Вишневый сад

Сакура любила своих родственников. Всех до единого. Тёть, дядь, маленьких двоюродных и троюродных братишек и сестрёнок. Их в каком-то смысле больше прочих, ведь у самой никого не было. Баловать их, даже в детстве, — её прерогатива. Семья у них не то чтобы большая, парочка братьев-сестёр и их семей со стороны обоих родителей. Называть это сборище гражданских кланом язык не поворачивается. Из всех добродушных простачков, что составляют семью Сакуры Харуно, выделяется лишь бабушка. Она была хорошим человеком, правда, но ехидной до невозможности. Просто невыносимой женщиной. Семейные праздники, правильные и уютные, такие, на которых все добродушно громко смеются и вспоминают прошлое — одно на всех. Хоть сейчас расставляй камеры и снимай рекламу какого-нибудь молока или печенья, с рыжей веснушчатой девочкой на упаковке. На таких встречах вечно кто-то пил и говорил громким зычным голосом тосты, взрослые вспоминали какие-то «смешные» истории из прошлого и снова пили. Много, так, что под конец застолья папы начинали громко петь, а мамы, с понимающими улыбками, переглядываться и тоже подпевать мужьям. В воздухе искрило что-то до боли семейное и пахло шоколадным пирогом с орехами, который готовила тётя. И волей-неволей на таких дурацких семейных застольях Харуно всегда ощущала себя своей. Одной из многих таких же. Потому что в обычной жизни этого не хватало. Но был на таких праздниках один маленький подвох. Подвыпившие взрослые любят нести, по их мнению, умные глупости, ведь так? А хитрые по натуре подвыпившие взрослые любят нести хитрые глупости. На таких семейных застольях часто на детей сыпется один и тот же «каверзный» вопрос. А задаёт его тот самый подленький интриган с козырями в манжетах. Такие люди всё про всех знают, слухи кружат вокруг них, обвивая кольцом и возводя вокруг них репутацию сплетников. Они обо всём узнают первыми. У таких людей имеется компромат на каждого члена семьи, и у каждого такого в доме есть тазик с водой, которую они мутят, и маленькая коллекция кукол вуду собственного изготовления. В каждой семье есть свой цербер, следящий за порядком. Таким цербером в семье Харуно была бабушка. Энергичная, бодрая, острая на язык. Эта женщина никогда не лезла за словом в карман. Она была обычной скукоженной старушкой, морщины давно изрыли её лицо, а седину было бесполезно выдёргивать, как когда-то раньше. Она низкая, непримечательная женщина, но стоило ей заговорить... Она была восхитительна. Стальная магнолия на закате лет. Эта женщина умела опустить человека одним словом, пробирая словами до самых костей. В её глазах жила молодость, чистая и искрящая, какой Харуно иногда не находила в своих сверстницах. Озорные бесы в её глазах и улыбке плясали танцы с бубнами, и люди готовы были поклясться, что в минуты, когда она улыбалась, она молодела. Словно лила тоннами волшебный элексир жидкой молодости. Варила у себя дома, ведь жила одна в огромном для неё — старушки — доме, а может, покупала где-то, неважно. Важно то, что с каждой фразой стирались морщинка за морщинкой, а из зелёных глаз на собеседника смотрела внутренняя бестия. Солнце в её глазах не гаснет никогда, и потому Госпожа Харуно в свои семьдесят пять вечно молодая. Эта женщина любила спрашивать Сакуру о выборе. Раз за разом, на каждом семейном застолье, словно ожидая с каждым годом, что она передумает. — Кого ты любишь больше, маму или папу? Для пятилетней девочки этот вопрос действительно трудный. Сакура хоть и малышка, но смышлёная девочка, и в свои пять понимает, что женщина перед ней — сплетница, а рядом суетится мамочка с тарелкой, полной данго, в руках. И пусть Харуно-старшая спишет все на то, что она — Сакура — ребёнок, но обидно будет. Самую малость. А данго достанется чуть меньше, чем всегда. И то, что женщина подозвала её в сторонку и шепчет доверительным шёпотом, ничего не меняет. Сакура хмурит пушистые бровки и отвечает немного погодя. — Одинаково. Хотя на языке вертится совсем другой ответ. И раз за разом один и тот же вопрос, совсем без результатов, пока наконец ей не исполняется восемнадцать и спрашивать такое становится глупо и некорректно. Хоть и всегда за заученным ответом прячется другой, настоящий. «Папина дочка». Сколько себя помнит, Сакура всегда любила своего отца. Ещё с детства она любила ластиться к нему котёнком и кататься на его сильных, широких плечах, ведь он единственный мог стерпеть «розовую катастрофу». Мог успокоить её слёзы, заступался перед мамой, когда та журила слишком уж обидно в порыве чувств. Он хвалил её детские каракули и помогал решать домашние задачи из Академии, скрупулёзно объясняя решения, и выводил её ручкой в своей ладони первые кандзи. Харуно Сакура — лучшая выпускница Академии Ниндзя, только благодаря ему. И только благодаря ему она вообще поступила в неё. Сакура до сих пор помнит долгую и громкую ругань родителей за соседней стенкой, когда Кизаши уговаривал жену устроить дочь в Академию. Единственный поддержал её решение, помог и отстоял её интерес, тогда, перед мамой. Мебуки кричала, что это загубит ей жизнь, а Кизаши всё сыпал на неё аргументами, будто из воздуха, но они были столь убедительны, что женщина сдалась, сказав напоследок, что если однажды их дочь не вернётся домой, это будет на его совести. А на следующий день она сидела за монолитной партой в аудитории и знакомилась со смешным и неказистым Ирука-сенсеем. Первым из многих. И за эту поддержку она благодарна отцу всю жизнь. Он поддерживал любое её решение. Абсурдное, детское или глупое, основанное на её упрямстве, неважно. Всегда, куда бы ни пошла, за её спиной каменным монументом будет маячить грузная фигура отца. Он умел быть строгим не хуже матери. И в порывах гнева кричал громче и яростней, говоря слова, от которых по сердцу шли кровавые полосы. Сакуру всегда пугали резкие перемены и гулкий голос, который громовым раскатом звенел в ушах. Он словно отстреливался словами, и капельки слюны брызжали на паркет. Но лишь завидев её слёзы, сразу замолкал и садился рядом, сметая в свои тёплые медвежьи объятья. Самые родные на свете. Но никогда не извинялся. Никогда. Раскаяние после таких вечеров всегда заключалось в мелочах. Говорят, в них скрыт дьявол, но это не их случай. Он домывал за ней посуду, стелил за ней же в попыхах брошенную с утра кровать, а по приходу из Академии перед ней лежали домашние онигири с лососем и данго, приготовленные самим Кизаши. Он вообще очень вкусно готовил. Самые странные и извращённые блюда, смотреть на которые порой было страшно, а пробовать так и вовсе, ведь свой желудок важнее гордости повара. Но на самом деле эта бесформенная куча была вкуснее самых напыщенных ресторанных блюд. А ещё Господин Харуно хорошо шутил. У них с Сакурой было своё, какое-то странное чувство юмора, понять которое в силах были лишь они. Мать в такие моменты обречённо качала головой, мол, что за люди. А они давились новой порцией заразительного хохота так, что женщина под конец не выдерживала и тихо посмеивалась вслед за ними. А ещё он до боли похоже пародировал голоса и мимику. Был настоящим пародистом от бога, любой знакомый ему джоунин и просто человек с улицы был ему предметом подражания. Сидя за столом во время каких-то семейных застолий, он иногда в понятных только ему порывах начинал повторять речь за кем-то из родственников. Или, будучи под градусом, петь до ужаса фальшиво, не попадая ни в одну ноту, но умудряясь интонациями и игрой лица показать, кого он изображает. Кизаши будто скальпелем сдирал чужое лицо и пришивал его к своему собственному, дополняя и развивая образ до странного смешно и мило. Сакура любила семейные вечера за это. За их с папой улыбки, переглядки, общие шутки и подмигивания. Подтрунивания над мамой и её возмущённые выпады, которые всегда заканчивались их общим смехом. Кизаши Харуно был и остаётся одним из самых близких её людей. И он единственный, кто поддержал её решение уйти за Саске в неизвестность. Рассказывая об этом родителям, она не спрашивала разрешения, она ставила перед фактом, но уйти, не сказав, Сакура не могла, слишком уважала. И папа понял это. Мама кричала, бранилась, нападала, говорила о её — Сакуры — глупости и наивности, материла Учиха на чём свет стоит, обвиняла во всех смертных грехах, смешивала с дерьмом, говорила, что такой, как он, ей не пара и она ещё наплачется. А на середине тирады отец, до этого молча разглядывающий дочь, встал и, положив руку на плечо жене, спросил: «Уверена?», и, дождавшись её кивка, потрепал по голове, совсем как в детстве, и, улыбнувшись, сказал: «Тогда удачи, милая. Будь счастлива». И за это Сакура благодарна ему до сих пор. Нет, не за разрешение, которого и не просила. За веру. В неё, в её поступки, совесть и решения. И потому, сколько бы ни спрашивали, ответ на тот глупый вопрос всегда будет один и тот же. Она любит своих родителей одинаково. И в этом нет ни слова лжи. Но это не мешает ей быть папиной дочкой.