Время выбирать

      В коридорах Тайного Разведывательного управления суетились люди. Новости о произошедшем во дворце уже разнеслись, и потому ТРУ пребывало в панике.       Хейвуд шел к кабинету начальника. За его спиной, молчаливые, словно роботы, шагали еще шесть человек — сломанные жуткой волей императора солдаты. Их придал в помощь Эшли Лелуш, совершенно равнодушно, будто какие вещи, а не живых людей. Они, впрочем, таковыми и выглядели.       Было ли это желанием помочь или угрозой?       Проверять не хотелось. Малейшая мысль о том что и его, Хейвуда, лишат пусть и не гениального, но собственного разума, приводила в ужас и заставляла беспрекословно подчиняться воле императора.       Уж лучше мириться с совестью, чем быть куклой.       Кабинет начальника не охранялся. В приемной сидела только секретарша в неприлично открытом платьице.       — Что вы делаете?! — завизжала девчонка, — Не имеете права!       — Уберите ее отсюда, — приказал Хейвуд, — Без травм! — торопливо добавил он, заметив, как рванулись солдаты.       Шум просто обязан был привлечь внимание начальника — будь начальником кто угодно, кроме Хью Ле Диспенсера. Тот даже не поднялся. Лишь когда Хейвуд вошел в кабинет, поднял голову и изумленно спросил:       — Что-то случилось?       Хейвуд поморщился. Когда-то Хью Ле Диспенсер почитался молодым Эшли, будто святой — мужчина верил в его опытность, навыки, знание.       Но все это оказалось лишь образом. Ле Диспенсер феерически провалился.       — Вы отстранены от должности и арестованы за пособничество узурпатору Нанналли Ви Британии и изменнику Шнайзелю Эль Британии.       Бывший глава застыл, изумленно глядя на Хейвуда, а в следующий миг вдруг улыбнулся и покачал головой.       — Хейвуд, мальчик мой, это странная шутка, — сказал Хью, — Больше того, это опасная шутка. Не помню, чтобы ты так шутил… Погоди-ка, ты пьян?       Эшли смерил бывшего начальника отчасти даже сочувственным взглядом.       — С такими людьми, как Его Величество, не шутят. И нет, я не пьян, сэр. Пройдите с нами, или мы будем вынуждены применить силу.       Хью наконец заметил солдат, их пустые, равнодушные лица, и побелел.       — Хейвуд! — воскликнул Ле Диспенсер, — Не знаю уж, кто меня оклеветал, но я не виновен! Если нужно, я поклянусь!       — Увести. В камеру до суда, — приказал Эшли и, не слушая боле криков бывшего начальника, отправился на доклад к императору.       Лелуш Ви Британия нашелся в кабинете, прежде принадлежавшем принцу Шнайзелю. Вокруг юноши уже крутились люди, стремясь то ли показать себя, то ли убедится, что все происходящее — не сон, то ли действительно что-то сделать.       Хейвуд хотел было тихонько передать о своем приходе, но не успел.       — Мистер Эшли! — окликнул его Лелуш, — Все прошло успешно?       — Да, Ваше Величество, — отрапортовал мужчина, неосознанно вытягиваясь по стойке смирно, — Господин Ле Диспенсер арестован и ожидает суда.       — Прекрасно! — император даже пару раз хлопнул в ладоши, — Учитесь, господа!       На Хейвуда мгновенно развернулись несколько завистливых взглядов.       — Вот что, Эшли. Займете пока кресло Диспенсера, справитесь — так и останетесь. Ясно?       Зависть теперь воцарилась и на лицах.       — Да, Ваше Величество.       — Идите. Теперь вы, господин Хейген…       Торопливо откланявшись, Хейвуд вылетел из кабинета.       Черт, как же там неуютно!       Однако на этом злоключения новоявленного начальника ТРУ не закончились. Едва свернув за поворот коридора, Хейвуд столкнулся с человеком, которого бы желал встретить меньше всего на свете.       Генрих Эшли, его отец, как всегда суровый, недовольный и высокомерный, оглядел сына с положенной долей презрения.       — Хейвуд.       — Лорд Эшли.       С той памятной ссоры за семейным ужином Хейвуд поклялся никогда больше не называть Генриха отцом. В конце концов, он же больше не член семьи, не так ли?       — Твоя мать не находит себе места от беспокойства, — выплюнул Генрих, — Своим упрямством ее в могилу сведешь, мальчишка.       Хейвуд вздохнул. С недавних пор словам отца он не доверял — слишком много в них было лжи.       — Не делайте из моей матери символа. После того, что она для вас сделала, она не заслужила такого отношения.       — Лицемерно. По-моему, именно ради тебя Констанция пожертвовала карьерой.       — Ради всех ваших детей, а не только меня, — выплюнул Хейвуд, — А теперь прошу прощения, мне нужно идти. Прощайте, Лорд Эшли.       Генрих только неопределенно хмыкнул, с презрением оглядел сына и зашагал к кабинету императора. Хейвуд, не желая больше думать об этой встрече, поспешил в свой новый кабинет. Работы и правда предстояло немало.

***

      Когда мир рушится, сложно чувствовать себя нормально. Трудно с каменным лицом сносить все превратности судьбы, терпеть, не выказывая слабости.       Нанналли и не сдержалась. Пока помощница, очарованная гиассом, везла Нану до ее покоев, девушка рыдала, пыталась докричаться, звала братьев и сестру, потом умоляла, и снова плакала, уже и не чая, что ее услышат.       Все и правда было тщетно. Самый безумный сон стал явью в худшем воплощении. Лелуш вернулся, но не тот Лелуш, что творил Реквием. Не тот умный дурак, что ради сестры перестроил мир.       Несмотря ни на что, Нанналли хорошо знала брата. По одному повороту головы и блеску глаз девушка видела, кем был Лелуш Ви Британия. И как же безумно ей хотелось верить, что он вновь играет, без труда дурача весь мир! Ведь может же, может!       Но верилось с трудом. Лелуш ненавидел повторяться. Да и зачем ему было бы воскресать после Реквиема и вновь подчинять себе Британию, если не из властолюбия?       Пожалуйста, пусть все это окажется лишь долгим-долгим кошмаром!       Помощница ввезла кресло девочки в гостиную и осталась стоять рядом, недвижимая, будто жуткая статуя со стеклянными глазами.       — Оставь меня, — прошептала Нана, почти не надеясь, что ее услышат.       Но женщина подчинилась и, сделав вежливый книксен, вышла из комнаты.       Нанналли еще хватило сил подъехать к небольшой софе и перебраться на нее. В следующий миг Нану охватили рыдания, и девушка не услышала тихих шагов своего гостя.       — Нанналли?       Девушка вздрогнула, подскочила, попыталась стереть выступившие на глазах слезы, но, заметив вошедшего, передумала.       — Сузаку?       Он смотрел на нее странно. Не просто с жалостью, что можно было бы понять, но с сожалением и стыдом, как будто провинился в чем-то.       — Сузаку? — переспросила Нанналли, напрягаясь.       Он приблизился. Все сильнее проступали на его лице эти странные чувства, и все сильнее тревожилась Нана.       — Здравствуй, Нанналли, — негромко произнес он.       — Господи, Сузаку, ты приехал! — воскликнула императрица, протягивая руки для объятий.       Она редко позволяла старому другу себя коснуться, но сейчас девушке было необходимо человеческое участие и тепло.       Куруруги опустился перед софой на колено, мягко обнял Нанналли.       — Ты… Ты знаешь про брата, да? — всхлипнула девушка.       Он кивнул.       — Он… Он… — Нана не выдержала и снова зарыдала, — Я даже не знаю, что случилось!       — Он тебе навредил?       — Нет! Просто…       Девушка еще раз всхлипнула, но титаническим усилием воли подавила рыдания. И тут в голове ее промелькнула странная мысль, которая с каждым мгновением казалась все более осмысленной.       — Ты… Ты не выглядишь удивленным, — прошептала она.       Сузаку неопределенно пожал плечами. Тревога в голове Нанналли забила набат.       — Я требую, чтобы ты рассказал мне правду! — зарычала девушка, вскинувшись. Лицо ее изменилось, в глазах мелькнула та же искра ярости, которую часто видели в глазах ее отца или старшего брата. Это был один из тех немногих моментов, когда в Нанналли появлялся стержень, и когда в ней можно было узнать достойную наследницу императорской семьи.       Парень вздрогнул, с изумлением глядя на Нану. А потом на его лице появилась горькая усмешка.       — Уверена, что хочешь правды?       — Если ты не ответишь мне, как друг, я прикажу тебе, как императрица! — воскликнула девушка.       Сузаку горько усмехнулся.       — Только не говори потом, что я тебя обманул… Или что я был жесток… Или что я предал нашу дружбу. Просишь правды? Вот она. Это я привел Лелуша к власти. Я умолял его вернуться, спасти нас всех. И тебя в том числе.       — Спасти? — нахмурилась Нанналли, — Разве мне что-то угрожало?       Ответом ей стал тяжелый вздох.       — Неужто ты не замечала, как поменялся Шнайзель?       Девушка побледнела. То, что рассказывал Сузаку, с каждым словом становилось все безумнее и безумнее.       — Шнайзель.?       — Да. Перед Реквиемом Лелуш наложил на него гиасс и приказал подчиняться… Тебе. Но Шнайзель смог освободиться и стал опасен. Знаешь, сколько покушений на тебя я пресек только за последние два месяца?       — Ты должен был сказать мне! — вскинулась Нанналли.       — Сказать что? Нана, милая, твой брат — последняя сволочь, он избавился от гиасса и теперь хочет тебя убить, чтобы самому занять трон. Ничего не забыл? Ах да, там еще Лелуш вернулся, и черт его знает, что хочет.       Нанналли медленно оглядела Сузаку. Ее большие светло-лиловые глаза вновь налились слезами, но на этот раз не от страха или обиды, а от гнева. Как мог Сузаку поступать так подло? Как мог он играть в дружбу, а потом гнусно предать? Молчать, улыбаться, вести дела за спиной? Развязать войну?!       Лицо Нанналли стало беловато-серым. А ведь правда, войну… Новый Лелуш не оставит мир в покое, пока не покорит, но ведь и ССШ не сдадутся без боя! А они сильны, сильнее Британии. Ох, что будет…       Нана вздрогнула, прекрасно осознавая, что их ждет. Еще раз взглянула на Сузаку, но с такой яростью, с такой ненавистью, что он отшатнулся.       — Уходи, — прошептала Нанналли, дрожа от гнева, — Видеть тебя не желаю!       Парень, бледный и решительный, с горящими огнем глазами, не шевельнулся. Он посмотрел на Нану, и лицо его исказила боль.       — Поди. Прочь, — ледяным тоном велела Нанналли, не отрывая глаз.       Если бы в тот миг рядом с Нанналли оказался кто-то, кто хорошо знал Чарльза, при всем желании не смог бы он усомниться в том, что Нана императору — родная дочь.       — И не смей возвращаться, — весомо добавила она.       Сузаку поджал губы. Он молчал, но не уходил, продолжая с сожалением и болью глядеть на подругу. Однако и Нанналли не опускала глаз, и через несколько мгновений парень был вынужден отступить.       — Прости, — прошептал он, развернулся и вышел.       А Нана рухнула на софу и вновь зарыдала.

***

      Джеремия смотрел на своего господина и не знал, что думать. Слишком уж сильно изменился Лелуш. Тело осталось прежним. Привычки — тоже. Император все так же любил сидеть, задумавшись, подперев голову тремя пальцами, все так же ненавидел спорт и аромат Шипра. Все было по-прежнему, и вместе с тем, совершенно иным.       До сегодняшнего дня это могло казаться бахвальством, наигранностью, пафосным шоу. Но сегодня, глядя на то, как равнодушно Лелуш общался с обожаемой сестрой, Джеремия впервые усомнился в своем господине.       Это была мерзкая мысль.       Грязная. Низкая. Подлая.       И совершенно рациональная, черт ее дери.       Готтвальд гнал прочь этот вывод, отрекался, но он возвращался снова и снова. Недопустимый для рыцаря. Необходимый для друга.       Конечно, считать себя другом Лелуша было наглостью, но в этот раз, наверное, необходимо.       Джеремия поведет себя не как слуга, но как друг. Поможет господину. А если уж не справится…       Лишь за один грех нельзя получить прощение.

***

      В самолете думалось легко: будто бы все проблемы остались где-то в тысячах милях ниже.       Еще не успело закончиться обращение из Британии, а Джейкори Эйасу, легитимный и совершенно незаконный президент Эритреи уже мчался на восток, с комфортом расположившись в собственном джете.       Да, как оказалось, в Эритрее были деньги. Просто не для всех.       Британская администрация, например, жила, как у господа за пазухой, по сравнению с остальными. Или верхушка власти. Или высшие военные чины.       Джейкори только тяжело вздохнул, вспоминая, как по его приказу за решетку и даже под пули отправились десятки хозяев жизни. Тогда из мальчика он стал мужчиной, а из слабака — правителем. На самом деле, история его взлета была типична для Африки той поры. При колонистах попал в армию, заслужил какой-никакой авторитет, а после оказался в нужное время в нужном месте, всем понравился, вопросов не вызвал, оп — и президент. Дикая история для Просвещенной Европы и совершенно обыденная для стран Черного Континента. Так поднимались по всей Африке.       Но вот то, что было дальше, у каждого диктатора было своим. Кто-то достигал вершины своих мечтаний, кто-то пытался играть в завоевателя, кто-то лез в большую политику, и лишь немногие понимали, что все это, на самом деле, просто игра. В мире всего два гегемона — Британия и ССШ, и ни та, ни другие какую-нибудь заокеанскую мелочь даже не заметят.       Понимал этой и Джейкори. Потому он и не лез в большую политику — ему там ничего не светило бы. Вместо глупостей, новоявленный президент занялся модернизацией своей страны. Строились заводы и фабрики — чуть-чуть, с задержками и воровством, но строились же! Появилось обязательное начальное образование и школы для детей и взрослых. Пришлось, конечно, выпросить милостей у Европы, но Джейкори не сдавался.       Ему нужна была страна, которую не стыдно предложить Британии.       Это даже забавляло молодого президента. По сути, он поднимал свою родину из нищеты и грязи, чтобы поставить на колени перед новыми хозяевами. Поселить в людях надежду — и растоптать ее росчерком пера.       Воистину, Благими намерениями…       Наверное, будь Джейкори более образован, он бы обязательно вспомнил немало мудрых изречений и нашел бы среди них то, что дало бы совет или хотя бы обнадежило. Но нет. В полной неизвестности мчался на восток по черному небу президент Эритреи Эйасу. Талантливый управленец, хороший руководитель и продажная сволочь, как считали самые близкие к нему люди.       «А как они, наверное, укрепились в подозрениях, когда я четыре часа назад сорвался в Британию», — хмыкнул про себя Джейкори.       Да, явно все уверились в подозрениях о продажности своего президента. Ну и пусть — все равно через несколько часов вся страна будет принадлежать Лелушу ви Британии. Если, конечно, император пожелает.       Эйасу горько усмехнулся.       Когда он вернется, он обязательно покается. Отмолит каждую смерть, что принесет в Эритрею Лелуш, и будет долго-долго корить себя за грехи и ошибки.       Но сейчас его ждала Британия.

***

      — Когда мы едем во дворец?       Кажется, за последние несколько часов этот вопрос в доме Пэджетов прозвучал больше тысячи раз. Илайн не могла ни сидеть, ни стоять, ее потряхивало от возбуждения. И едва ли брат мог ее осуждать: он почти смирился с той фанатичной любовью, которую его сестра дарила императору.       Однако менее раздражающей Илайн от этого не стала.       — Тогда, когда нас вызовут, — ответил Манлей Пэджет, чуть морщась, — Я уже устал это повторять.       Они просидели так еще несколько минут, когда телефон Манлея наконец тренькнул, и тот, чувствуя странную дрожь в руках, прочитал вожделенное сообщение. Тут же он кинулся к селектору, нажал кнопку и сказал:       — Пускай немедленно греют автомобиль!       — Я тоже еду! — воскликнула Илайн.       — Ты останешься здесь, — рыкнул Манлей, набрасывая пиджак поверх рубашки и на ходу завязывая галстук, — И это не обсуждается! — добавил он, заметив, что Илайн уже открыла рот для возражений.       Юноша вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.       Глубоко вздохнул.       Нет, ехать в таком состоянии во дворец просто опасно — не убьют, так подставят, оберут до нитки и растопчут.       Манлей с комфортом расположился на заднем сидении элитного автомобиля, и водитель тронулся.       Ехали медленно, намного медленнее, чем обычно, даже с поправкой на ночь.       — Что случилось? — нахмурился Манлей, — Быстрее никак?       — Всем в центр приспичило, сэр. А мы без мигалки, вот и не пропускают.       Юноша тяжело вздохнул, но возмущаться не стал. Ночь и без того выходила отвратительная, незачем еще сильнее портить себе настроение. Что же касается промедления… Лелуш, при всех своих недостатках, не сатрап и и не самодур. Поймет, наверное.       Дорога, обычно отнимавшая минут пятнадцать, заняла все сорок, и потому в приемную императорского кабинета Манлей влетел с опозданием.       — Доложите обо мне, — приказал он секретарю, поправляя лацкан.       — Вас ждут, сэр.       Глубоко вздохнув, Пэджет, по-военному чеканя шаг, вошел в кабинет.       Бывший кабинет Нанналли за несколько часов не успел полностью отмыться от прежней владелицы. Все еще тянулись вдоль стен шкафы с книгами, все еще стояло в уголке на небольшом столике зеркало, а на столе — фотография императрицы со старшей сестрой.       Император сидел за столом, уже погруженный в чтение каких-то бумаг. В кабинете было очень тихо.       — О, Пэджет! — улыбнулся Лелуш, делая шаг навстречу Манлею, — Ну наконец-то.       — Ваше Величество, — поклонился юноша, — Поздравляю с восшествием на престол.       — Браво! — сказал император, — Кажется, вы первый, для кого это радостная весь. Тогда и я вас обрадую, друг мой, — Лелуш улыбнулся, — Из-за кончины моего дорогого брата пост Премьер-министра оказался свободен, и я решил, что вам он придется по вкусу. Соответствующие бумаги подпишу к одиннадцати, но это уже формальности.       — Это честь для меня, Ваше Величество, — негромко произнес Манлей, — Служу Британии.       — Вот именно, Пэджет. Служите. Как там подопечные вашей сестры? — безе перемены тона спросил император.       Манлей удивился, но виду не подал.       — Ничего подозрительного за обоими не замечено, — отрапортовал он.       — Прекрасно. Наблюдения не снимать, напротив, пусть два-три агента следят круглосуточно. Особенно за Хаггард. О любых странностях доносите мне.       — Будет исполнено, — склонил голову Манлей.       — Дальше. Что у нас с деньгами?       — Есть проблемы. Расходы на войну сильно сократили, большой процент солдат и офицеров отправлены в запас или уволены. Свернут проект развития космонавтики, представленный лордом Асплундом. По прежнему сохраняется превосходство Британии в количестве вооружений, скорости их доставки и технологичности.       — Превосходство над кем? — сощурился Лелуш.       Манлей вздохнул.       — Над Китайской федерацией и Евросоюзом. По отдельности. Вместе они нас одолеют, что уж говорить о полном составе ССШ.       — Оставил страну на годик, называется, — мрачно пошутил император.       Манлей предпочел тактично промолчать. Не стоило лишний раз задаваться вопросом о том, насколько продуманным было решение умереть, создав «Империю зла», если уж потом собирался возвращаться.       Впрочем, не ему судить.       — Что с Фреями? Все уничтожены?       — Да. Но лорд Асплунд и его… Очаровательные сотрудницы работают над чем-то принципиально новым. Простите, Ваше Величество, — чуть тише сказал Манлей, — Разрешите вопрос?       — Что такое?       — Вы думаете, война начнется так скоро? Еще пара месяцев…       — Нет у нас этой пары месяцев. Корнелия уже у границы, если не на территории штатов, и с ее подачи объявление войны — вопрос одного-двух дней. Конечно, сколько-то мы потянем, выдавая Нанналли за заложницу, но дальше… Дальше будет Бойня.       Глаза Лелуша недобро сверкнули. Но отразился в них не страх, не смирение, не холодная ярость тирана, которого пытаются свергнуть, но триумф гроссмейстера, задумавшего хитрый, прежде никому не ведомый гамбит, который принес бы создателю всемирную славу, если бы не та бесчестная жестокость, с которой творил он победу.       И Манлей не выдержал. Вздрогнул.       Его император и правда был теперь совсем другим человеком.

***

      В тот предрассветный час в кабинете императора вновь собралось огромное множество людей, испытывавших желание поработать на благо отчизны. Кто выпрашивал милости за преданность, кто безбожно стучал на всей знакомых и незнакомых, кто восторгался возвращением «столь могущественного монарха», и лишь немногие действительно пытались делать что-то полезное.       — Ваше Величество, господин Эшли снова просит принять.       — Терпеливый, однако… Ладно, пустите.       И спустя два часа ожидания Генрих Эшли попал-таки на аудиенцию.       Невысокий жилистый мужчина в свои шестьдесят был все еще бодр и спортивен. Он любил роскошь и никогда ее не стеснялся: дорогие часы соседствовали с драгоценными запонками, им вторила золотая заколка на галстуке. На ком угодно другом это смотрелось бы безвкусно, но про этого мужчину сказать так было невозможно. Может быть, причиной тому было суровое лицо и небольшие холодные глаза, которые будто бы прожигали насквозь любого встречного.       Губы мужчины изогнулись в тонкую линию, цепкие глаза окатили волной презрения всех присутствующих.       — Приветствую, Ваше Величество, — поклонился Генрих Эшли.       Лелуш сделал вид, что не заметил его.       — Господин Фонтейн, передайте господину Куруруги, что я хочу его видеть… Остальных рыцарей круга тоже. Дальше. Лорда Пэджета вызвать во дворец, мне нужен полноценный отчет по финансам империи… Ах да, Гладстон, господин Эшли должен предоставить мне протокол совещания лидеров ССШ, как только оно состоится.       Краем глаза Лелуш увидел, что Генрих слегка дернулся.       — Все, идите. Остальные тем более свободны.       Кто-то из тех, кто не служил при дворе позапрошлым летом, попытался было задержаться, но одного красноречивого взгляда императора хватило, чтобы и у них нашлись неотложные дела где-то в другом месте.       Когда кабинет опустел, Лелуш наконец-таки обратил внимание на Генриха Эшли.       — Господин фельдмаршал, какая честь! Чем обязан?       На лице мужчины появилась дежурная улыбка.       — Я пришел засвидетельствовать почтение Вашему Величеству.       Будь Лелуш худшим актером, он бы непременно рассмеялся Генриху в лицо. Этот человек менял хозяев, как перчатки, не скупясь на обещания и клятвы. Ни одному з своих господ Эшли не был верен до конца, и Лелуша это совершенно не устраивало.       Императору не нужны предатели — от них всегда одна морока.       — Лучше доложите, в каком состоянии армия.       — Ваше Величество планируют воевать?       «Да разве это война?» — подумал Лелуш.       И правда. Любое сражение было предопределено, ведь ССШ более не располагали гением Шнайзеля. У них нет гениальных пилотов, кроме Карен. Нет идеи и единства. Нет единого могучего лидера.       Весь мир обречен. Обречен как и все, кто прежде выступал против Лелуша.       — Я планирую вновь подчинить своей воле эту планету, — усмехнулся юноша, — В прошлый раз это заняло несколько недель. В этот надеюсь уложиться в месяц. Вы сможете мне это обеспечить, фельдмаршал?       — Таков мой долг, как военного, Ваше Величество, — осторожно ответил Генрих.       — Конечно-конечно, как я мог забыть.       Какой же все это фарс. Очередная напыщенная дворянская рожа, которая возомнила себе невесть что… Но, как на зло, от Эшли не избавиться, по крайней мере, пока. Они хотя бы дело свое знают и работают на совесть.       А с другой стороны, тиран Лелуш или кто?       — Кажется, ваш сын был рыцарем круга при моей сестре?       — Да, он…       — Великолепно! Я искал среди рыцарей круга человека, который бы смог справиться с захватом Пекина. И я убежден, что воспитанный вами сын — настоящий воин и талантливый командир. Да и передовая — такое место, где всегда много орденов для достойных бойцов. Елизавета и Карл, например. К чести Генриха, на его лице не дрогнуло ни мускула.       — Или Подвязка.       — Разумеется. Подвязку тоже можно получить. Но тут уж зависит от того, как хорошо вы подготовите войска для своего сына, господин фельдмаршал.       — В таком случае, не извольте беспокоиться. Армия будет в полном порядке. Разрешите откланяться?       — Кланяйтесь, — кивнул император.       Эшли низко склонил голову и вышел из кабинета. С огромным удовольствием Лелуш отметил, как побелели сжатые в кулак пальцы на левой руке.       Грязно? Конечно. Угрожать родителям жизнями детей всегда отвратительно, и всегда безумно действенно. Обычно ведь люди любят собственных сыновей.       Обычно.       Лелуш горько усмехнулся. Даже его новое, извращенное смертью сознание тосковало по семейному теплу. Но оно хотя бы понимало, что императору-дьяволу никогда не стать хорошим мужем и отцом. Разве что, для своей страны.       Перед его взглядом кипела жизнью площадь, набирала силу толпа. Люди восторженно кричали имя своего монарха, бесконечно ими любимого и почетаемого. Все новые и новые лондонцы присоединялись к демонстрации, оставляя накрытые столы или теплую постель.       Они ждали. Они были счастливы.       Император улыбнулся уголком губ и вышел из кабинета. Через несколько минут он появился на главном балконе дворца.       Толпа взорвалась восторженным ревом. Люди походили на безумцев, такие бесконечно счастливые.       И тут Лелуш впервые подумал, почему же так. Да, там явно были те, кто под гиассом, но ведь были и свободные. Откуда тогда такая безудержная любовь?       Лелуш поднял руку, рев стал еще громче, почти оглушающим.       Безумие. Ни одного человека не могли так обожать.       Юноша поднял вторую, призывая к порядку, и толпа умолкла почти мгновенно. Все взгляды были обращены к нему, их надежде, их идолу. Никто не смел шевельнуться, боясь упустить что-то из слов императора.       Это одурманивало.       Лелуш понимал, что стоит ему скзать, и эти люди голыми руками порвут любого, грудью кинутся на амбразуры, бросятся под вражеские выстрелы, и не потому что их волю подчинила дьявольская сила, а потому что сам Лелуш добился их преклонения. Своими действиями и победами.       Он доказал, что достоин высшей власти.       — Я вернулся, Британия! — воскликнул Лелуш.       Ответом ему стало громогласное «Ура!».       Во все стороны на бесконечные мили простиралась Британия. Самая ненавистная и самая любимая страна Лелуша. Страна, которой отныне суждено было вершить судьбы мира.