В увядшей памяти нарциссов.

17/5/2009

— Мы всегда будем вместе? — Торрес скромно улыбается, сжимая румяную ладонь в своих бледных пальцах. — Всегда, — Марк улыбается ему в ответ, оглаживая тонкие пальчики мягкими подушечками.       Цезарь молчит, ему нечего ответить. Он счастлив. Впервые в жизни он может назвать себя счастливым человеком. Его щёки красны, его сердце резво, а чёрные глаза горят ярким-ярким блеском. Он счастлив, потому что смог. Добился того, о чём так мечтал. Всего три слова, а сколько счастья они подарили ему. Тело дрожит, грудная клетка нервно колеблется. Вздрагивающие губы немного поджимает, волнительно наблюдая за приближающимися к ним чужими устами. Горячее дыхание обжигает лицо, заставляя ком застрять в горле, а сердечко забиться ещё быстрее.

***

      Торрес молчит, пристально прожигая недоумевающим взглядом стоящего напротив Маршалла. — Покончил собой? — Мне очень жаль, — Джона шумно глотает, потупив взгляд в собственные ноги. — Ты врёшь… — Цезарь сжимает руки в кулаки, не в силах признать данный факт, брови хмурит в попытке казаться недовольнее. Однако сам же дрожит, показывая всю свою неуверенность в родных же опасениях. — Я бы не стал шутить на такие темы. Я уже давно не ребёнок, Цезарь, — внезапно грубеет тот, поднимая сердитый зрак на юношу. Он понимает, что психически Торрес ещё ребёнок, но это не значит, что он даст ему поблажек. Нужно раскрыть ему правду.       Торрес сохраняет гнетущую тишину некоторое время, переваривая в голове всю полученную информацию. Как это? Он же только недавно видел Хитклиффа, живого и здорового, что за бред? — Кажется, я схожу с ума… — Цезарь положил ладонь на забинтованную голову, устало отводя взгляд. Лицо Маршалла тотчас же смягчается. — Ты… Тебя что-то беспокоит? — Нет. Нет… Всё в порядке, — Торрес покосился в сторону выхода из палаты, где со спокойной улыбкой стоял преспокойный Марк.

***

16/5/2009

Мама снова топит горе в бутылке жгучего алкоголя. Она снова плачет и думает о том, как жизнь её подставила. Почему же ты кричишь? Я лишь хочу тебе помочь и подарить любовь, которой этот мир лишил тебя, прошу, не нужно бить меня, я был хорошим мальчиком. Нет, не говори этого, пожалуйста, мне очень больно, когда ты говоришь, что ненавидишь меня. Мамы должны любить своих детей. Так почему же ты не любишь меня?

      Машина пронеслась на всей скорости мимо пекарни, забрызгивая прохожих. Слышится громкий мат и параллельный смех. Люди смеются со своей же глупости, подумаешь, испачкались? Ливень идёт уже третий час, никому нет дела до этой холодной воды. Они веселятся, прыгают по лужам, пробегают мимо пекарни один за другим.       Цезарь молчаливо сидел на земле в узком проходе между пекарней и каким-то зданием, приобнимая дрожащие от холода колени. Он просто наблюдал за мелькающими силуэтами, которым не было до юноши абсолютно никакого дела. Одна щека горела алым цветом от полученной час назад пощёчины, одежда полностью промокла. Дождь укрывал плечи ледяным холодом, заставляя внутри всё дрожать от низкой температуры. С растрёпанных тёмных волос змейками стелились водные дорожки. Замёрзший, греющийся о кирпичную стену тёплой пекарни плечом, пустой и совершенно никому не нужный, брошенный под дождь котёнок. Ему не грустно, он не злится, он даже ни о чём не думает. Хотя… Нет, всё-таки, есть одна мысль, что не давала покоя бедолаге. Мысль о желании оказаться в любимых объятиях. Ощутить всё тепло ладоней, о которых он давно мечтал. Услышать самые приятные слова, бережно ласкающие уши нежным шёпотом, что пробирался в густые пустоты сознания, согревая одинокое и такое разбитое детское сердце. Мысль о желании оказаться любимым хоть кем-то, хоть на минуточку или даже секунду. Узнать, что же такое «любовь» на самом деле.       На побелевших щеках задрожат чистые слёзы, но их тут же сломит душный ливень, сливая их в одно целое с небесной водой. За что мир так ненавидит этого невинного ребёнка? Что же такого он натворил, в чём провинился? Что нужно сделать, чтобы мамочка снова начала улыбаться и перестала пить так много алкоголя за день, употреблять сигареты и прочие плохие вещи, о которых Торрес даже и не знает. Что нужно сделать, чтобы хоть в один день она устало ввалилась бы в комнату сына с пустыми руками, без разбитых бутылок и криков из покусанных уст, кинулась бы на него, но не чтобы ударить, а чтобы крепко-крепко обнять, прижать родного к своему больному сердцу и попросить искреннего прощения за все скандалы, ссоры, избиения, просто за то, что она искала своим проблемам оправдание в виде собственного чада. Что нужно сделать, чтобы она полюбила его? — Цезарь… — вдруг зовёт тихий голос сверху. Нависла широкая тень зонта, и дождь над юношей затих. Торрес медленно поднял пустынный взгляд кромешных очей на Хитклиффа, что обеспокоенно и сочувственно вглядывался в измученное лицо парня в тени переулка. Юноша слегка раскрыл веки при виде Марка, словно к нему с небес, вместе с дождём, спустился самый светлый ангел, пришедший забрать его с этой земли в лучшие земли. — Ты давно здесь? — Час, — заторможенно хрипит Цезарь, прижимаясь плечом к стене сильнее. — Ты весь мокрый, — заметил Хитклифф, присаживаясь на землю рядом с Торресом, всё ещё держа зонт над ними двумя. — Опять что-то с мамой? — Как и всегда… — он отвёл взгляд от Марка, немного отворачивая голову. Нельзя показать ему своих слёз, их больше не смоет дождь. С приходом Хитклиффа всегда кружится голова. Мысли начинают путаться, а слова не вяжутся. В голове крутится только вдохновлённое: «Господи, он так близко». Цезарь влюблён, и он признался в этом самому себе ещё давно, когда при виде девушек рядом с Марком сердце начинало болезненно ныть.       Марк не знал, что ответить Торресу, банальной поддержки будет недостаточно, либо наоборот — глупо. Хитклифф знает о том, как живёт Цезарь, откуда у него столько синяков на теле и почему у него такие мешки под вечно опухшими глазами. Но он не всегда знает, как помочь ему в такие моменты. А потому он лишь отворачивается, разглядывая узор на асфальте, но зонта не опускает, бережно немного наклоняя его в сторону Торреса, отдавая ему бóльшую часть укрытия. Они так и будут хранить молчание, и оно будет вполне комфортным, а звук ливня только дополнит этот комфорт. Им не нужно ничего говорить друг другу. Им и так всё ясно и без слов. Практически.       Хитклифф мельком косится на Цезаря, вглядываясь в его профиль; аккуратный носик, тонкие губы, длинные ресницы, слипшиеся от влаги, тусклый и совершенно безэмоциональный взгляд, смотрящий куда-то вдаль, сквозь толпы радостных людей под чёрными зонтами. Такими же чёрными, как его глаза, словно матовые бусинки. Марк слегка опускает бровки домиком в сопереживающей нотке, в конце концов, потупляя взгляд на асфальт.       Торрес мельком косится на Марка, вглядываясь в его профиль; широкий нос, пухлые губы, сухие и немного поддрагивающие ресницы, растерянный и нервный взгляд, устремленный на расписной узор под ногами. Такой же сложный и глубокий, как его глаза. Цезарь неуверенно сглатывает, боязливо опуская виноватый взор на свои ладони, что прятались в рукавах. — Цезарь, — отвлекает от мыслей Хитклифф, что поднял зрак на проезжающие машины и пробегающих людей. Торрес вынужден взглянуть в его сторону вновь, встречаясь взглядом с любимыми очертаниями мягкого личика. — Я… Извини, я совершенно не умею подбирать слов и понятия не имею, что именно нужно сейчас сказать тебе, но… — Марк повернул голову в сторону Торреса. — Я правда беспокоюсь за тебя. И мне бы очень хотелось помочь тебе и, там, не знаю, вытащить тебя из всего этого? Извини, — его голос заметно заикается, давая понять, что он нервничает. Цезарь видит это, он знает все повадки Хитклиффа наизусть. Неужто он настолько переживает? Как же становится тепло на душе от этой мысли. — И я бы хотел тебе сказать кое что… — он тут же отворачивается. — Помнишь, когда-то давно ты говорил, что… Ну… Как бы сказать… — Пожалуйста, не томи, — Торрес отводит взор в сторону, утыкаясь щекой в холодный кирпич стены. — Ты был неравнодушен ко мне, — Цезарь замер. — И… — Марк неуверенно поёжился. — Я тогда посмеялся над тобой. Мне жаль за это. Я повёл себя неправильно и плохо, мягко говоря. Ты простишь меня? — Конечно, — незаметно сглатывает тот, уставившись в одну точку. — Что было — то прошло. — Точно? Ну просто, мало ли ты до сих пор держишь обиду за это, мне стоило извиниться раньше, я знаю. И прости, что говорю это в такое неподходящее время. Ещё момент… — Хитклифф поднял взгляд на личико Торреса. — Ты до сих пор это чувствуешь? — Я не знаю, — спокойно отвечает старший, никак не реагируя мимикой на его слова. Нельзя выдать волнение и резкое смущение. — Я ничего не понимаю, даже себя. — В таком случае, полагаю, что до сих пор. — Для чего это всё? — устало вздыхает Торрес, медленно бросая томный зрак на младшего. — Что ты этим хочешь мне сказать? Ты правильно приметил, что не умеешь подбирать слова в нужный момент. — Да, но… — Хватит издеваться надо мной, прошу. У меня и без этого всего проблем по горло… — он закрывает глаза, намереваясь отвернуться, однако Марк ему не даёт, прикладывая холодные пальцы к багровой щеке.       Торрес поднимает веки вновь, замечая немного опустившийся зонт. Марк молчаливо наблюдал за бегающими глазками Цезаря, постепенно начиная приближаться к нему ближе. Тот замер, немного прижавшись затылком к стене и удивлённо раскрыв очи, пристально следя за приближающимся Хитклиффом. Он остановился в милиметре от чужих губ, неуверенно размышляя, стоит ли ему продолжать движение. Со стороны старшего почувствовалось горячее волнительное дыхание на пухлых губах Марка, побуждающее Хитклиффа к ещё большим действиям. Даже если оно и к худшему — пускай.       Мягкие губы нежно накрыли уста Цезаря, заставив того затаить дыхание и замереть в одном мгновении. Марк опустил зонт ещё ниже, закрывая их двоих от посторонних глаз. Томительный поцелуй постепенно становился несколько жадным, Торрес жмурится, ощущая некое давление со стороны второго. Хитклифф слегка прикусывает чужую нижнюю губу, размеренно дышит и вновь прижимается к желанному. Цезарь не открывает глаз и не берёт инициативу, вжимаясь в стену и всё ещё пребывая в немом шоке от происходящего. Грудная клетка заметно дрожит, внутри всё будто перевернулась. Голова уже не забита проблемами, эта ситуация такая странная. Он вовсе перестал соображать, сосредотачиваясь лишь на взаимности Марка и его искренних чувствах, от которых в животе приятно щекотало. Но Цезарь может чётко понять лишь одно.       Он счастлив.