Wrapped up in You

Чуя дал Дазаю две недели на обустройство, не спрашивая, нужно ли ему что-нибудь, и не требуя ничего, кроме того, чтобы Дазай не убивал себя. Однако когда через два дня Дазай не попросил постирать единственную одежду, которая ему принадлежала, Чуя неловко оставил перед дверью спальни корзину для белья с несколькими свободными толстовками и тренировочными штанами, которые должны были подойти. В конце недели корзина попала в стиральную машину и сушилку в подвале. Чуя почистил и сложил их, а затем вернул к двери. Первая неделя прошла хорошо. Как только Дазай понял, что может приказать Мамбе оставить его в покое, он стал охотно покидать комнату для гостей и бродить по дому. Иногда он присоединялся к хозяину дома на завтрак, если тот просыпался, но это случалось редко. Чуя был уверен, что он ест обеды, вроде бы, так и было, потому что в раковине всегда была посуда, когда он приходил домой. Там никогда не было ничего больше, чем миски или тарелки, что означало, что если Дазай и готовил, то только с помощью микроволновки. Они всегда ужинали вместе, но он был в лучшем случае невзрачным обеденным компаньоном, даже спрашивал о том, как прошел день Чуи. Чуя был уверен, что Дазай заметил это, но он ничего не сказал о том, что он запер все химикаты, спрятал все острые предметы подальше от глаз и опустошил аптечку от всего, что могло вызвать передозировку. Первую неделю Дазай был призраком, и Чуя позволял ему это, надеясь, что это поможет ему освоиться. Если первая неделя была жизнью с призраком, то вторая походила на жизнь с адским зверем, которым Дазай считал Мамбу. Он изо всех сил старался не обращать внимания на большинство махинаций, которые Дазай устраивал в течение недели. Замена соли и сахара вызвала отвращение в понедельник утром, когда Чуя сделал первый глоток кофе, но он просто вылил отвратительные остатки и купил новый, когда пришел на работу. Вечером, придя домой, он обнаружил, что весь его книжный шкаф переставлен по высоте, вместо хронологического метода по авторам, который он довел до совершенства, но это была работа на один вечер, чтобы снова выстроить систему, которую он знал наизусть. Вторник был неприятен тем, что сахар попал в бутылку «Мерло», которую он открыл к приготовленному им ужину со стейком. Дазай взял свою тарелку и скрылся в своей комнате, что должно было стать для Чуи первым признаком того, что случилось что-то нехорошее. Но он сделал огромный глоток, который едва смог проглотить, а затем вылил остатки бутылки в раковину, выкрикивая имя Дазая. Всю среду он провел в напряжении, ожидая следующего шага Дазая, и вот он уже слишком долго бодрствовал, прежде чем в три часа ночи вздрогнул от того, что Дазай нашел способ разрядить батарейки всех дымовых датчиков в доме. Чуе пришлось тащить стремянку из кухни в каждую гребаную комнату, заменяя батарейки и в конце концов разбив одну из них, когда не смог найти подходящую. В итоге он опоздал на работу, проспав будильник, и его злобного духа было достаточно, чтобы отвадить от него всех людей. В четверг Дазай принял трехчасовой душ, начиная с пяти утра, и все это время ужасно пел. Все, начиная с ужасных песен диско семидесятых годов, заканчивая Риком Эстли и, наконец, часовой версией песни, которая никогда не кончается, пока в итоге Чую не выгнали из его собственного дома. Затем он обнаружил, что вся его мебель была сдвинута на несколько сантиметров влево, когда он попытался устроиться на ночь, и провел два часа, пытаясь понять, почему, черт возьми, все выглядит не так. Утром в пятницу, когда он зашёл на кухню, он почувствовал, что ему не хватает воздуха. Открытую банку тунца когда-то на этой неделе положили под мусорный пакет, и Чуя только сейчас смог определить источник отвратительного запаха. Ему пришлось сдержаться, чтобы не выкинуть все это в комнату для гостей, прекрасно понимая, что потом придется самому все убирать. Дазай только и делал, что ел, спал, принимал душ и прятался, так что шансы на то, что он уберется, были ничтожно малы. В конце концов, Чуя должен был сесть с Дазаем и обсудить их соглашение. Но сначала Чуя собирался убить его. Он должен был догадаться, что его удача на этой неделе закончилась, когда в пятницу вечером он въехал на подъездную дорожку, и к нему сразу же подбежала пожилая и раздражительная соседка, миссис Джексон. – Мистер Накибара. Чуя вздохнул и даже не попытался ее поправить. Она никогда не произносила его имя правильно, но это был самый близкий вариант за последние месяцы. Маленькая победа. – Да, мисс Джексон? – Миссис Джексон, – быстро поправила она. Мистер Джексон скончался еще до того, как Чуя переехала в этот район, но это не имело значения. Она все еще носила кольцо на пальце; оно практически впилось в глубокие морщины ее кожи. Он не удивился бы, если бы оно осталось там навсегда. – Эта ваша собака весь день была во дворе. Мистер Тибблз был слишком напуган, чтобы куда-то идти. – Мистер Тибблз любит приходить в мой двор и метить его как свой собственный, и он срет в моем саду, – ответил Чуя, совсем не в настроении разбираться с ее непрекращающейся необходимостью напоминать ему, что его собака – почему-то проклятие всего района, несмотря на то, что она тихая, хорошо себя ведёт и никогда никому не досаждает. – Возможно, Мамба просто даёт ему понять, что это не нормально. – Что за выражения, мистер Накамура! – Морщины на лице миссис Джексон нахмурились. – Неужели вы не знаете, как разговаривать с теми, кто старше вас? – Я не собираюсь проявлять к тебе уважение, если ты не можешь вспомнить мое, блять, имя, – наконец огрызнулся Чуя, поворачиваясь к ней. Он проигнорировал выражение ужаса миссис Джексон. – Это На-ка-ха-ра. Накахара, миссис Джексон. И в следующий раз, когда я увижу вашего кота у себя во дворе, я вышвырну его силой. – Что ж, – начала миссис Джексон зловещим тоном, попятившись назад. – Отведите это ваше создание в дом, чтобы мой кот мог прогуляться, пожалуйста, и я больше не буду доставлять вам беспокойство, только полиции! – Как вам будет угодно, – отрывисто ответил он, насмешливо наклонив шляпу, прежде чем открыть боковые ворота и радостно обнять Мамбу. – Привет, принцесса, этот сумасшедший мудак запер тебя? Мамба закружился вокруг него, быстро виляя хвостом. Единственное, что останавливало его от того, чтобы немедленно войти внутрь и задушить Дазая, было то, что ее тарелка с едой и водой тоже находилась снаружи, и было не так холодно, чтобы целый день на улице привел к ее болезни. Он глубоко вздохнул и достал из кармана куртки пачку сигарет. Чуя курил только тогда, когда возникала необходимость. Когда неделя шла хорошо, он мог выкурить одну сигарету в день, если что. С появлением Дазая это число увеличилось более чем в два раза, причем настолько, что несколько коллег обнаружили его привычку. Он почти никогда не курил на работе, но шквал телефонных звонков с розыгрышами, которые он получил в течение недели, выбил его из колеи, и он закурил, чтобы не кричать на всех подряд. Он знал, что Дазай манипулирует им. Он знал это. Но он был не способен остановить это и понятия не имел, почему. Он предполагал, что Дазай в конце концов заговорит о том, что, возможно, ему нужно приобрести собственную одежду, может быть, даже спросит о работе в этом районе, о чем угодно, что поможет начать путь к тому, чтобы не просто искать способ умереть. Вместо этого он превратился в нечестивый ужас. Чуя не был психотерапевтом, но он подумал, не лучше ли было бы отдать Дазая куда-нибудь к кому-нибудь, кто действительно мог бы ему помочь. Казалось, он был в таком ужасе от мысли о самоубийстве, что Чуя не хотел даже думать о том, что с ним сделает реальный терпеливый уход. Дым обжигал его лёгкие так, что он когда-то пытался объяснить это с помощью поэзии. «Я курил сигареты, но только для того, чтобы насладиться их ароматом. И странно, что я мог курить их только за дверью – повторил он стихотворение, которое считал одним из своих лучших, и вздохнул. К сожалению, блокнот с этим стихотворением куда-то пропал, когда он переехал в этот дом, и он так и не смог его отыскать. Раздавив сигарету под ботинком, он достал ключи и приготовился к драке. Однако Дазая в гостиной не было, поэтому он направился прямо в гостевую спальню и постучал в дверь. – Эй, мудачье. Не смей больше запирать мою собаку! Я понимаю, что ты не фанат, я понимаю, что ты прошел через дерьмо, но ты не можешь запирать ее снаружи. Единственная причина, по которой я не выбиваю из тебя все дерьмо прямо сейчас, это то, что ты позаботился о том, чтобы у нее была еда и вода. Ты должен найти другой способ... Дверь ванной комнаты позади него открылась. Он испуганно обернулся, и в лицо ему ударил клубы пара, а затем Дазай в одном лишь полотенце, завёрнутым по грудь, уставился на него широко раскрытыми глазами. – Ты рано вернулся домой, – проворчал он, одной рукой взялся за узел полотенца и вцепился в него так, словно оно могло упасть в любую секунду, хотя узел выглядел надёжно завязанным. Чуя не мог пошевелиться, не мог говорить, мог только в шоке смотреть на тело человека перед собой. Он знал, что Дазай худой, потому что грубое обращение с ним выдало это. Чего он не знал, так это того, что Дазай балансировал на грани недоедания. Его суставы выдавались вперёд, ребра были болезненно заметны, а кожа выглядела почти полупрозрачной, когда она была так обнажена. Конечно, это только делало еще более заметными белые шрамы, пересекавшие все его тело. Укусы собак были ничто по сравнению с тем, что выглядело как ожоги от сигарет на плечах или несколько прямых линий, идущих горизонтально вверх по бёдрам. Но что заставило сердце Чуя подскочить к горлу, так это тонкий блестящий шрам, который проходил прямо по горлу. – Почему ты рано вернулся домой? – шикнул Дазай, прищурив глаза и подняв другую руку, чтобы прикрыться. Чуя посмотрел на часы, потом на каминные часы и снова на Дазая. Они отставали на пару часов. – О, я перевёл их вчера. – Дазай говорил так, как будто не дрожал, хотя Чуя не мог понять, было ли это от того, что его прервали или от холодного воздуха. И, наконец, Чуе было все равно. – Да что с тобой не так, Дазай? – прорычал Чуя. – Ты всю неделю был занозой в заднице, и ради чего? Чтобы заставить меня выйти из себя? Чтобы я тебя выгнал? Этого, блять, не будет. Мы же договорились. Ты думаешь, что я просто выкину тебя на улицу и вытру об тебя ноги? – Это и было целью. – Дазай пожал плечами. – Шучу, псих. – Чуя ухмыльнулся. – Один звонок в больницу и тебя отправят на лечение. Дазай замер. – Да я лучше умру. Чуя подошёл ближе, злобно оскалив зубы. – Тогда перестань издеваться надо мной и начни работать над тем, чтобы устроить себе новую жизнь. Почему ты ещё мог сюда прийти? Дазай опустил подбородок и уставился в пол. Его голос был ровным и пустым. – Пожалуйста, можно я пойду оденусь. Я не люблю, когда на меня *смотрят.* То, как он произнес последнее слово, сказало Чуе все, что ему нужно было знать. Он случайно заставил Дазая раскрыть еще одно уязвимое место. Он с шипением выдохнул сквозь зубы и сжал пальцами напряжённую линию бровей, отступая в сторону и позволяя Дазаю пройти мимо него. Рыжик открыл рот, чтобы что-то сказать, но не знал, что именно. Он был ужасен в этом. Чуя никогда не умел общаться с людьми, по крайней мере, в том ключе, чтобы хорошо разбираться в людях и их особенностях. Вместо этого он сдался, уступив этот бой в пользу десяти минут тишины и покоя. Он включил душ на максимум, позволяя ванной комнате наполниться густым паром, пытаясь снять боль в руках. Им пришлось поймать Данди, аллигатора длиной в три метра и ввести ему транквилизатор, чтобы его мог осмотреть ветеринар зоопарка. Ее помощник Кенджи пришел на помощь, но потребовалось еще два человека, чтобы доставить его в клинику доктора Йосано. Он избежал укусов, а это хорошо. За свою карьеру он уже достаточно с ними сталкивался, сначала в приюте, потом в школе, потом в зоопарке. Его грудь, руки и ноги рассказывали о многочисленных встречах с не слишком приятными животными, как теплокровными, так и хладнокровными. Он думал о Дазае и его ужасном страхе перед Мамбой и не мог представить, что должно было случиться, чтобы оставить некоторые из этих шрамов. Сердце Чуи и так едва справлялось с потерей животных, о которых он заботился; поэтому простить их за то, что они набросились на него, было легко. А вот Дазай... Чуя мотнул головой. Он никому не рассказывал, но он проливал слезы по каждому животному, которое ему приходилось усыплять. Он не чувствовал необходимости скрывать свое горе, когда каждый работник зоопарка чувствовал то же самое, но слезы – это другое дело. Чуя никогда не мог вынести такого горя перед кем-либо, и иногда одиночество шептало, что он никогда не найдет никого, с кем бы он мог бы это разделить. Кокосовый запах его шампуня наполнил воздух в душе и согрел его так, как никогда не мог согреть душ. Чуя всегда стремился к самым изысканным вещам в жизни. Изысканные вина, экзотические деликатесы, мягкие ткани и возможность видеть места, откуда все это пришло. Но репутация малолетнего преступника, позднее начало учебы в колледже и отсутствие докторской степени, которую опыт лишь с трудом компенсировал, оставляли его без средств для исполнения этих желаний. Поэтому он обращал внимание на мелочи, чтобы почувствовать вкус того, чего он так хотел. Кокосовый шампунь, ванильный кондиционер и гель для душа с гибискусом позволяли ему хотя бы пахнуть так, словно он побывал в тропиках, хотя лично он посещал их только в рамках исследовательских поездок. В местном гастрономе был международный отдел, и он часто тратил большую часть своего счета за продукты на приобретение необходимых ингредиентов для приготовления всех рецептов, которые он находил в собранных им кулинарных книгах. Ему было не до роскошной жизни, но он был более чем доволен тем, что мог получить. Цветочная упаковка геля для душа явно указывала на то, что он предназначен для женщин, но Чую это не волновало. От выбора так называемых мужских гелей для душа, которые он пробовал, его кожа покрывалась сыпью. Цветочные и фруктовые средства ни разу не вызвали у него внезапной аллегории, и ему очень нравились их яркие цвета. Средство для мытья тела с гибискусом даже слегка мерцало, что приводило его в нелепый восторг, когда он был наедине с собой. Он намылил тело, пытаясь решить, как лучше поступить в ситуации с Дазаем. Должно быть что-то, что он мог бы сказать или сделать, дабы всего лишь уговорить Дазая выйти из дома, не позволяя ему бродить в поисках моста. Вода в стоке закрутилась голубым вихрем, и Чуя озадаченно посмотрел на нее. Вода была... голубой. Пузырьки, вода, его кожа – все было синим. – Сукин сын! – Закричал он, быстро ополаскивая себя, пытаясь удалить то, что было на нем, что вызвало это. Он осмотрел повреждения в зеркале, как только вышел. Грудь, пах, руки и ноги были покрыты лазурными пятнами и несколькими подтёками. На руках, однако, должно было пройти не менее двух дней, прежде чем с них исчезнет водянистый цвет. В мусорном ведре лежало несколько сломанных ручек и пустая бутылка из-под пищевого красителя. Чуя собирался убить Дазая. Он не был уверен, как он это сделает, но он собирался сделать так, чтобы Дазай пожалел о том дне, когда он родился. Если бы он не жил в одноэтажном доме, он бы решил выбросить его из окна. Чуя крутил полотенце в руках, представляя, как обхватывает им горло этого засранца и просто выжимает из него жизнь. Он быстро вытерся, натянул боксеры, которые принес с собой в ванную, распахнул дверь ванной и, не задумываясь, пинком распахнул дверь напротив. – Ты маньячный мелкий мудак!