолеть. Он будет опираться на книгу, недавно прочтённую у самого Дазая, делая все в точности также, как прописано там. Фёдор был уверен в том, что Дазай поймёт его, однако будет считать, что тот сделает наоборот, чтобы сбить его с пути. Но он-то не дурак, поэтому предположил, что ход мыслей может совпасть с его. Он придумал несколько ловушек специально для того, чтобы сбить Осаму с толку. Да уж, уверенности сейчас ему не занимать. Все складывалось лучше некуда, поэтому рука Достоевского потянулась к своей скрипке, усаживаясь на стул и слегка отклоняя назад корпус тела. Прикрыв глаза и взяв в руки смычок, парень начал играть, полностью отдаваясь своему любимому делу. Музыка расслабляла его получше любых сигарет, однако без сигарет игра на скрипке была не такой захватывающей. Он чувствовал себя расслабленно, пропуская через себя каждую ноту, победно усмехаясь. Фёдор знал толк в своём деле, знал, что играл просто замечательно: а иначе быть и не может. Ведь это Достоевский — у него всегда все идеально. У него ко всему есть талант. Он избранник свыше. Дазай покинул его несколько дней назад, благодаря Гоголя и Гончарова за их заботу, ведь те заботились о нем до самой «выписки». Удивительным для Достоевского являлось то, что к нему за это время не нагрянул ни один детектив, коллега Дазая. Хотя нет, ничерта не удивительно. Этот детектив с суицидальными наклонностями никому не был нужен. Они оба прекрасно это знали. Единственное, чего Фёдор не понимал, почему Осаму до сих пор работает с людьми, которым до него нет никакого дела. Он, как никак, их главный идейный гений, не считая того детектива с липовой «Сверх дедукцией». Дазай нужен был агенству лишь в моменты катастроф, когда «крысы» вновь строят какие-то козни против эсперов. А в основное время всем было на него плевать. Но вместо того, чтобы задуматься над своей истинной сутью, Дазай носит лишь маску клоуна, делая вид, что ничего он не видит и не понимает. От такой лжи и лицемерности даже у Достоевского дух захватывает. Ведь он прекрасно видел, как Осаму нуждается в людях. Он видел его насквозь, как и тот его. Поставив скрипку на место, Достоевский обратил внимание на небольшую бумажку, слегка нахмурившись. «Дорогой достопочтенный Фёдор, жду тебя 8 января в 18.00 около Йокогама парка! Твой любимый Дазай (~~^_^)» Русский хмыкнул. Когда он успел… впрочем, не важно. Что ему делать с этим предложением? — Ой, как интересно, — возник Гоголь, оказавшись за спиной Достоевского. — И что же делать собираешься? — Фёдор фыркнул от такого резкого появления коллеги, зло обернувшись на него. — Тебя стучаться не учили? — возмущённо протянул тот. — Так ещё и смотришь куда не просили! — Я стучался и не раз. Ты не отвечал, — пожал плечами Николай, падая на кресло. — Я подумал, вдруг что-нибудь случилось, а потом увидел, как ты пару минут залипаешь на что-то занятное. — Достоевский раздраженно выдохнул, сминая листок в руках. — Пойдёшь с ним на встречу? — Ещё не решил, — прошептал Фёдор, вновь подходя к окну. — Но любопытно, однако, что же он задумал. — Могу пойти с тобой, — с усмешкой бросил Гоголь. — Не стоит, — будто не заметив тон своего приятеля, серьезно ответил Достоевский. — Я уверен, что он ничего мне не сделает. — Конечно, конечно. Но пулевое ранение до конца не прошло, а встреча уже сегодня. — Я ещё не решил, — будто затыкая неугомонного Гоголя, выпалил Фёдор. — Иди уже прочь. Оставшись наедине с собой, Достоевский задумался. Он не боялся Дазая. Он переживал лишь за свои нервы.