Вишневый сад

~Девочка из-за грани~ Всё началось с красных кроссовок. Хотя нет, с них всё началось для другого мальчика, из другой стаи и с другим запахом, того, старого Дома. О прошлом выпуске, выпуске известного художника Эрика Циммермана, слагают легенды, песни, и поэмы ему поют. Для неё всё началось с розовых волос. С тюбика краски, пахнущего Наружностью. И с прожжённых перекисью угольно-чёрных волос. Она урождённая Ведьма, прозванная таковой за зелёные стёклышки глаз и волосы, глянцевой мантией кутающие хозяйку. Говорили, что она умела привораживать, иначе как объяснить радушный приём в мальчишечьих комнатах? Шептали о густых зельях и элексирах вечного счастья, в закупоренных стеклянных баночках, что она хранила под кроватью. Она умела варить привязанность и разливала по флаконам чистейший триумф. Её глаза – крысы, что шастают по трубам, полам и потолкам. Её уши – стены, что впитывают в себя чьи-то голоса, смех и служат пристанищем для чьего-то карандаша или фломастера. Она умела говорить с котами, единственными своими друзьями, видеть в их глазах глубину мира и слышать слова, зарываясь пальцами в комковатую шерсть. Говорили, она умела вытаскивать из собеседника слова, препарировать его нутро, лезть под кожу и определять состав крови, всего заглядывая тому в глаза. Умела делать голос мёдом, обманывать, завораживать. Превращать ложь в истину и наоборот. Она разбирала людей на составные части, собирала, как мозайку, меняя узоры как вздумается. Но то, что говорили не было правдой. Было правдой-неправдой, потому что разве приворот – красивая улыбка и глубокий взгляд? Разве чувствовать стены и уметь слушать голоса в коридорах – это волшебство? Для этого выпуска – да. Ящик попортил их. Выжрал их мозг, спалил своим свечением дотла, а вместе с мозгом выжег их нюх. Совсем, на корню, как не было, так и нет. Старые же были сильней. Те, над чьей головой сомкнулся Лес, были другие. Они были настороженней, умней, с наивной верой во что-то, о чём в Доме никто не говорит и не пишет на стенах. Они были чистые, непорченные. Их взгляд был ясен, а нюх – чист, они чуяли чудеса за километр, потому что верили в них. Видели сказку в обычных вещах, умели смотреть на мир под другим углом. В их, старом, воздухе звенело волшебство. Волшебство страшное, звенящее тишиной. Оно пробирало кости и мурашки звало по спине. Но всё равно это было волшебство. Новый выпуск потерял это. Потерял Дом в самом себе. Они – Неразумные. Потерянные игрушки в руках эфемерного божества, что скорее не божество, а сам Сатана. И старые это понимали. Разница между теми и этими настолько велика, что линейкой её не измеришь. Ящик забрал у них личное мнение, навязав вместо него пустой текст. Он приучил их к страху. Неподдельному страху не Наружних стен, а стен Внутренних, тех, что ставил Дом. Они кроют его дерзостью, наглостью и длинными языками, поставив барикады из кожаных курток. Они распускают слухи, ходят группками и красят чёлки в кислотные цвета. Они – Логи, кроме Логов всё вымерло, хотя и эти лишь жалкая пародия на настоящих Бандерлогов. Настоящие давно канули в лету. У этих пережитком прошлого сплетнячьи губы, подкованные грубые сапоги и бряцкающий металл на одежде. Их защитные маски – это отборный яд на языках, губной пирсинг и разномастная чёрная кожа, в которую они кутают худенькие прыщавые тела. Они не любят ведьм. Они не любят того, чего не понимают. Они этого боятся, потому что «смотрите, опять она стоит, стены щупает, чудачка». И «с ней лучше не связываться, потомственная ведьма, сестра той, старой. Настоящей». Кличка и внешность, мантия волос и одежда. Она не первая ведьма в этом роду. Она ведьма сквозь два выпуска, которую испортило время. Чары в её венах прокисли, как молоко. От таких мыслей хочется улыбнуться. Никакая она не ведьма. Она не хочет быть вечно под клеймом той, что так яро прочат ей в сёстры, Ведьмы настоящей, не испорченной временем и чужим мнением. Она всего лишь Проводница для Неразумных, и они должны ей доверять. Поэтому она стоит в старой ванне девчачьего крыла и отвинчивает крышку с тюбика краски. Душная комната, наполняется запахом амиака, он жжёт ей ноздри. Она цепляет на руки целофановые пакеты и втирает в волосы выдавленную на них краску. Перчатками в этом богом забытом месте не балуют. Как и горячей водой. Как и феном. Ледяная вода уносит в раковину излишки краски и, кажется, продирает голову до самой черепушки. Она заматывает голову полотенцем и, прислонившись к склизкому кафелю, съезжает на пол. На улице апрельские сумерки, мягкие и тёмные. В форточку задувает пахучим ветром. Ночевать она будет здесь же, в окружений плесневелого кафеля и сырого пола. И не только потому что комната в девчачьем крыле кажется гадюшником, а соседка Балерина душит спектром розового и обилием блёсток. Нет. Она уже даже привыкла. Она дитя этого места, должна присматривать за Неразумными, когда те прыгают не туда. Да, они не перевелись. Изнанка не пуста, в ней никогда не бывает безлюдно. Вот только Ходоков с каждым годом становится всё меньше. Она ложится в пустую ванную с потрескавшейся эмалью и закрывает глаза. Результат под полотенцем она увидит первая. В противном исходе Дом ждёт ещё один Сфинкс. В темноте век проступает лиственный узор. Он всё ближе, если прислушаться, можно услышать шелест ветвей, их тихую беседу. В воздухе тянет травой. Лес рядом, протяни руку, и почувствуешь морщинистую кору старых-престарых деревьев. Но сегодня она гонит Лес прочь. Сегодня она хочет видеть обычные цветные сны. И, отгоняя его, она вконец погружается в сон. *** Утром из зеркала на неё смотрит девочка с жвачными волосами. Она какая-то по-детски наивная, но глаза стирают эту иллюзию. Посмотрев на неё понятно, что всё детство волос – мираж. Образ, какой хочет навязать хозяйка. Ей нравится потрескавшееся отражение в зеркале, она заправляет подрезаные волосы за уши и улыбается ему. Новый образ изменит их отношение к ней. Будто бы он сможет, но ей отчаянно хочется верить, что да. Что розовые волосы помогут выбраться из тени, что перестанут делать её изгоем и подражательницей, приучат к доверию Неразумных, которых так безжалостно свалил ей на плечи Дом. Она их Проводник сквозь миры, но они бегут от неё, до блеска голых пят. Но волосы. Волосы смогут её вернуть. Она открывает дверь в свою комнату и удивительно вписывается в розовый рай стен, полов и потолков. И почему-то это место кажется гадюшником чуть меньше. Соседка в розовой пачке-колокольчике поворачивает голову на звук открываемой двери и замирает. Сейчас ей больше подходит кличка Лупоглазка. Кристально-голубые глаза вываливаются из век и чуть не катятся по полу. Она раскрыла рот в немом «О» и так и застыла, с открытой баночкой лака для ногтей в руках. Кап. Ярко-алая капля падает на ворсовой ковёр. Кап. Ещё одна. Но Балерина, кажется, не замечает, жадно водит по её лицу взглядом, мысленно ощупывая каждый миллиметр руками-невидимками. Она встаёт со своего душно-розового насеста и, оставляя за собой блестящую пыльцу, подходит к ней. Сглатывает и нехотя просит пощупать её волосы – нехотя, потому что стыдно, но любопытство выше неё. Девушка кивает. Балерина аккуратно проходится пальцами по волосам, как будто хочет прочесать их. Следит за своей рукой, как завороженная. Ей нравится. Она несмело, но тепло улыбается и протягивает розовласой узкую ладошку, будто она новый человек, с которым нужно познакомиться. Девушка удивлённо протягивает свою, ожидая, что соседка предпримет дальше. – Привет. Меня зовут Балерина, я твоя соседка, а ты с сегодняшнего дня Сакура. Приятно познакомиться, Сакура. И улыбается, пожимая Сакуре руку. – Мне тоже. И впервые это не ложь. Остаток вечера они молчат. Но молчание другое, не такое, как раньше в их комнате. Оно тёплое, густое и приятно звенит в ушах. Сакуре нравится его слушать. Балерине тоже. Это молчание двух людей, которые наконец сбросили что-то тяжёлое с плеч и позвоночника. Оно дружеское. С обещанием чего-то большего в будущем. Сакура думает, что крёстная Балерина – это не так уж плохо. Балерина думает, что ей нравится быть крёстной этой девочки. Кажется, сегодня знаменательный день. День, когда ей впервые доверилась Неразумная. ~За гранью этого мира~ В этом странном месте, в котором вокруг одни деревья и шаткие домишки местных жителей, есть табор. Они не цыгане, вообще даже не родственники. Они разномастные люди, длинно и коротко стриженные, яркие и серые, красивые и нет, дети и взрослые. Среди них нет объединяющих частей, но всем известно, что они в одной связке. Они качуют от одного места к другому, ставят палатки, разводят костры на привалах и поют. Хотя поёт только одна, остальные лишь тихо подпевают, стесняясь грубых голосов. Красивая девушка, с волосами до земли, что были прекрасней лепестков дикой вишни, чудным голосом и милой улыбкой. Невесомо и незримо, но виделось, что она здесь главная. Старейшина среди Неразумных людей. Именно она решала где устроить привал, разжигала костры, ставила детям палатки, готовила кушать и пела. Много пела, красиво и чисто, так что её хотелось слушать. С рассветом она решала, куда отправиться дальше. За месяцы скитания по всему миру её маленькая семья редела с каждым привалом. Её дети становились умней, засыпали на открытых полянах и растворялись в ночи, оставляя за собой лишь кустики малиновых ягод. Лес забирал своих детей домой. Одного за другим, забирал их у Нимфы и возвращал на законное место. За два месяца от её табора не осталось ничего. Только малиновые кустики, словно флажки, отмечали путь, по которому они шли. Она осталась одна и со слезами на глазах принялась молить Лес забрать и её. Но он был тих, отвергал её зов, потому что у неё есть предназначение. Быть вечной Проводницей между двумя мирами, умирать и воскресать, в чужих телах и обличьях, но на каком бы то ни было круге, становиться одним и тем же. Проводницей. А когда не останется никого, кто мог бы уйти, тихо раствориться во тьме, став частью Леса и Его деревьев. Потому что это её предназначение в игре этого алчного божества. Она закрывает глаза и погружается в сон. А открывает их маленькая девочка с волосами цвета лепестков дикой вишни.