Предавая себя

Чонгук открывает дверь в два поворота ключом и заходит в квартиру. Снимает офисный пиджак, в котором был со вчерашнего утра и аккуратно вешает в шкаф, развязывает галстук. Расстёгивает несколько пуговиц у рубашки и снимает через голову, комкая руками хлопковую ткань и кидает её на диван в гостиной. Идёт к шкафам с едой, успев проголодаться по пути домой. Открывает дверцу и удивляется – полки были заполнены продуктами, открывает холодильник и видит тоже самое. На столе записка: «Я купил продукты и поменял фильтры для воды, постирал одежду, не забудь снять с сушилки. Деньги лежат в прихожей около зеркала. Помой руки после улицы. Могу поспорить, что ты этого не сделал». Чонгук хохочет и идёт в ванную. Моет руки, споласкивает лицо и шею. Вытирая кожу, смотрит на себя в зеркало и замирает на какое-то мгновение – на короткий миг он ловит в себе больше черт старшего брата, чем своих. Тоска приходит мгновенно, спустя такое количество лет она так и не ослабила свою хватку. Чонгук идёт в спальню и берёт с прикроватной тумбы семейную фотографию, долго рассматривает лица родителей и брата, всё больше осознавая с каждой секундой, как сильно скучает по близким. Ловит себя на ужасной мысли – дорогие сердцу черты уже стираются из памяти. Чонгук стал забывать, как смеялся отец и совсем не помнил прикосновение материнских рук. «Сирота» – это слов придавливало к земле, перебивая и без того слабое дыхание юноши. Чонгук был сыт по горло сочувствием окружающих. Эти нелепые вздохи и предложения помощи, которая была не нужна. Он просто хотел, чтобы его семья была жива, о какой помощи вы говорите? Мин Юнги никогда не жалел о прошлом и принимал жизнь такой, какая она есть. Он извлекал из дальних дней уроки, а если они были бесполезным, то не уделял произошедшему никакого внимания. Юнги не стоял в стороне и не смотрел, как маленький ребёнок справляется со своей жизнью, он взял и надел на себя его кожу, полностью погрузился вместе с Чонгуком в горе, а затем помог ему выбраться на поверхность. Из двух сирот они превратились в семью. Чонгук ставит фотографию на тумбу и берёт другую. Юнги, как обычно, с непроницаемым выражением лица смотрит в объектив фотокамеры, лишь уголки его губ слегка приподняты. Чонгук улыбается широко и смотрит на хёна, прижимая к школьной форме букет с цветами. Всё дело было в том, что после того, как Мин появился в его жизни, он больше никогда не чувствовал себя одиноким. Старший готовил ему завтраки в школу, собирал портфель и гладил форму, баюкал после ночных кошмаров и никогда не давал усомниться в себе. Юнги всегда бескомпромиссно ставил Чонгука на первое место в своей жизни. Если и была причина, по которой младший не замкнулся в себе, то она заключалась только в Мин Юнги. Да, Чонгук забывал родителей, брата, память без сожалений стирала детские воспоминания парня, но то, что всегда была в памяти – это чувство защищённости и заботы, потому что Юнги всегда был на стороне Чонгука. Чонгук соврёт, если скажет, что не переживает за своего хёна. Они взрослели, Юнги весной исполнится тридцать, но он даже не пытался завести отношения. Чон знал, что был единственным человеком для Юнги. Хён жил для того, чтобы всегда быть рядом со своим младшим, оберегать и защищать его и помогать в быту. Что особенно грело сердце Чона, так это то, что будучи так сильно привязанным к своему младшему, Юнги не привязал Чонгука к себе. Чонгук всегда бежал за советом к хёну не потому, что того требовали правила, а потому что это было его желанием. Он забывал позвонить, мог проспать встречу или сделать что-то такое же бессовестное по отношению к Юнги, за что старший его никогда не корил. Мин научил младшего независимости даже от самого любимого и дорогого человека – от себя самого. Когда друзья спрашивали, кто такой Юнги, Чонгук терялся. Мин Юнги был отцом, матерью, братом, сестрой. Он был самым близким человеком, любое определение подходило к нему. Мина не была первой девушкой в жизни Чонгука, но она определённо была особенной. Она была чем-то похожа на Юнги: не расставляя никаких границ, она давала свободу передвижений в отношениях и вне их. Она была очень спокойной и верной, тянулась к Чонгуку навстречу и делала два шага вперёд, когда парень стоял на месте. Чонгук рассказал о ней сразу – не было ничего, что он мог бы утаить от старшего, но со знакомством временил. Наверное, боялся реакции? Юнги отнёсся как и всегда – с холодной настороженностью и терпимостью. Для хёна Мина имела вес только потому, что была девушкой Чонгука. Юнги всегда так обесценивал людей – они несли для него ценность только если имели значения для младшего. Такое отношение к другим всегда задевало Чонгука, ведь он людей очень любил. Познакомив их, Чонгук нервничал больше, чем могло показаться. Мина Юнги боялась, это было вполне очевидной реакцией, другой ожидать не следовало. Юнги, по всей видимости, отнёсся к ней с настороженностью – проверял, как сильно она дорога Чонгуку. Хотели эти двое или нет, но им придётся подружиться, иначе как они будут одной семьёй? *** Юнги думает, что если бы Чонгук узнал, что у него были девушки, то не поверил бы. Юнги никогда не предлагал отношения. Ночь, две, максимум три. Он никогда ничего не обещал и сразу давал понять – мы переспим, а затем я уйду из твоей жизни и больше никогда не вернусь. Мин никогда не предавал этому большого значения, это было просто возможностью развлечься, получить удовольствие. Бледная грудь Юнги тяжело вздымается, когда Мина проходит мимо, прижимая руки к животу, чтобы случайно не коснуться голого тела мужчины. Он смотрит на её губы и впервые ловит себя на желании по отношению к девушке, не связанному с удовлетворением внутреннего зверя – ему хочется поцеловать её, потому что близость с ней требовало его сердце. Мина быстро находит очки и возвращается к двери. – Я приношу искренние извинения, – прячет глаза, ужасно смущённая. – Доброй ночи Вам. Юнги закрывает дверь и смотрит на выпирающий бугор у обтягивающего бёдра полотенца. Он не знал, что делать со всем этим. Если он мог справиться с телом, то душа была ему не подвластна. Утром Юнги встаёт заранее раздражённый. Он знает, что встреча с матерью не принесёт ничего хорошего. Долго лежит в постели, оттягивая подъём, но в итоге стаскивает себя с кровати и идёт в душ. Заливает плиту, пока варит кофе, пачкается джемом во время завтрака. Нервничает. Мать до сих пор была единственным человеком, способным вывести его из равновесия. Долго выбирает в чём пойти и в итоге надевает бежевую рубашку и тёмно-зелёную кофту. Отглаживает брюки и тщательно чистит ботинки. Укладывает волосы, открывая бледный лоб. Накидывает пальто и шарф, берёт ключи от машины и идёт на парковку – оттягивать встречу больше было нельзя. Мать вернулась из Японии неделю назад, но до Сеула ехала нехотя – видимо, тоже не сильно желала увидеться со своим единственным ребёнком. В итоге она позвонила несколько дней назад и сказала, что с нетерпением ждёт их встречи. Можно подумать, Юнги ей поверил. Недружелюбный родовой дом семейства Мин (от которого остались только он и мать) находился за чертой города. Юнги поднимется по мраморным ступеням, ёжась от холода и открывает парадную дверь. Отсутствие нужды звонить в дверь было единственным, что выдавало в нём сына госпожи. Дворецкий помогает ему раздеться и провожает к матери. – Здравствуй, – она кладёт ладонь на щёку сына и улыбается, Юнги чувствует холод колец на её пальцах. – Замечательно выглядишь. Матери было хорошо за сорок. Она носила туфли на высокой шпильке, юбку-карандаш и приталенный пиджак. Юнги всегда помнил её именно такой. Черные короткие волосы были аккуратно собраны, в ушах блестели бриллианты серёг. – Как Ваше здоровье? – спрашивает Юнги больше из вежливости, чем из интереса и отпивает чай из изящной кружки, украшенной замысловатыми узорами. Наверное, в этом доме ценилось всё, кроме жизни самого Юнги. – Всё в порядке, – улыбается. – Я уезжаю через несколько дней. Спасибо, что нашёл время навестить меня. – Вы закончили все дела? – вновь вынужденный вопрос. – Моя помощь не требуется? – Нет. Я сообщу, если понадобится твоё вмешательство, – она смотрит колким взглядом, прощупывая настроение сына. – Как поживает твой мальчик? Юнги ставит кружку на блюдце и двигается на край стула. Выпускает колючки сразу, не давая ей возможности залезть дальше положенного – сердце Юнги было для неё недоступно. Она не имела права даже думать о нём, не то что спрашивать. – Я не собираюсь говорить об этом, – говорит с невероятной холодностью и твёрдостью. Юнги расставляет границы сразу. Мать это не сколько не задевает, она больше развлекается, издеваясь, чем действительно проявляет интерес к жизни сына. – Хорошо, – улыбается ещё раз и делает глоток чая. – Если что-то понадобится, то звони. Не знаю, когда буду в Корее в следующий раз. Не забывай иногда заглядывать в офис, а то они совсем расслабятся. Заместитель Ким справляется хорошо, но наследник – это другое. – Я езжу туда каждую неделю, Вы можете не волноваться на этот счёт, – встаёт и вновь позволяет ей коснуться своего лица. – Всего доброго. Женщина задерживает руку чуть больше обычного и разглядывает лицо сына. Юнги знает, что она гордится им. Гордится тем, как сильно изуродовала его своим безразличием. Но Юнги был идеальным сыном: учтивым, образованным, расчётливым и немного жестоким. Он был в точности как она, но с одной разницей: у Юнги был Чонгук, который помогал ему оставаться человеком. – Всего доброго, – женщина направляет взгляд куда-то мимо, давая понять, что он может быть свободен. Юнги садится за руль и включает громкую связь, разговаривая по пути. – Я могу подъехать сегодня, – говорит после приветствия. – Живая музыка была бы сегодня очень кстати, – слышит голос менеджера Ли и сбрасывает звонок. Добирается до ресторана очень быстро. Торопливо заходит внутрь, кланяясь персоналу по пути к фортепиано. Снимает свитер, чтобы не сковывал движения, расстёгивает верхние пуговицы и закатывает рукава рубашки. Пальцы бегут по клавишам, и Юнги растворяет всю тревогу в музыке. Старается выбросить из головы разговор с матерью, с горечью замечая, что их встречи до сих пор задевают его. Он оставляет всю её нелюбовь за пределами музыки, которая обволакивает его своей нежностью. Он вспоминает смех Чонгука и его доверительное «хён», вспоминает, каким счастливым вырос этот мальчик благодаря ему, и сердце вновь из камня превращается во что-то способное давать жизнь и любить. Ещё он вспоминает её. Мина появляется перед глазами так чётко, что мужчина ненадолго сбивается, путаясь в собственных пальцах. Грохот сердца на несколько минут заглушает звук инструмента. Юнги продолжает прощупывать мелодию, меняя её на более мягкую и трепетную. Проверяет, подходит ли она дымчатому образу девушки. Импульсы сердца переходят в кончики пальцев. Кажется, это было дыхание любви.