Неотвратимость.

      Если поставить на включëнную плиту кастрюлю с водой и уйти на несколько часов — вода испарится, а кастрюля сгорит. Это неизбежно — неотвратимость. Если слишком долго смотреть на засыпающего над альбомом Усоппа — его захочется повалить на тот же диванчик, покрывая поцелуями щëки и губы. Это тоже неотвратимо. Поэтому Санджи делает глубокий вдох. — Ты во мне дыру просверлишь сейчас, — сонно бормочет Усопп. — Я тебе мешаю? Могу уйти.       Винсмок возвращает взгляд на закипающий кофе. — Вовсе нет. Я… я рад, что ты составил мне компанию, спасибо.       Усопп фырчит, как лиса. — То-то же. А то я почтил его своим присутствием в безобразную рань, а он прожигает во мне дыру.       Санджи смотрит на палубу через небольшое окошко в стене. Рань и правда «безобразная» — пять утра, темнота и тишина. Даже тихого пения Брука уже не слышно из вороньего гнезда — может уснул, поняв, что повар проснулся. Рань безобразная, но Санджи каждый день встаëт в это время, чтобы приготовить завтрак и сделать заготовки для обеда. Он знает, что Робин, возможно, ещë не ложилась спать, а значит ей нужно отнести кофе, он знает, что Нами проснëтся через два часа. Он знает, что Усопп любит спать минимум до восьми утра. Но вот он Усопп — клюющий носом в альбом в пять утра сидит на камбузе.       Санджи наливает в чашку кофе, на блюдце кладëт два кубика сахара. — Со сливками? — Не, не хочется.       Винсмок добавляет на блюдце третий кубик — если Усопп пьëт кофе без молока или сливок, то кофе должен быть слаще; и доливает почти до краëв. Снайпер благодарно улыбается, кивает и вдыхает пар от чашки. — Как всегда потрясающий.       Санджи следит, как чужие пальцы в мелких шрамах сжимают ручку, как губы прижимаются к краю, как движется горло при глотании. И думает, что ему самому просто необходимо выпить кофе, потому что Усопп делает это так… неотвратимо вызывая жажду. Ему нужно отнести кофейник в библиотеку, но он не двигается. — Что рисуешь? — под нос бормочет, не надеясь, что Усопп услышит. Усопп слышит, пожимает плечами и отвечает прямо. — Тебя, — потом спохватывается и его голос срывается. — То есть, если ты имеешь ввиду прямо сейчас, а так, конечно, много чего. — Можно посмотреть?       Рисунок настолько потрясающий, что Санджи не сразу слышит вопрос, листает альбом. Рисует Усопп, конечно, много чего — море, животных, корабль, друзей. И между изображениями всего подряд — Санджи. Хоть и было бы честнее сказать по-другому — между изображениями повара встречаются рисунки других людей. — Невероятно. Это правда потрясающе. У тебя золотые руки, — и переводит взгляд на чужие, нервно сжимающие чашку, ладони. Ладони в шрамах, мозолях, с грубой кожей на костяшках. Ладони, создающие столько невероятных вещей.       Где-то в глубине черепной коробки мелькает напоминание, что Робин всë ещë, возможно, ждëт свой кофе, но Санджи не может заставить себя отвернуться от Усоппа. Сказать «я влюблëн в тебя»? Нелепо, совсем не то. «Я рад, что встретил тебя». Нет — он рад, что встретил Луффи и всех остальных накама, рад, что встретил когда-то Зеффа. К Усоппу же его всю жизнь толкала сама неотвратимость. — Робин, кстати, уже спать ушла. Я видел еë, когда умываться ходил, — как бы невзначай произносит Усопп. — Я… — Винсмок замолкает, поворачивается к плите, — сейчас дам тебе кое-что попробовать. На том острове необычные фрукты росли, я решил поэкспериментировать.       Он сжимает край раковины так сильно, что ему кажется — вот-вот захрустит, погнëтся металл. Трус. И возвращается к Усоппу с лëгкой улыбкой, протягивает свëрнутый блинчик — снайпер в руки его не берëт, открывает рот и кусает, цепляя чужие пальцы губами. — М-м, клянусь, амбросия на вкус точно такая же. Вау. «Говори уже! Скажи! Всего три слова,»— бьëтся в голове у Санджи и, кажется, та же мысль отражается в глазах Усоппа.       Санджи не говорит, украдкой слизывает капельку джема с большого пальца, возвращаясь к плите, и всë ещë чувствует касание чужих губ.       Усопп перестаëт рассказывать о своих изобретениях примерно через полчаса — засыпает, раскинувшись на диванчике. Если долго смотреть на спящего Усоппа — неизбежно захочется совершить ошибку. Винсмок моет руки и по-кошачьи тихой походкой приближается к дивану, садится на корточки и долго-долго смотрит, убирает выбившуюся прядку за ухо и почти прикасается носом к чужим волосам. Говорить о чувствах спящему человеку — отвратительное клише, поэтому Санджи молчит.       Его бесконечная любовь к Усоппу была неотвратима.