Крайность

«Спустя годы исследований и опытов, мы можем утверждать, что гомосексуализм – это психическое заболевание, которое подвластно лечению и избавлению». (Заявление профессора А.М. Коробина. Конференция по программе гомосексуализма. Министерство здравоохранения Российской Федерации)

СТАСЯ

Мне вручают мешок с одеждой. И я топаю к выходу. - Удачи тебе, Настя, - дружелюбно кидает вслед медсестра Аня. Не люблю, когда меня зовут этим именем, но Аня всегда была добра ко мне, поэтому я благодарю ее, не оборачиваясь. Выхожу из психушки. В глаза ударяет яркий солнечный свет. Вспоминаю, что сейчас июнь – самый разгар тепла. Москва пылает жаром. Плавится асфальт. Мгновенно лоб покрывается потом. Стягиваю кофту, прячу в мешок, остаюсь в одной футболке. И иду прочь. Подальше от этого места. Мне некуда идти, но я счастлива, что я на свободе. Психушка – это та же тюрьма. И меня, наконец, освободили. Ближайший ларек. Покупаю пачку дешевых сигарет и зажигалку. Затягиваюсь тут же, не отходя от окошка. - Здесь не курят, милочка, - вставляет свою лепту продавщица. Показываю ее средний палец и иду к автобусной остановке. Жду автобус, кажется, вечность. Но ведь и я никуда не тороплюсь. Мать с ребенком на руках поглядывает настороженно. Что меня выдает? Мешок с эмблемой психбольницы? Или слишком короткие для женщины волосы? Или мужские спортивные шорты, которые сейчас на мне? Или все сразу? Я дала себе обещание больше не попадать в передряги. Одна оплошность – и меня снова упекут в психушку. Или даже в тюрьму, если раскроется, что я лечилась дважды за последние пять лет. Безрезультатно. Они наивно верят, что могут это вылечить. Но они ошибаются. Я никогда не стану той, которой, по их мнению, должна быть. Я никогда не буду любить мужчин. Я никогда не стану чьей-то женой по собственной воле. Я всегда буду лесбиянкой. Что бы они со мной ни делали. *** Автобус забит потными телами. Меня толкают вглубь, и я оказываюсь зажатой между толстой бабищей и тощим пареньком в наушниках. Всех возмущает мой набитый мешок, который некуда деть. - Можете поставить его мне на колени, - внезапно предлагает сидящая девчонка лет двенадцати, над которой я вынуждена склоняться. Не перевелись еще добрые люди в этом сраном городе. Я плюхаю свой мешок ей на колени. Она сверху устраивает планшет. Наблюдаю за тем, как она тычет по экрану замусоленным пальцем, оставляя на нем жирные пятна. У меня даже мобильника нет. Я его выбросила перед тем, как меня загребли в психушку, предварительно разбив об асфальт. Если бы я его оставила, то они бы влезли в контакты. А этого нельзя было никак допустить. «Радужные друг друга не сдают» - главное правило гомосексуалов. - Могу включить какой-нибудь видос, - предлагает девчонка, заметив, что я пялюсь в экран ее планшета. Я отказываюсь, так как мне скоро выходить. Волосы прилипли к щекам. Ненавижу эти пакли, которые я вынуждена отращивать, чтобы не отличаться от натуралов. Именно из-за короткой стрижки я попалась в первый раз. Выхожу на Луговой и снова закуриваю сигу. Иду по знакомому кварталу, огибая наполненные мусором баки, и детские площадки, забитые детьми. На крыльце восьмого подъезда двадцать пятого дома сидят две старушки. Провожают меня типичными для старушек осуждающими взглядами. В подъезде грязно и воняет кошачьим ссаньем. Поднимаюсь на третий этаж и звоню в знакомую обшарпанную дверь. Открывают не сразу. На пороге стоит сурового вида небритый тип в растянутой майке. - Чего тебе? - Анфиса дома? - Ща, - хлопает дверью перед моим носом. Спустя минуту, на пороге появляется Анфиска. При виде меня, ее глаза расширяются. Она выскакивает в подъезд, прикрывая за собой дверь. - Ты откуда, блин, взялась? – грубовато шепчет она мне. На ней фартук, заляпанный томатной пастой. В волосах застряла макаронина. - Из психушки, - я растеряна. Не ожидала такого безрадостного приема. Я знаю Анфису всю свою жизнь. Мы вместе росли, вместе боролись с дурацкой системой, с гомофобами-родителями. Она была первой девушкой, с которой я поцеловалась. Нам было любопытно, только и всего. Мне было тогда десять лет, а ей тринадцать. - Зачем ты пришла сюда? – Анфиска, подперев задницей дверь квартиры, достает из кармана фартука сигарету и закуривает. - Ты мне не рада? - Послушай, Стась, - затягивается и выпускает дым в закопченный потолок. – У меня новая жизнь. - С этим вонючим членом? – намекаю я на типа, открывшего мне дверь. - Не смей так говорить. - С каких пор тебе нравятся члены? – не успокаиваюсь я. - Они мне не нравятся… - Тогда почему ты живешь с ним? Кто он такой? - Мой муж. У меня отвисает челюсть. - Я не могу оставаться собой, - вздыхает Анфиса. – Пойми. После того, как тебя снова поймали и упекли в психушку, я решила покончить со всем этим. Я устала бороться. - Ты живешь чужой жизнью, Фис! А как же наша клятва – никогда не нагибаться раком перед этой сраной системой? – я в ярости. Меня предал самый близкий человек в мире. На глаза наворачиваются слезы. Недолго думая, я залепляю Анфисе пощечину. Смачную такую, со всего размаху. Она ахает и хватается за щеку. - Трусливая сука, - плюю я ей в лицо. И бегу вниз по лестнице. *** Кошка жалобно мяукает и трется о мою ногу. - Мне нечего тебе дать, прости, - говорю я ей. Она продолжает выть, обнюхивая мой мешок. Качеля тихонько поскрипывает. Я едва уместила на ней свой, казалось бы, тощий зад. Эти качели явно предназначены для задниц поменьше. Размышляю о том, куда мне податься. Возможно, я неплохо проведу ночь на этой детской площадке. Могу устроить ночлежку прямо в домике наверху. А раздолбанная крыша придаст романтичность звездному небу, которого, увы, нет в Москве. - Голубева? – обрывает мои скудные размышления знакомый голос. Поднимаю глаза. Ко мне приближается мой бывший одноклассник. Кажется, его имя Сергей, а фамилия Михайлов или Михеев. Не совсем уверена. Я не особо дружила с одноклассниками. Всегда была в стороне. - Ходят слухи, что ты в дурке, - он подходит ближе и садится на корточки рядом с качелями. - О, слухи? Обо мне? Да я, оказывается, популярная личность. - У нас слишком тухлый район. Ты же знаешь. Любая новость обсуждается, - пожимает он плечами. - И что говорят люди? - Что тебя поймали, заподозрив в голубятине. - Это довольно устаревшая новость. Меня уже вылечили. И выпустили. - Что планируешь делать дальше? - Жить. Он больше не расспрашивает меня. Просто сидит и крутит в руке зажигалку. Потом выдает: - У нас туса намечается. Придут все наши. - Встреча выпускников? - Типа того. Только на хате, без пафоса и без училок. Приходи. - У меня нет денег. - Они и не нужны. Бухло халявное. Димон подсуетился. У него там связи. Заодно отметим твое выздоровление. *** Я пошла на эту тусу. У меня просто нет другого выбора. Либо небо без звезд, либо чья-то квартира. Я выбрала второй вариант. К тому же дико хотелось жрать. Как только мы с Сергеем вошла в квартиру нашего одноклассника Чмыря, помню только кликуху, и мне дали поручение приготовить закуски. Холодильник завален едой. Я не смогла отказать себе в удовольствии и не полакомиться борщом, который был заботливо приготовлен матерью Чмыря. Вкуснотища. Я отвыкла от нормальной пищи. В психушке кормят одной овсянкой на воде или капустой три раза в день. К одиннадцати подвалил народ. Знакомые лица смешались с незнакомыми. Кто-то притащил друга или подругу, мужа или жену. Дружелюбно поболтав со всеми, я по-тихому свалила на кухню и устроилась уютненько с пивом в одной руке, с сигаретой – в другой на подоконнике. Ко мне пришла кошка Чмыря. Да, кошки меня любят. В отличие от людей. Через какое-то время в кухню вошли Алла, Оля и Маша. Видимо, на балконе им не курится, как остальным. - И как там в психушке? – начался допрос. - Хреново. - А как лечили от голубезны? - Лекарствами, терапией, гипнозом, - перечислила я только треть из того, что знала. - Помогло? - Ну, раз я здесь, значит, помогло. - Как-то не верится. Докажи, что ты больше не лесба. Переспи с кем-нибудь из парней. - Не буду я ничего доказывать. - Так и знала, что гомосятина не лечится. Если ты псих от рождения, то психом и сдохнешь, - бросает Оля. Они весело ржут и выходят из кухни. А я остаюсь наедине с кошкой Чмыря и своими мыслями. *** Кажется, я уснула прямо на подоконнике, уткнувшись носом в поджатые колени. Вздрагиваю, когда кто-то снова заходит на кухню и включает свет. - Черт, прости. Я думала, здесь никого нет, - извиняется блондиночка в розовом платье. Я отмахиваюсь от нее и кидаю голову обратно на колени. - Я могу налить себе воды? – почему-то спрашивает она меня. Снова приходится поднять голову. - Это не моя квартира. Но вряд ли Чмырь пожалеет тебе воды. Так что валяй. - Я тебе помешала. Не хотелось бы дальше шуметь, - пожимает она плечами, подходя к раковине, и набирает воды в стакан. Она пьет воду медленными глотками и смотрит на меня. - Меня зовут Арина. - Стася. - Ты одноклассница Чмыря? - Когда-то была. - И это ты из дурдома вышла сегодня? - Новость дня? Она снова пожимает плечами. В ее глазах я замечаю огонь. Такой огонь присущ, только если человеку интересен человек. Я неплохо разбираюсь в людях. Не зря же училась на психолога аж два года. - Чего тебе? – настораживает меня такой интерес. - Тебе есть, где ночевать? - Ну, надеюсь, меня отсюда не выгонят. - Все уже расходятся. Могу предложить поехать ко мне. - Ты лесба? – я удивлена. - Не похожа? - Нет, - обычно я всегда понимаю, но не в данном случае. Эта Арина такая женственная, типичная баба. Никогда бы не подумала, что она лесбиянка. - Значит, я удачно маскируюсь, и меня никто не вычислит. Хоть чему-то меня научило время, проведенное в дурдоме. - Ты тоже там лечилась? - Пять лет назад. Около шести месяцев. Я была послушной девочкой. И меня выпустили раньше, чем должны были. Знаешь, как в тюрьме, скосили срок за хорошее поведение, - Арина допивает воду, споласкивает стакан и убирает его в шкаф. – Ну так что, едем ко мне? Я, не раздумывая, соглашаюсь. Если бы я начала думать, взвешивать все за и против, вспоминать, что еще сегодня утром я была в психушке и мне читали инструкцию о том, что надо делать, если меня пытаются соблазнить гомосексуалисты, то я бы, возможно, отказала этой Арине ехать к ней. Но я решила рискнуть. *** Арина вызвала такси, так как слишком пьяна, чтобы вести машину. Ее серебристая лада осталась припаркованная возле дома Чмыря. - Завтра заберу. Предупреждаю, я временно живу с родителями. И они, наверняка, сейчас дома. Но у меня отдельная комната. С большой кроватью. - То есть, нельзя будет громко стонать? – уточняю я. Арина лишь подмигивает в ответ. Район неплохой, хоть и спальный. Квартира огромная. Отдельный коридор. Мы проходим в комнату Арины мимо спальни ее родителей, из которой доносятся звуки работающего телека. - Я пришла. И я не одна, - кричит им Арина. В ответ раздается равнодушный храп. - Пошли в ванную, - с ходу предлагает новая знакомая. Она закрывает за нами дверь и начинает раздеваться. Я подхватываю. На пол летит одежда, нижнее белье. Давно я не видела женское обнаженное тело. Я возбуждаюсь от вида розовых сосков и бритого лобка. Мы залезаем в душевую кабину и включаем воду. Целую Арину в пухлые губы, ухватываюсь за ее упругие ягодицы. Прижимаюсь к ней, наслаждаясь близостью разгоряченных тел. Вода заливает глаза. Арина намыливает мне голову, шею и грудь. Начинает щипать в правом глазе, но я не обращаю внимания. Намыливаю ей задницу, от чего та становится скользкой, и возбуждает меня еще сильней. Проникаю пальцами в ее влагалище. Как же шикарно трогать женщину – самое сексуальное существо на планете. Закидываю бедро Арины себе на талию. Трусь о ее клитор своим клитором и испытываю кайф. Я так давно не трахалась, что кончаю спустя пару минут. Вскоре кончает Арина. Мы заканчиваем мытье и вылезаем из кабинки. Идем в ее комнату и снова окунаемся в страсть. Кровать действительно огромная. Арина изгибается и негромко стонет подо мной. Я трахаю ее тремя пальцами: два в вагину, один в анал. Она часто повторяет шепотом: - Черт, черт, черт…сручий дьявол…черт возьми. Кончает. Меняем позицию. Арина вылизывает меня с такой яростью, что я не успеваю подсчитывать свои оргазмы. Кровать скрипит, и я начинаю очковать – вдруг проснутся родители за стенкой. - Блин, не ссы, - говорит мне Арина сквозь стон, - Господи Иисусе…господи боже… А она набожная оказалась. То черт, то дьявол, то господь. Меня это даже веселит. Я беспокоилась, что растеряла все свои навыки доводить баб до оргазмов. Оказывается, зря. *** Сплю как убитая. Арина будит меня где-то в половину восьмого утра. - Пора сваливать. Мама встает в восемь, нельзя, чтобы она тебя спалила. - Думаешь, нас не было слышно ночью? - Они уверены, что ко мне приходят мужчины. Им пофиг сколько их, кто они, но лишь бы это были не женщины. - Почему ты вообще живешь с ними? – интересуюсь я, пока одеваюсь. - Я бомжую из-за отсутствия работы, - вздыхает Арина. – У меня диплом экономиста, но толку от него нет. Как только работодатели узнают, что я лечилась в дурдоме, тут же отказывают мне в трудоустройстве. Всем абсолютно насрать как жить тем, у кого когда-то была склонность к гомосексуализму. Даже если есть положительные рекомендации из универа или того же дурдома. Никто не хочет брать к себе психа. - Мда, мне придется тоже попотеть, чтобы хоть куда-то устроиться. - А жить есть где? - Придумаю что-нибудь. - Запиши мой номер. Вдруг понадобится помощь. Предложить пожить у меня я не могу из-за предков, но если ночевка нужна, то всегда пожалуйста. Звони. - Как только нарою телефон. - О, могу отдать свой старый айфон. Все равно валяется без дела, - Арина капается в столе и находит мобильник, снимает с него обшарпанный чехол и протягивает мне. - Мой номер там вбит. Звони в любое время. Я благодарю ее. Мы вместе выходит из дома, и едем на автобусе до моего района. Арине нужно забрать машину, а мне походить по знакомым, может, кто возьмет к себе бездомную суку. Забежав к Чмырю за оставленным мешком с одеждой и распрощавшись с Ариной, я топаю к общаге, в которой живет моя тетка Вера. Она меня воспитала. Мне было семь, а Ваньке восемь, когда она взяла нас к себе. Подъезд грязнее и вонючее, чем Анфискин. В холле пьют пиво подростки. Восемь утра – почему бы и нет. У тети Веры три комнаты в секции на пятом этаже. Это настоящие хоромы, если учесть, что одна комната площадью десять квадратов, а тут большинство семей ютятся как раз в одной такой комнатушке. Одна комната была наша с Ванькой, вторая – тети Веры и ее дочки Лены, а третья была переоборудована под кухню. Мы неплохо жили. Нам даже не пришлось готовить на общей кухне. Единственное – мы разделяли душевую и санузел с соседями. Приходилось вставать в пять утра, чтобы первой попасть в душ или посидеть на унитазе. А еще я не любила вечный ор соседей. Такое чувство, что они не умолкают никогда. Но потом ты привыкаешь и засыпаешь под музыку, под песни, под ругань и крики, под стоны, под детский плач, под мяуканье котов, под лай собак и прочее. Восемь комнат. И в каждой по четыре-шесть человек. Я открываю дверь в секцию и снова оказываюсь в этом хаосе. Я не была здесь почти четыре года. *** Прохожу через кухню, в которой толпятся возле засранной плитки три мамаши. Толстожопые, как на подбор. Одна жарит яичницу, другая варит кашу, у третьей кипит чайник. Первую я узнаю. Ритка из сто двенадцатой комнаты. В очередной раз пузатая. Какой по счету? Кажется, пятый. Но мне пофиг. Нравится плодиться – на здоровье. Государству нужны рабочие руки. - О, Насть, привет. Давненько тебя не видно. Как дела? – не успеваю прошмыгнуть мимо нее. Пришлось остановиться. - Все хорошо. А у вас? - Не подохли и ладно. Ты вроде как в дурке должна быть. Или нет? - Выпустили, - всего только второй день, как я на свободе, но вопрос с одним и тем же ответом начинает меня выбешивать. - Ну, вылечили хоть? Ты больше не того? Не лесбуха? – две другие бабы зыркают на меня так, будто я прокаженная. Та, что стояла ближе ко мне, отходит к дальней стенке. - Вылечили, Рит, - думаю, разговор окончен. Иду по коридору к комнатам тети Веры. Дверь в кухонку приоткрыта. Лена и тетя Вера сидят за столом, пьют кофе с молоком и бутербродами. - Стаська! – радостно вылетает из-за стола Ленка и кидается мне на шею. - Явилась, никудышная, - хмыкает моя тетка. - Налью тебе кофе, - Лена начинает движуху, а я кидаю свой мешок в угол возле холодильника и сажусь за стол. - Почему не позвонила? Мы бы тебя встретили, - трещит Лена. На самом деле она хорошая деваха. Просто глупая. И наивная. Еще в школе пыталась покончить с собой из-за неразделенной любви. Кое-как откачали. Я вовремя пришла с гулянки и вызвала скорую. - Я не хотела вас напрягать. Да и вообще не планировала возвращаться сюда. Просто, Анфиска… - Да знаем, замуж вышла, - перебила меня тетка. – Нахрен ты ей сдалась теперь. Она колледж бросила и сразу под венец. - Ты учебу тоже бросишь? – грустно спрашивает Лена. - Меня уже отчислили. Психологом мне не стать. - Сама псих потому что. - Ну мам, она не псих. - Была б не психом, не лечили бы. Молча слушаю их словесную перепалку обо мне. Не встреваю. Пью кофе и жую бутерброд с колбасой. Нужно решать, что делать дальше. Искать работу, искать жилье. Не сидеть на шее у тети Веры. Жить. *** Узнаю, что Ваня недавно вернулся из армии, не сумев откосить, как раньше, и тоже временно живет с ними, пока не найдет работу. Голубевы такие Голубевы. Ваня спит в нашей комнате. Я бужу его, как будила всегда. Он пугается, когда видит меня. Откуда я взялась с утра пораньше. - Вань, ты работу ищешь? - Ищу. - И как успехи? - Никак. А у тебя? - Я только вышла вчера, ау. Сегодня начну искать. - Вышла, - он смеется. – Говоришь так, будто в тюрьме сидела. - Ты все равно не поймешь. - Вас, лесбиянок, хрен поймешь. - Ха-ха, как смешно. Ты ведь знаешь, что мы не можем сидеть на шее у тети Веры. Как только найдем работу, нужно съезжать. - Да знаю я. Думаешь мне в кайф жить здесь? Еще с тобой комнату делить придется. И так не развернуться, - возмущается Ванька. - Не ной. Я тут не задержусь, - успокаиваю его я. Я решаю даже не раскладывать свои вещи в шкафу. Просто перекладываю их в дорожную спортивную сумку и убираю под кровать. Мне тут не место. Детский плач за стеной уже бьет по ушам. Но я понимаю, что даже если найду работу и съеду, мне денег хватит только на такую же вонючую общагу. Были времена, когда мы с Анфисой снимали крошечную студию. Едва находили на нее деньги, подрабатывая после учебы в кофейне. И это, наверное, были лучшие два года моей жизни. Мы не были парой. Мы встречались с другими девушками. Но между нами была особая связь, которая тянулась с самого детского сада. Не могу поверить, что связь оборвалась, когда меня загребли в психушку. Анфиса выбрала другую жизнь, потому что струсила. Я всегда думала, что мы с ней похожи. Только вот, как оказалось, мы сильно отличаемся. Я никогда не сдамся. Я буду стараться вести себя как натуралка для общества, для знакомых, для государства, но никогда не предам саму себя. *** Мне нужно посещать тренинги для бывших гомосексуалов два раза в неделю. Это как клуб анонимных алкоголиков. Это как встречи больных раком или СПИДом. Эта хрень пришла к нам из запада. И у нас эту хрень проводят каждые вторники и пятницы в семь вечера в Центре досуга и кино. Не знаю, почему именно там. Может, будут показывать нам фильмец? Или играть с нами в настольные игры? В общем, я иду туда вовсе не на веселе. Я иду туда, потому что я вынуждена. Это есть в договоре с психушкой. Я буду ходить туда три долбанных месяца, а это двадцать четыре долбанных раза. Мы садимся в кружок. Нас одиннадцать человек. Шесть мужчин и четыре женщины. И один психолог – тучная женщина с кудряшками. Голос у нее, как у восьмилетнего ребенка. - Давайте с вами познакомимся. Меня зовут Надя. Мне тридцать лет. И я десять лет назад прошла курс лечения против гомосексуальной зависимости. А теперь вы должны поаплодировать. Вот так, - говорит она и сама начинает себе хлопать. Мы вяло подхватываем. Она разговаривает с нами, как с дебилами. У меня в голове мелькает мысль, что раз она психолог и проводит эти тренинги, значит, ее не считают психом и позволили ей работать по данной профессии. Может, и мне удастся вернуться в универ? - Теперь ты, - говорит Надя сидящей слева от нее рыжеволосой девушке. - Меня зовут Инесса. Мне девятнадцать, - она запинается. – Я лесбиянка. - Ты вылечилась, Инесса? – спрашивает ее Надя-психолог. Та кивает. – Это значит, что ты уже не лесбиянка, Инесса. Ты теперь полноценный член общества. - Можно подумать, голубые – не полноценные члены общества, - еле слышно бубнит себе под нос парнишка, сидящий рядом со мной. Я поднимаю одну бровь вверх и киваю ему в знак согласия. Он заливается краской. - Поаплодируем Инессе, - говорит Надя. Мы хлопаем. - Можно, теперь я скажу? – подскакивает на месте молодой мужчина в клетчатой рубашке с потными подмышками. И не дожидаясь ответа психолога, он выдает: - Мое имя – Павел. Сегодня мне исполнилось двадцать пять. - Поздравляем вас, Павел, - мы хлопаем. - Да. Спасибо. Благодарю. Я хотел сказать, что все свои двадцать пять лет я был геем. Мои родители были геями. Возможно, вы скажете, что я попал под их влияние. Так говорят все. Я к этому уже привык. Но мне было пять лет, когда их упекли в психушку. Я практически их не помню. Какое тут влияние? – он говорит так быстро, а лоб его все сильнее намокает. – Я хочу сказать, что геем не они меня сделали. Геем я стал по собственному желанию. Я прошел четыре курса лечения. И они не могут меня вылечить. Я счастлив этому. Им меня не изменить. Невозможно изменить ориентацию. Я люблю мужчин. И я совершенно не стыжусь этого. Пятого раза не будет, все это знают. Меня засунут в тюрьму. И пускай. Я не хочу притворяться как все вы, - он тычит в нас пальцем. – Я знаю, что вас, как и меня, не вылечили. Вы такие же геи и лесбиянки, какими были до психушки. Пускай меня сажают. Я до конца жизни буду оставаться геем. И я сдохну в этой тюрьме геем. Гордым и независимым. Спасибо. У меня все. Он садится на свое место, вытаскивает из кармана платок и протирает им свой блестящий лоб. Все молчат. Никто не хлопает, даже психолог Надя. Полноценный член общества Инесса тихонько хлюпает носом. Парень, сидящий рядом, покраснел, как сочный вареный рак. Остальные постыдно опустили глаза в пол. У одной лишь Нади взгляд метается по всему залу. Каждый из нас знает, что Павел прав. *** После тренинга я иду по запланированным местам, в которые требуются работники. Я нашла несколько объявлений в интернете и созвонилась насчет собеседований. В парикмахерском салоне «Юлия» на должность уборщицы мне отказали практически мгновенно. Менеджер критически осмотрела меня и вынесла вердикт, что я не подхожу им по внешности. - Своим видом ты будешь отпугивать клиентов. Они идут сюда, чтобы их сделали красивыми, модными, стильными, - бесцеремонно заявляет самодовольная стерва. – А тут такая уборщица. - Так сделайте и меня красивой, модной, стильной. В чем проблема? - Тебе придется месяц работать бесплатно, чтобы оплатить наши недешевые услуги, - хмыкает она. Я на мгновение заткнулась, а затем выдала: - Ну и пошли вы нахер тогда, - встала из-за стола и удалилась с гордо поднятым подбородком. Наверное, я выглядела нелепо. Особенно в этом платье, которое мне пришлось надеть, чтобы не быть пацанкой. Которое ни черта не спасло меня. Вторым местом была автомойка. Грозного вида мужик высказал мне, что я слишком дрищавая, чтобы браться за мойку автомобилей. Он ожидал гром-бабу, а пришла я – хилая малолетка. И даже когда я показала ему паспорт, где черным по белому указан мой год рождения, он не сбавил обороты. - Вот наберешь килограммов так дцать – приходи, - это были его последние слова. Я пощупала свой тощий зад. Куда мне там. Всегда жрала, как корова, а весила ниже среднего. В психушке еще больше похудела. Последнее место на сегодня – продуктовый магазинчик в моем районе. Хозяйка – моя бывшая училка по математике Шубина Нелли Васильевна. Ее уволили, когда я была в седьмом классе. Она была жесткой, била нас указкой и называла кретинами. Кто-то из детей проболтался родителям, и те пожаловались директору. Естественно, никакого суда не было. Ее просто попросили уйти по собственному желанию. Спустя год она открыла этот магазин. И до сих пор держится на плаву. Я сомневалась, когда шла сюда. И мои сомнения были не напрасны. - Ты думаешь, я возьму на работу лесбиянку? – возмущается она, узнав, что я недавно находилась на лечении в психушке. Я решила сказать ей это сразу, зная, что рано или поздно кто-нибудь все равно бы проболтался. Сюда ходит большинство моих знакомых. Невысокие цены на продукты, а главное – самое дешевое разливное пиво в округе. - Меня вылечили, - пытаюсь заверить ее я, хоть и уверена, что все напрасно. И затея была глупая. - Это точно? Мне не нужны проблемы с законом. Если решат, что я скрываю у себя гомосексуала… - У меня есть выписка из клиники. И отзыв, - я достаю из сумки бумаги и протягиваю ей. – И опыт работы с кассой имеется. Я два года работала в кофейне. А еще я посещаю психологические тренинги для бывших гомосексуалов. - А в церковь на службы ходишь? – Нелли Васильевна напяливает на нос очки и начинает пристально разглядывать выписку из психушки. - Этого мне не прописывали… Я пью лекарства и… - Я не доверяю нашей медицине. Необходимо духовное очищение. Я возьму тебя с одним условием – если ты будешь ходить в храм. *** Храм, так храм. Каждую субботу в двенадцать дня на службу. Если войдет в привычку, это даже будет какая-то личностная победа для меня. Я ведь никогда ничего не делала регулярно. Я не была сильна в утренних пробежках. Они быстро мне надоедали. Я выходила из дома на учебу всегда в разное время, так как просыпалась тоже в разное время. Я никогда ничего не соблюдала. В психушке я регулярно посещала свои процедуры и сеансы только потому, что: а) за мной приходила медсестра, б) вела меня, куда нужно, в) забирала меня и вела обратно в палату. А здесь навалились тренинги два раза в неделю, режим приема лекарств, который я уже не соблюдаю, теперь еще и походы в храм по субботам. Но и самое главное – работа в магазине. Нелли Васильева согласилась дать мне пробные две недели. Эдакая стажировка. К сожалению, к кассе она побоялась меня подпускать. Поэтому я буду фасовщицей и уборщицей в одном флаконе. Меня все устраивает. Зарплата официальная. Рабочий день с восьми до семи. Бесплатный обед, совсем как в кофейне. Правда, всего один выходной – в субботу, когда я два своих часа буду тратить на церковь. Но меня даже это устраивает. Все равно нет планов на лето. Главное для меня сейчас – это съехать от тетки. Жить в общаге – сущий ад. Я совершенно не высыпаюсь. Мне срочно нужно сваливать. *** «Запад – оттуда тянет дерьмом. Запад – оттуда к нам идет зло. Запад – это грязное место. Долой запад! Даешь отечество!» (Реклама в социальных сетях) Будильник на айфоне довольно мерзкий. Я откладываю его один раз, другой раз, на третий – встаю. В душ очередь из пяти человек. Издевательство. Там всего две кабинки. Приходится ждать и зависать в интернете, пока не подошла моя очередь. - Что означает откусанное яблоко? – спрашивает меня девчушка лет восьми, стоящая впереди с матерью, и тычет в мой мобильник. - Айфон – это такая марка телефонов. - Я не знаю такую марку. - Она очень старая, - объясняю я. - А еще она ненашинская, фашистская, - встревает мать девочки, неодобрительно смотрит и отодвигает от меня дочку. - Вовсе не фашистская, - бурчу я в ответ. Жду еще минут десять, смотрю на время. Опоздаю, если не начну собираться прямо сейчас. Очередь в душе не продвигается. Я сваливаю отсюда. В раковине на кухне умываюсь, чищу зубы, мою с мылом подмышки и грудь. Придется топать с грязной бошкой. До магазина идти минут десять. Я вынуждена бежать. Проклинаю себя за то, что откладывала будильник, поэтому не успела занять очередь в душе и помыться. Появляюсь на работе ровно в восемь. Нелли Васильевна протягивает мне ведро с тряпкой и моющее средство: - Твоя задача выдраить пол и туалет. Через час придет товар. К тому времени с уборкой должно быть покончено. Ты будешь мне нужна. Все предельно ясно. Перчаток мне не дали, швабры тоже нет. Приходится на карачках ползать по магазину, залезая под стеллажи и холодильники тряпкой. Придется дома просить перчатки и швабру у тети Веры. Надеюсь, она мне их не зажопит. В девять открывается магазин. Появляется продавщица – молодая девушка с длинной русой косой, в цветастом сарафане. Эдакая русская Марфа-красавица. Я чуть было не присвистнула. - Почему ты так смотришь на меня? – спрашивает она, замечая, что я поглядываю на нее через стеллажи. - Пытаюсь угадать, как тебя зовут. - Почему нельзя просто спросить? - Так неинтересно. - Есть какие-то догадки? - Алена. Мария. Ксения, - перечисляю я. - Ты очень далека от истины. Дина. - Дина? – меня это удивляет. - Да, всего лишь Дина. Не всегда имя подходит к внешности, правда? А тебя как зовут? - Стася. - Сокращенно от Анастасии? Почему не Настя? - Не люблю, когда меня называют Настя. Примитивно. - Хорошо, я буду звать тебя Стася.