Физиология

      Наблюдая за тем, как моется Жюстина, я начал возбуждаться. От тепла и пара кровь сильнее прилила к голове, в ушах стало гулко. Я обнял Жюстину и поцеловал. Она будто спала на ходу, казалось, её движения были ленивыми лишь потому, что всю энергию она направила на поцелуй. Помассировав груди, я опустил руку к влагалищу, которое интенсивно источало внутреннее тепло. Жюстина шумно вздохнула и облизнула губы. Целуя Жюстину в шею, прикусывая и засасывая кожу, я начал надрачивать её вагину — пальцы легко входили в распалённую киску. От избытка чувств Жюстина принялась бить меня, царапать кожу, её тело исходило дрожью, а туловище начало изгибаться, словно стебель цветка на ветру.       — О господи! — завизжала Жюстина.       Я продолжал надрачивать вагину, делая это с удвоенной скоростью и силой. Скоро Жюстина начал заходиться в истерике, плакать (или это был смех?) и стонать, и стоны иногда переходили в крики и визг. Я находился в эпицентре эмоционального шторма. Искрящийся, взрывоопасный сгусток наслаждения, каким являлась в данный момент Жюстина, казалось, действительно был готов разорваться на части. Женский оргазм — загадка; я не мог угадать, что сейчас ощущает Жюстина, чтобы подстроиться под неё. Мной двигало примитивное стремление, я только наслаждался тем, как обезумевшая от возбуждения Жюстина наполняет и без того тесную душевую кабинку выкриками и воплями, пока моя рука мастурбирует ей. Меня осыпали похвалы и проклятья. Меня просили прекратить и тут же умоляли продолжить. Жюстина разрывалась от собственного буйства эмоций и переживаний; она не просто упивалась сексом, она пыталась достигнуть в нём каких-то экстремальных высот. Лицо Жюстины мгновенно менялось от выражения глубочайшего упадка до величайшего блаженства, и когда её губы округлялись, чтобы выпустить наружу очередной стон, я мог видеть тёмный провал её жаркой глотки, в которой совсем недавно был мой член, и тьма, трепещущая в самой горловине, заставляла огонь внутри меня разгораться сильнее; член не просто стоял колом — его распирало от энергии, жилы на нём вспухли, а капли воды отскакивали от кожи, как от раскалёной сковородки. В один момент Жюстина прижалась ко мне и, не закрывая рта, попыталась меня поцеловать. Потерявшая рассудок от страсти, она врезалась в мою кожу зубами, потом высунула язык и засунула поглубже мне в рот, после чего наши губы соединились и долго не разлеплялись. Поцелуй был не просто жгучим и страстным, а сумасшедшим, я думал, мы высосем друг у друга внутренние органы. Жюстина отвела одну ногу в сторону, и я вставил в её плоть член, который, однако, был настолько напряжён, что влагалище не сразу приняло мой орган; оно нехотя натягивалось на пенис, потому я, крепче ухватив Жюстину, резко и полностью вогнал в неё член. Ко мне вернулась жажда жестокости. Я трахал Жюстину по-зверски, делая сильные, будто удары гидравлического поршня, толчки, чувствуя, как после каждого движения стенки влагалища словно пытаются сузиться, чтобы не пустить внутрь столь агрессивную плоть. Конечно, это не могло меня остановить, напротив, как ночью, когда Жюстина дала мне пощёчину, сопротивление только усиливало желание, я продолжал ебать Жюстину так, словно хотел её убить, разорвать на куски, уничтожить. Крики Жюстины ласкали мой слух, как, наверное, ласкают слух хищника предсмертные вопли жертвы. Я терзал Жюстину, не проявляя ни толики пощады к её эмоциональному и физическому состоянию, а она, крепко обнимая меня, уже находилась, скорее всего, за пределами боли и удовольствия, «в царстве оргазмов». После ещё пары толчков я кончил. Перед самой разрядкой я вытащил член; наружу выстрелило несколько сгустков спермы. Жюстина молчала и тяжело дышала; её глаза — растерянный, пустой взгляд, как взгляд жрицы, только что пережившей жестокий сексуальный обряд. Она взяла в руку член и принялась размазывать по ещё твёрдому стволу остатки семенной жидкости. Я был опустошён. Я отдал всего себя Жюстине. Она наслаждалась моим бессилием; ей удалось меня переиграть, заставить истратить всю силу, чтобы теперь у неё появилась возможность смотреть на меня глазами, полными глубокой удовлетворённости. Но даже так, будучи открытым перед ней, точно распотрашённый труп, я чувствовал особую привязанность к этой девушке, которую, тем не менее, я попытался тут же подавить, поскольку принципы здравого рассудка твердили, что совершённое мной не вписывается в привычные границы нравственности.