Золотые швы

На тренировочной площадке кипит жизнь, когда Цзян Чэн стремительно проходит мимо по внешней галерее Заячьих Топей. Лиловые ученические ханьфу энергично подлетают в воздух, а устроившийся на широком пороге перед аркой с воротами старший учитель Цзян азартно покрикивает на незадачливых адептов в те моменты, когда отрывается от своего чая. – Ведущую руку выше! Четче замах! Еще раз! Юные адепты, вздрагивающие от одного только недовольного вздоха своих молодых господ, вчерашние мальчишки без рода и племени азартно замахиваются на несуществующего неприятеля, отрабатывая один из простейших фехтовальных приемов Юньмэн Цзян, и… получается у них недурно. Матушка определенно знала, что делала, когда назначала Вэй Ина старшим учителем. Сам не зная зачем, Цзян Чэн отступает в тень, пока брат его не заметил, и, невидимый для посторонних, окидывает его длинным взглядом. Вэй Ин вытянулся как молодое деревце, стал выше самого Цзян Чэна. Только вот в весе словно бы вообще не прибавил. Под глазами круги, щеки впали, как будто совсем забывает есть за своими дурацкими экспериментами и кучами бумажек, отнимающими все его время. Мяо наследнику Цзян хочется подойти к нему, хлопнуть от всей души по плечу, чтобы расшевелить, но в руках у Вэй Ина дымящаяся пиала с горячим чаем, а на коленях – свиток, в котором он периодически оставляет какие-то пометки, и это делает его совершенно недосягаемым. Недосягаемым – и печальным. От этой мысли у самого Цзян Чэна портится настроение, и он привычно поджимает губы, раздражаясь на то, что состояние брата его так волнует. И как матушка справляется с этим эмоциональным шквалом всю свою жизнь? Она всегда говорила, что он похож на нее больше, чем на отца. Была ли она такой же несдержанной в юности, интересно? И, может, у нее был свой раздражающий Вэй Усянь? Вечно попадающий в неприятности, выматывающий волнениями всю душу, не дающий забыть о своем существовании ни на мгновенье. Цзян Чэн ловит в ладонь несколько слетевших с мэйхуа лепестков и перетирает их в кашицу, чувствуя, как вмиг смазывается тонкий аромат. Что гложет брата? И что гложет его самого? Нет. Говорить не хочется. Тряхнув головой и улучив момент, когда ученики синхронно поворачиваются к нему спинами, Цзян Чэн тенью проскальзывает прямо позади вновь задумавшегося над свитком Вэй Ина и исчезает на дорожке, ведущей к семейному дому. Алычовые Крыши… Глиняная черепица в цвете закатного солнца, выкрашенные в пурпур стены, ажур проветриваемых коридоров, соединяющих между собой просторные павильоны… Хозяйская усадьба, от начала и до конца бывшая его детищем и выстроенная в рекордные по тем временам сроки. Дом, в котором он хотел жить со своей семьей. Дом, который он хотел дать своей семье. После замужества А-Ли ее павильон пустует уже больше года, но это до сих пор кажется чем-то неправильным. Цзян Чэн отводит глаза от обычно как раз в это время открытых на проветривание окон в пустых нынче покоях сестры, и, вдоль лотосового прудика, через засаженный сливами сад, движется в сторону материных апартаментов. Госпожа глава Цзян по своему обыкновению занята. Ее деятельная натура не терпит праздности, и в этом, Цзян Чэн надеется, они схожи. Но сегодня на столе нет ни писем, ждущих ответа, ни бумаг, требующих проверки и подписи. Покои, служащие матери кабинетом, пустуют, и потому Цзян Чэн какое-то время блуждает по павильону, пока не находит женщину в просторной комнате, лишенной всякого намека на мебель. Госпожа глава Цзян в позе для медитации сидит на холодном полу и словно совершенно не замечает, что помещение даже не отапливается. Кажется, что она глубоко в себе, и нет ничего, что могло бы отвлечь ее, но на самом деле она замечает Цзян Чэна, как только тот входит в комнату. – Ты вернулся, – игнорируя приветствия, сообщает мать очевидный факт, и он склоняет голову в покорном кивке. – Как все прошло? – Старик Яо недоволен, что уже второй его сын пришел к нам, но сделать ничего не может, – он дергает уголками губ. Еще бы этот брюзга мог что-то сделать! Пусть скажет спасибо, что его первый наследник все еще держится за место в клане. В конце концов, когда столько лет занимаешь пост главы семьи, будь готов к тому, что однажды эта семья начнет разваливаться. Всем нужны перемены. Поэтому и Цзян-ее когда-то уступил место его отцу. Поэтому, как только Цзян Чэн женится, бразды правления орденом перейдут в его руки. – Выражает надежду на то, что его отпрыск добьется у нас больших высот в совершенствовании. Матушка издает приглушенное хмыканье. – Как будто Яо Вужоу может действительно противостоять хоть кому-то, – отзывается она. – Он и на месте своем до сих пор держится только потому, что старший сын не попирает его из уважения к старости. А, не будем, – она взмахивает руками, словно стряхивая с кончиков пальцев воду, и обдает Цзян Чэна волной своей яркой силы, приносящей согревающее облегчение после долгой дороги. – Ты разобрался с проблемой, в решении которой он просил нашей помощи? Цзян Чэн кивает и присаживается рядом. Не в позу для медитации, а просто. Раньше сидеть подле матери вот так было бы невозможно, но, вероятно, в жизни у каждого есть момент, когда все разделяется на «до» и «после». Для них этот момент наступил после падения Пристани Лотоса от рук Вэнь Чао. Его мать, прежде даже не касающаяся его лишний раз, стала… другой. Впрочем, и сам Цзян Чэн тогда стал другим. Вероятно, поэтому теперь он может спокойно сидеть рядом с ней и устало утыкаться ей лбом в плечо в ожидании ласки. Не допуская мысли, что его оттолкнут. Не боясь того, что его обвинят в слабости. – Там пустяки на самом-то деле, – чуть помолчав, признается он. – Зря только вместе с адептами ехал, мне от той твари ни когтя не досталось, они и сами сработали прекрасно. Это с одной стороны хорошо, ведь означает, что их методы обучения дают плоды, и орден не посрамил свою честь, но при этом… Цзян Чэн ощущает себя ненужным. Ему кажется, на месте будущего главы он запылился, утонул в бумажной работе и забыл, как это – с гиканьем бросаться на врага, ничего не боясь и будучи уверенным в том, что спину тебе, если что, прикроют. Слишком давно он не был на настоящей ночной охоте. На охоте со своим братом. Мать вскидывает руку, мягко проводя кончиками пальцев по его волосам, и он прикрывает глаза, ненадолго позволяя себе обмякнуть и полностью опереться на ее плечо. Госпожа Пурпурная Паучиха из детства лишь отругала бы его за то, что он так неприкрыто выказывает слабость перед посторонними, что наследники орденов так себя не ведут, что даже сын слуги Вэй Усянь умеет держать лицо, в отличие от него. Госпожа глава Цзян, с которой он встретился в Мэйшани после того, как спустился с горы Бессмертной, сидит сейчас рядом с ним и ласково гладит его по волосам, до боли напоминая вымотавшемуся Цзян Чэну сестру, к которой они с Вэй Ином всегда приходили выплакивать свои боли. – Вэй Ин выглядит усталым, – сообщает он матери последние мысли, посетившие его до того, как он решил ее здесь найти. Та усмехается – он чувствует лбом, как коротко содрогается ее грудина, а с ней и предплечье – и возвращает ему: – Ты тоже. Они оба правы. – Я чувствую себя как заржавевший клинок, – признается Цзян Чэн глухо. – Я счастлив, что… – он сглатывает и прикусывает губу. – Что все изменилось. В нашей семье, – говорить об этом неловко, но он чувствует, что ему это требуется. – Что мы стали… и правда семьей. Но при этом, – он прочищает горло, – мне все равно постоянно не хватает чего-то. Как будто спокойствие – это смерть. Оно словно убивает меня. Ведь ездить по делам – это не значит двигаться. Он отстраняется и осмеливается посмотреть матери в лицо. Не знает, что ожидает увидеть там – возмущение, смирение, разочарование? Видит, что она улыбается. Совсем легко, только чуть приподняв уголки губ. Как будто ей знакомо это чувство, и она знает, что нужно сделать, чтобы оно исчезло. – Это потому что у тебя нет цели, – ее спокойный тон и безмятежный вид заставляют задумчиво нахмуриться. Мать замечает его замешательство и улыбается шире. Вытаскивает шпильку из его гуаня, заставляя волосы тяжелым покрывалом упасть на плечи, и указывает на место перед собой. – Ты стремился отличиться на войне, – говорит она, и Цзян Чэн кивает, не зная, какого ответа от него ждут. – Получилось? – …наверное? – Наверное? – мать издает смешок. По шороху ткани слышно, как она достает из своего рукава гребень. Кожу головы мягко массируют, прежде чем начать расчесывать волосы, и невольно Цзян Чэн думает: достаточно ли они семья, чтобы мать могла прикасаться и к волосам Вэй Ина? – Славное хао, множество боевых заслуг, звание героя и всеобщий почет. Щеки печет от высказанной с непреднамеренной насмешкой похвалы. – Тогда, – говорит он, – думаю, получилось. – Хорошо, – матушка разделяет его волосы на две густые копны и одну из них переваливает ему на грудь через плечо. – Ты хотел восстановить Пристань Лотоса и построить новый семейный дом. От этих слов на губы сама собой выползает улыбка. Это не вопрос – утверждение. Матушка просто озвучивает состоявшийся факт. – Да, – говорит он, потому что этого нельзя отрицать. – Этого я тоже хотел и достиг. – Мы вернули положение нашего ордена? – между тем интересуется мать, не прерывая своего занятия. Прочесывает ему волосы, начиная с самых кончиков, и в какой-то момент начинает осторожно клацать ножницами у самой его поясницы – состригает порченые волоски. Цзян Чэн на мгновение хмурится – Вэнь Цин срезала посекшие кончики вроде совсем недавно, так зачем… …оплавленные тварью пряди, дубина. Цзян Чэн стискивает зубы от собственной глупости – и принуждает себя не отвлекаться. – Мы на вершине, – в этом сомнений нет никаких. Всесторонне удачный брак объединил их с Ланьлин Цзинь в нерушимый союз и подарил чудесного племянника, крепкие дружеские связи обеспечивают лояльность Цинхэ Не, а Гусу Лань… Что ж, среди великих орденов не без белой вороны. – Тогда, выходит, ты достиг всех целей, которые прежде ставил перед собой, – резюмирует мать, прекращая клацанье и на мгновение замирая, как если бы оглядывала свою работу. – И раз так, в чем сейчас твое стремление? Цзян Чэн снова хмурится. Глупый вопрос, совершенно не типичный для его матери, а значит – содержащий в себе какой-то подвох. В их распознавании он никогда не был так хорош, как его старший брат, поэтому просто отвечает: – Стать достойным тебя наследником, разумеется. Госпожа глава Цзян хмыкает, и гребень, брошенный ею сбоку от них, снова исчезает из поля зрения Цзян Чэна, оказываясь в ее руках. – Но ты уже достойный меня наследник, – замечает она, начиная прочесывать его волосы снова; на этот раз дело, кажется, идет легче. – Разве не ты делаешь большую часть типичной работы главы ордена? Будь иначе, у твоей бедной матери не нашлось бы времени для длительных медитаций. Так не превращай ежедневную рутину в самоцель. – Хорошо, – Цзян Чэн пожимает плечами и с неожиданным для самого себя спокойствием признает: – Тогда у меня и правда нет стремления, ты права. Но мне не то чтобы стало от этого легче, знаешь ли, – он чувствует короткую вспышку раздражения, и мать тут же слабо шлепает его гребнем по макушке. – Так поставь его перед собой, дурак, – ругань, соскальзывающая с ее языка, звучит так же ласково, как ощущается ее прикосновение, и Цзян Чэн не сдерживает улыбки. Все недовольство сразу же испаряется. – Ладно, – он опять пожимает плечами, за что получает шлепок гребнем уже по ним («Делать так неприлично, прекрати»). – Хочу помочь своему тупице-брату перестать походить на несвежий труп и не потратить время даром при этом. Вообще-то это кажется невыполнимой миссией. В конце концов, Цзян Чэн отлично знает своего брата, они провели вместе две трети жизни, ради всех богов. И каждый раз, когда Цзян Чэн хотел порадовать Вэй Ина, ему неизменно приходилось тратить время даром. Например, чтобы подержать гуля, пока его тот рассматривает, насколько острые у него зубы, и зарисовывает, как выглядит рожа твари с угрожающе разинутой пастью. Или чтобы помочь им с Не Хуайсаном поймать дурацкую курицу, когда Вэй Ин заявляет, что он голоден, а до города далеко. Или чтобы не спать всю ночь, пока брат страдает по самому неудавшемуся Лань, имеющему настолько каменное лицо, что по нему не скажешь, умеет ли он вообще чувствовать. Последнее, кстати, самый лучший пример потраченного зазря времени. Лань Ванцзи определенно не стоит того, чтобы из-за него огорчаться, но Вэй Ину этого просто не объяснить. Ему все равно, что рядом есть люди, которые готовы заставить его забыть обо всех печалях, только пальцем помани. Например, что есть девушка, которая иной раз так неприкрыто флиртует с ним, что становится ясно – шутки в ее поведении ни на цянь. От одной этой мысли у Цзян Чэна как будто все внутренности в животе водоворотом перекручивает. Он никогда не осмеливался так вести себя. Она никогда с ним так себя не вела. К сожалению (или счастью), они оба слишком умны, чтобы долбиться в запертую дверь. – Хочешь порадовать Вэй Ина? – мать фыркает, как будто он сказал совершенно ожидаемую глупость, но от него не скрывается то, с какой легкостью имя брата – домашнее, для близких – срывается с ее языка, и это заставляет его фыркнуть в ответ. Прославленный Йоулин Ди рано или поздно проникает под кожу всем. Даже тем, кто поначалу совсем не хотел иметь с ним дела. – Боюсь, для этого мне придется нарядиться в белое и притвориться Вторым Нефритом, – предполагает он самым насмешливым тоном, на какой только способен. – Как думаешь, мне пойдет лобная лента Лань? – Только если ты выскочишь замуж за Цзэу-цзюня, – мать усмехается, заставляя его подавиться собственной шуткой, и переплетает его волосы в расслабленную косу, прежде чем замотать ее в нетугой, теряющий пряди пучок, который не будет сдавливать виски. – Но вообще… – она вдруг как будто задумывается, и Цзян Чэн наконец оборачивается. Фамильный гуань и шпилька от него лежат на полу между ними, и внезапно он чувствует странную робость. Не решается его брать. Но мать отвлекает его быстро. Подталкивает убор поближе к его коленям, призывая спрятать в рукав, раз уж не пригодился, и наконец выдает: – Не думаю, что тебе придется наряжаться в белое. И даже время потратишь не зря, – это звучит обещающе. Мать сцепляет пальцы в замок. – Видишь ли… Ходят слухи, что с той самой горы, – она прорезает его острым взглядом, – спустился юноша по имени Сяо Синчэнь. Если он и правда ученик Баошань, выходит, он шишу Вэй Ина. Думаю, – слова явно подобраны очень тщательно, даже почти осторожно, – твой брат весьма им… заинтересуется. Цзян Чэн не выдерживает и тихо смеется. – Ты предлагаешь мне пригласить предполагаемого ученика Бессмертной к нам погостить, чтобы повеселить этого дурака? – он трет руками лицо. – Что за женщина сидит передо мной? Куда делась моя мать, все детство твердившаяся мне не связываться с Вэй Усянем? Матушка встречает его смех маленькой печальной улыбкой. – Эта госпожа похоронена подле своего мужа, А-Чэн, – отвечает она, заставляя Цзян Чэна вздрогнуть. – Так что, думаю, нет смысла ее тревожить. Цзян Чэн отводит глаза. – Прости, – он прочищает горло и неловко возвращается к прежней теме: – Значит, пригласить к нам Сяо Синчэня. Мать пожимает плечами, и он прикусывает язык, чтобы не заметить вслух, что за этот жест его самого она не далее как кэ назад побила гребнем. – Может, этот юноша что-то знает о матери Вэй Ина. Я, как ты понимаешь, не лучшая рассказчица, а вот на горе о ней до сих пор должны говорить. В конце концов, в свое время она была всего второй ученицей Баошань, решившей покинуть заоблачную обитель. На самом деле это и правда мысль. К тому же Вэй Ин ведь даже с закрытыми глазами на горе не был, не так ли? То есть он явно туда поднимался, чтобы проверить, действительно ли это та самая гора, о которой ему говорила его мать в детстве, но… Цзян Чэн сводит к переносице брови, пытаясь поймать внезапно закрутившуюся в голове мысль. Если он сам был там, то почему ему завязал глаза?.. Мать смотрит выжидающе, и он понимает, что молчит слишком долго, поэтому прокашливается и кивает (ему кажется, невпопад). – Тогда приглашу его. Известно, где он сейчас? Мяо мать смотрит на свои ногти – безупречно ухоженные, приятного телесного цвета, – а потом поднимает глаза на него и как-то странно улыбается. Как-то будто бы… предвкушающе. Цзян Чэн соврал бы, скажи он, что не видел раньше эту улыбку на лице у Вэй Ина. – А-Ли писала, он гостит в Гусу Лань. Ах, вот оно что. – Ей павлин рассказал, что ли? – иначе откуда бы сестре это знать? Она вроде бы никогда не следила за такими вещами, но сейчас – особенно. В конце концов, все ее мысли пока что занимает маленький А-Лин. – Я не интересовалась, – мать разводит руками и начинает медленно разрабатывать плечи круговыми движениями, которые адепты обычно используют, чтобы расслабить тело, прежде чем приступать к тренировке. – Мы можем отправить в Облачные Глубины посланника, – предлагает она, и это предложение Цзян Чэн тут же переносит в своей голове в разряд заданий. – Если Сяо Синчэнь согласится – они пошлют нам бумажного журавля и придут в Юньмэн вместе. Если нет – посланник просто вернется обратно. – Отличная идея, – он кивает, на этот раз безупречно попадая в ритм разговора – и уточняет: – Кого отправить в Гусу? Улыбка матери из предвкушающей превращается в откровенно хищную. – Отправь Сюэ Яна, – легко говорит она и поднимается со своего места, выходя из комнаты и показывая тем самым, что дело это решенное, и разговор окончен. Что ж. Цзян Чэн всегда знал, что его мать – чрезвычайно мстительная особа. Это у них с Юй-по определенно общее, и сегодня он только еще раз убедился в этом. Впрочем, не то чтобы ему это не понравилось.

*

Сюэ Ян с огромным удовольствием отправляется в Облачные Глубины. Цзян Чэн подозревает, это так воодушевляет его в первую очередь потому, что сейчас у Вэй Ина нет времени ходить с ним на ночные охоты ввиду практики у младших учеников. Из-за отсутствия занятий с наставником у бедняги остались только обязательные уроки по истории и этикету, и страдалец уже не чаял от них избавиться, как появился такой шанс. Но кроме того Сюэ Ян, как подросток, не мыслящий жизни без возможности подгадить ближнему своему, прекрасно знает, что именно к славному ордену Гусу Лань принадлежит достопочтенный Ханьгуан-цзюнь. Так что мать, конечно, делала ставку именно на это, когда предлагала отправить в качестве посланника его. Кажется, она тоже имеет слабость к этому мальчишке. Возможно потому что он действительно очень напоминает Вэй Ина, когда тот был ребенком. Бумажный журавль от молодого главы Лань с ответом Сяо Синчэня прилетает в Юньмэн уже спустя сутки – маленький паршивец удивительно ловок в полетах несмотря на то, что Цзян Чэн ни разу не видел собственно его тренировки в этом искусстве. Общие занятия учеников Сюэ Ян посещать не обязан и с радостью этим пользуется, так что научить его мог только Вэй Ин, несомненный умелец в таком деле. Вот только Вэй Ин уже давно не вскакивал на Суйбянь. Во всяком случае, в присутствии Цзян Чэна. От мысли об этом сразу думается, не повредила ли темная ци ядро брата необратимо? Может, он просто не может больше пользоваться мечом, потому к нему и не прикасается? В конце концов, раньше полеты и фехтование были для него словно дыхание и сама жизнь, тогда как сейчас превратились не более, чем в забаву. Не может столь резко изменить своим любимым занятиям человек, у которого нет для того веской причины. Вот только ответа от него все равно не добиться – Вэй Ин как обычно расхохочется, пошутит глупую шутку и переведет тему, а то и вовсе бросится обниматься с «драгоценным Чэн-ди», причитая, как ему приятно это родственное волнение за его здоровье. Цзян Чэн ненавидит, когда он так делает – потому что его раздражают наигранные нежности, имеющие под собой сторонние намерения, и потому что он знает, каково при этом намерение Вэй Ина. Отвлечь его от важных вещей. Так что Цзян Чэн просто решает, что улучит момент и поговорит о том, что его беспокоит, с учеником Бессмертной. Если тот жил на горе Баошань-саньжэнь, явно должен знать хотя бы какие-то подробности, касающиеся особенностей развития и разрушения золотого ядра. Сюэ Ян приводит Сяо Синчэня в Юньмэн спустя восемь дней. Вид у ученика Вэй Ина при этом такой неоправданно сияющий, что невольно задумываешься, уж не настигла ли засранца долгожданная карма. В конце концов, невозможно так долго и со вкусом потешаться над влюбленностью собственного учителя в почтенного заклинателя и не попасться по итогу в ту же ловушку. Локва от локвы, как говорится… Ученик Баошань-саньжэнь выглядит как невинный мальчик лет шестнадцати-семнадцати. Очень похож на одного из убитых псами Вэнь шиди Цзян Чэна, только облачен не в пурпур Цзян, а в похожие на типичные для Гусу Лань траурные белые одеяния, просто без клановых знаков. Вроде как обычный странствующий заклинатель. За спиной – меч с замысловатой рукояткой, испещренной узорами из переплетающихся между собой в неразрывную вязь снежинок, за пояс заткнута метелка из конского хвоста. Что сразу бросается Цзян Чэну в глаза, так это мягкое выражение лица юноши и отточенность его движений. – Приветствую господина наследника Юньмэн Цзян, – вежливо кланяется гость, когда они встречаются у ворот, и получает в ответ короткий кивок. Сюэ Ян переводит сияющий взгляд с него на Цзян Чэна и, немного притушив свое восхищение предполагаемым учеником Бессмертной, расплывается в широкой улыбке. – Саньду Шэншоу не любит церемоний, даочжан! – заявляет он весело – и приосанивается с нескрываемой гордостью. – Саньду Шэншоу любит истории о мести своим недоброжелателям! – его глаза пакостливо блестят, и Цзян Чэн делает для себя вывод, что мать не промахнулась, выбрав из всего колчана именно эту стрелу. – Что ты натворил? – без обиняков интересуется «господин наследник Юньмэн Цзян», игнорируя мягкую улыбку Сяо Синчэня, и поворачивается к пришедшим спиной, подразумевая, что им пора прекратить торчать около ворот. – Ничего! – в голосе Сюэ Яна слышится такая неприкрытая радость, что на мяо Цзян Чэну кажется, только обернись он – и увидит не его, а своего брата, с таким же ликованием сообщающего ему о том, что он ночью подрался из-за контрабандного вина со Вторым Нефритом Лань. Мысль об этом (скорее, впрочем, ее призрак) настолько сильно бьет по нему, что он сжимает зубы и начинает медитативно дышать на счет, пока ведет мальчишку и важного гостя в приготовленные заранее в Заячьих Топях покои. – Нет, правда ничего, Саньду Шэншоу! – Сюэ Ян возмущенно фыркает. – Мне сказали, когда я прибыл: «Чувствуйте себя как дома!» Вот я и вел себя как дома! Цзян Чэн фыркает с тщательно скрываемой искоркой веселья в самой грудине. – Играл на флейте похабные мелодии под окнами библиотеки, запекал рыбу у пруда во дворе чьего-нибудь дома и с гиканьем носился за младшими учениками? – подчеркнуто невпечатленным голосом, перенятым у Вэнь Цин за долгие совместные вечера с вином и угрозами усыпить его иглами, предполагает он. Сюэ Ян, тут же догнавший его и совершенно не считающийся с правилом, согласно которому подчиненный должен отставать от господина на три шага, подпрыгивает от возбуждения и хохочет. – Саньду Шэншоу знает меня так же хорошо, как и учитель! – заявляет он неподдельно радостно. – Я все-таки нравлюсь вам! Нет, думает Цзян Чэн обреченно. Ты просто маленький безумец, слишком похожий на моего сумасбродного брата, ничего личного. – Так я прав? – уточняет он вслух. – Получается, вы пришли так рано, потому что само твое присутствие в Облачных Глубинах нарушало тысячи их правил, и вас оттуда выгнали? Сюэ Ян пожимает плечами с совершенно невинным видом. – Может быть, я нашел полянку с кроликами на другой стороне горы, – признается он кротким тоном, обычно подразумевающим, что дальше последует рассказ о какой-то особенно изощренной пакости. Цзян Чэн невольно навостряет уши. Уж чем-чем, а фантазией Сюэ Ян, как и его беспутный учитель, определенно не обделен. – Что ты сделал? – он все-таки поворачивает голову, бросая скрывать свой интерес, и немного хмурится. Не сердито, а озадаченно. В Облачных Глубинах запрещено убивать животных и есть мясо. Получается, Сюэ Ян просто… …погодите. Кролики? – Может быть, – Сюэ Ян заискивающе улыбается, – я узнал, что эти кролики принадлежат Ханьгуан-цзюню, и, улучив момент, сделал вид, что убил и съел одного из них. Цзян Чэн сцеживает в кулак сиплый хохот, безуспешно пытаясь прикрыться внезапно настигшим его приступом кашля, и отводит глаза от сияющего как только-только начищенное серебро мальчишки, явно донельзя гордого своими ухищрениями. – Два вопроса, – наконец справившись с собой, хмыкает Цзян Чэн, почти физически ощущая, как зреет в нем новая благосклонность к этому засранцу. – Кого ты на самом деле убил и съел? И как ты узнал, когда именно это нужно сделать? Он сознательно не вдается в подробности о том, откуда у достопочтенного Ханьгуан-цзюня целый выводок кроликов и сколько правил праведного Гусу Лань этот факт нарушает. Сюэ Ян обиженно дует губы. – Ну Саньду Шэншоу! – канючит он наигранно. – Ну учитель-то у меня кто? Сам Йоулин Ди, между прочим! Убил я птичку – застрелил, ощипал, перья в костре пожёг и тушку потерзал, чтоб непонятно было, что это такое. А подгадать момент было легко – Ханьгуан-цзюнь в одно и то же время изволит туда ходить, я уже на четвертый день его вычислил! Цзян Чэн прячет лицо в ладони, неистово потирая скулы, и до крови закусывает изнутри щеку, чтобы не расхохотаться в голос. Этот сопляк!.. Небеса, он положительно невыносим! Он не сразу вспоминает, что они не просто говорят между собой по пути к Алычовым Крышам, где Сюэ Ян проводит большую часть своего времени в павильоне Вэй Ина, а сопровождают важного гостя в отведенные ему покои. Поэтому, когда понимает, что все это время Сяо Синчэнь тактично молчал и слушал их перепалку, чувствует себя немного неловко. – Надеюсь, поведение Сюэ Яна не доставило неудобств молодому господину Сяо? – он старается быть тактичным по отношению к гостю, пусть и несколько запоздало, и оглядывается через плечо только чтобы увидеть, что ученик Бессмертной кротко улыбается, кажется, совершенно не находя забавы своего сопровождающего аморальными или глупыми. Может, поэтому он так и понравился Сюэ Яну? – Погостить в Облачных Глубинах и познакомиться с учениками ордена Гусу Лань было интересным опытом, – отзывается «даочжан» крайне тактично. – Но, признаться, я очень удивился, когда увидел стену правил на входе. Скажите, господин наследник Цзян, это характерно для всех великих орденов? – А вы видели у нас на входе подобную стену? – Цзян Чэн фыркает. – Старший учитель Лань помешан на этих правилах. Говорят, каждые несколько лет его посещает особое вдохновение, и он добавляет на стену по крайней мере десяток новых запретов и разрешений. – Такая строгая регламентация жизни удивительна, – Сяо Синчэнь задумчиво кривит губы. – Я о подобном прежде даже не слышал. Где уж тебе о таком слышать, едва не фыркает про себя Цзян Чэн, ты же только с этой своей горы спустился. Дитя, не знающее реального мира, вскоре ты поймешь, что даже для самих адептов ордена Лань все эти правила зачастую не стоят и выеденного яйца. Вообще, учитывая устои Юй и строгость Лань, одновременно и понятно, и странно, почему Юй-по никогда не нравился Лань Цижэнь. Она частила его заносчивым сопляком, как только речь заходила об учебе матушки в Облачных Глубинах. «Зря только отпустила ее туда». Впрочем, бабушке мужчины вообще не нравились. Удивительно, как у нее родилось целых три дочери и как Цзян Чэн попал в список мужчин-исключений, учитывая ее отношение к его отцу. Кровь превыше всего, вестимо. Как хорошо, что в этом они с матушкой мнениями расходятся. – Адептов Лань все в заклинательском обществе считают… удивительными, – попытка Цзян Чэна добавить в голос поменьше насмешки не увенчивается успехом, но, кажется, ученик Бессмертной и сам придерживается того же мнения, пусть и слишком хорошо воспитан, чтобы сказать об этом напрямую. Как интересно. Неужели Баошань-саньжэнь изменила своим методам? Судя по редким обмолвкам матери, Цансэ-саньжэнь была совершенно другой по характеру. Или, может, это только она?.. – В любом случае, – они пересекают ажурную галерею одного из гостевых павильонов, ближайшего к Алычовым Крышам и хозяйской трапезной, и останавливаются у дверей приготовленных для гостя комнат. – Надеюсь, в Пристани Лотоса вам понравится больше. Может, вы даже захотите остаться. Сюэ Ян был бы определенно счастлив. Сяо Синчэнь кивает и благодарно склоняет голову. – Я тоже надеюсь на это, – отзывается он со своей необычайной мягкостью. – Сюэ Ян говорил, его учитель и ваш старший брат – сын моей шицзе. О Цансэ до сих говорят на горе наставницы. Она была одной из самых выдающихся учениц. Цзян Чэн кивает немного невпопад, слишком занятый мыслью о том, как легко и естественно Сяо Синчэнь сейчас перешел к тому, что его самого так интересует. – Вы встретитесь с моим братом за ужином, – говорит он. – Уж по такому случаю он просто обязан выползти из своих покоев, – по крайней мере, в этом хочется быть уверенным. Сяо Синчэнь снова благодарно склоняет голову. – Я буду ждать этого с нетерпением. Цзян Чэн заставляет себя участливо ему улыбнуться и не говорит о том, что сам ждет совсем другого момента.

*

Вэй Ин действительно выползает к ужину. Больше того, как только Цзян Чэн сообщает ему, что Сюэ Ян вернулся и привел-таки с собой ученика Бессмертной, он оживляется как-то даже слегка нездорово. – А-Ян уже прилетел? – расплывается в широкой улыбке, подскакивает пружиной и жизнерадостно хлопает в ладоши. Совсем непохоже на человека, который день-деньской занят своими экспериментальными наработками и проверкой ученических сочинений. – Еще днем, – кивает Цзян Чэн, наблюдая за ним с легкой опаской. Он не заметил у брата такого воодушевления от встречи с возможным «родственником» по матери, когда только впервые сказал ему об этом. Напротив – тогда Вэй Ин на мяо нахмурился, подобрался как хищник на охоте и посмотрел на него так, словно Цзян Чэн рассказал ему, что это именно он вылакал все «Божественное сияние» из его заначки (не то чтобы он когда-либо собирался ему признаваться в этом, Вэй Усяню не повредит то, о чем он не узнает). – Так он будет на ужине! – брат зажигается как добротная свечка из дорогой лавки. – Тогда, может, нам и Вэнь Цин позвать? Ей будет интересно тоже с ним познакомиться! – Ты еще Сюэ Яна в семейную трапезную притащи, – Цзян Чэн фыркает, тщательно скрывая то, насколько хорошей ему кажется высказанная идея. – Матушка будет счастлива. – Между прочим, ей нравится Вэнь Цин! – Вэй Ин тыкает в него пальцем и победительно скрещивает на груди руки. – И А-Ян ей тоже нравится! – А самому А-Яну, кажется, нравится твой шишу, – как старая бабка делится с братом неожиданной сплетней Цзян Чэн. Чувствует он себя при этом абсолютно комфортно. Даже немного отмщенным, если честно, потому как насмешки Сюэ Яна над ним зачастую переходят всяческие границы. Судя по лицу Вэй Ина, мгновенно ставшему донельзя хитрым, тот думает примерно о том же самом. – Боюсь представить, что он там натворил в Облачных Глубинах в попытке произвести впечатление на этого милого юношу, – он хмыкает, сокрушенно качая головой – и тут же хмурится: – Сяо Синчэнь ведь юноша? Беспокоится за своего засранца все-таки. А-Юань подрастет – наверняка и за него также волноваться будет. Цзян Чэн кивает и позволяет себе маленькую улыбку, пока наблюдает за переменами в лице брата. Удивление, злорадство, сомнение, облегчение. Он какой-то момент даже забывает за этой беседой о том, что уловил еще в самом начале – с Вэй Усянем что-то не так. Он необычайно деятелен для того, кто работал весь день, фонтанирует идеями и не замолкает ни на фэнь. И это не казалось бы странным, будь он… прежним. Как когда они были детьми. Но тот Вэй Ин, которого Цзян Чэн узнал на войне и после нее, уже стал другим человеком. Человеком, для которого такое поведение нехарактерно. Человеком, который за этой маской пытается что-то скрыть. – Он тебе сам расскажет, – Цзян Чэн заставляет себя хмыкнуть, используя самый обыденный тон для этого, и как можно более незаметно закусывает изнутри губу. Идея пригласить Вэнь Цин хороша, к тому же она теперь им через сестру родня. Да даже и Сюэ Ян не будет лишним в семейной трапезной этим вечером. Все-таки без А-Ли… одиноко. Одиноко и очень сложно, хотя уже больше года прошло. – Если правда будет на ужине, тогда и поделится. Вэй Ин смеется и мягко сияет глазами при взгляде на него. И Цзян Чэн в очередной раз с облегчением понимает, что не чувствует того шквала эмоций, который сваливался на него прежде при одном только этом взгляде. Все было иначе еще год, два года, три года назад. Все было иначе вроде совсем недавно. Пока Вэй Ин не расплылся у А-Ли на коленях, разводя в ее юбке болото из-за ледяного Лань. Пока они не привезли в Пристань Лотоса семью Вэнь. Пока Цзян Чэн не заставил себя посмотреть вокруг в попытке увидеть кого-то еще. Пока кто-то еще не возник вокруг. Не возникла. – Тогда мне следует подготовиться к длинному вечеру, полному неловких разговоров, а? – брат вытягивает губы трубочкой, начиная насвистывать что-то легкомысленное себе под нос, и порхает в спальню, где распахивает сундук, в котором ровными стопками разложены его ханьфу. – Как думаешь, мне выбрать традиционное одеяние старшего учителя или нарядиться в одно из своих черных облачений? Цзян Чэн следует за ним просто по инерции, потому что они довольно редко видятся в последнее время, и он не хочет слишком быстро обрывать их разговор. – Будь приличным, – только и говорит он, с сомнением разглядывая аккуратно сложенную одежду. Не может быть, чтобы его брат сам содержал в порядке вещи. Учитывая то, какой бардак вечно царит в комнате, служащей ему личным кабинетом, подобное просто-таки невозможно. Скорее всего, этим занимаются адепты. Или еще А-Ли раскладывала вещи, а Вэй Ин целый год не появлялся в спальне. Последний вариант при хаотичном образе жизни его брата выглядит определенно наиболее жизнеспособным. Вэй Ин игриво закатывает глаза. – Тогда возьму учительские, – фыркает он. – И от киновари себя отмыть не забудь. Ты все-таки Цзян – не Цзинь, – и несмотря на то, что Усянь при этих словах широко улыбается, говорить больше не о чем. Цзян Чэн устал, а брат определенно собирается последовать его колкому совету, так что… Уходить не хочется, но приходится. Оставив Вэй Ина в покое, где-то кэ Цзян Чэн блуждает по внутреннему саду как неупокоенный дух, а потом все-таки выворачивает на дорожку, ведущую в Солнечный Покой, и идет приглашать Вэнь Цин на ужин. С матушкой можно будет обговорить это и потом, такое было уже много раз. В конце концов, Вэй Ин прав – Вэнь Цин нравится ей, она явно не будет против. Главное, чтобы сама «Золотые Руки» была согласна, потому как обычно она предпочитает есть со своей семьей. Вэнь Цин не против. Она вежливо моргает, отвлекаясь от свитка, в котором записывала что-то, придавив его край ступкой, когда Цзян Чэн вываливает на нее свое приглашение прямо с порога. Но – не отказывается и даже слегка оживляется, узнав, кто еще будет на этом ужине. – Интересно. Его можно будет о многом расспросить, – говорит она, мерно постукивая себя по руке писчей кистью и тихо хмыкая. Ее тонкие брови взлетают, но не удивленно, а скорее задумчиво, и Цзян Чэн застревает взглядом на изящной линии ее века. Глаза у Вэнь Цин миндалевидные, она этим похожа на неприветливо встречаемых Поднебесной иностранок, однако наследнику Цзян это вовсе не кажется недостатком. – Не то чтобы ужин от этого станет каким-то особенным, – он пожимает плечами, бросая на нее искоса осторожный взгляд. – Просто… я подумал, тебе было бы любопытно. Как будто она не познакомилась бы с ним в любой другой день. Какой же ты недоумок, даже повод нормальный придумать не можешь! Но Вэнь Цин изгибает бледные губы в улыбке. Скуповатой, взвешенной, в своей манере. Она в этом очень схожа с Цзян Чэном на самом деле. – Мне и впрямь любопытно, – соглашается она аккуратно, и Цзян Чэну чудится легкая неловкость в ее ответе. Как будто она… смущается. Но, может, это ему только кажется. –Спасибо, что подумал об этом. …а может, все-таки не кажется. Цзян Чэн рвано кивает, избегая отвечать на ее благодарность, и торопится убежать. В конце концов, для него это слишком. Впрочем, эти двое для него – всегда слишком. Возможно поэтому, когда они вшестером (считая Сюэ Яна, ерзающего на своей подушке так, словно у него шило застряло в заднице) встречаются за ужином в семейной трапезной, все происходящее кажется Цзян Чэну откровенно абсурдным. Матушка вежливо расспрашивает их гостя о рядовых вещах, которые ей уже определенно известны из слухов, А-Ян нахально двигается к нему с каждым словом все ближе на своей подушке, Вэй Ин с крайне заинтересованным (нарисованным) лицом слушает их светскую болтовню, из раза в раз вставляя свои дурацкие комментарии и по обыкновению кочуя с темы на тему как муха по комнате, а Вэнь Цин… Ну, это же Вэнь Цин. Имя ей – сдержанность и достоинство. Она чинно сидит на своем месте рядом с Цзян Чэном и делает вид, что ничего необычного не происходит. Ни одного вопроса Сяо Синчэню не задала. Могла ведь! Столько возможностей представилось еще в самом начале ужина! Тем не менее, Вэнь Цин игнорирует все эти возможности и ведет себя ровно так же, как и его мать – она кажется вежливо заинтересованной, но при этом ни в ее лице, ни в позе, ни в голосе не заметно ни единой искры любопытства. Она скорее кажется… не пытливой, а опасливой. Словно лань, застывшая перед охотником. Словно ей не нравится сама мысль о беседе с учеником Бессмертной, хотя еще шичэнь назад она говорила обратное. Конечно, Цзян Чэну хочется верить, что на самом деле Вэнь Цин хотела присутствовать на этом ужине просто ради того, чтобы провести время с ним, но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Больше «Золотые Руки» не смотрит на его брата (Цзян Чэн слишком хорошо знает этот взгляд, чтобы пропустить его), но… Нет, дело в чем-то другом. Резкая, острая на язык Вэнь Цин, колючая как ее любимые иглы, не может быть столь молчаливой без причины. В Башне Кои при Цзинь Гуаншане она молчала вынужденно, чтобы не обращать на себя слишком много его внимания, а теперь… Возможно Сяо Синчэнь ей чем-то не нравится? Цзинь Гуаншань, в конце концов, был ей отвратителен по понятной причине. Здесь же… Может быть, Вэнь Цин знает об этом мальчишке что-то неприятное? Хотя откуда бы она могла о нем что-то знать, если он только спустился в мир со своей горы? Цзян Чэн осторожно изучает юношу, стараясь не быть слишком навязчивым в своих взглядах, чтобы не обозлить Сюэ Яна, явно решившего, что все свободное от разговоров внимание «даочжана» должно принадлежать лишь ему, и находит интересную вещь. Он не понял этого в первый момент, но сейчас… Сяо Синчэнь вовсе не ведет себя так, будто имя Вэй Ина или лицо Цзян Чэна ему знакомо. А ведь если он на горе жил с детства, как о нем говорит молва, то точно был там и в тот момент, когда Цзян Чэн пришел, чтобы обмануть Бессмертную и получить обратно то, что у него отняли псы Вэнь. Разумеется, он мог не присутствовать при самом процессе восстановления ядра в силу слишком юного возраста, однако на горе не могли не говорить о сыне покинувшей свою наставницу ученицы. Да, он не застал Цансэ-саньжэнь. Да, он был много младше нее, но… Не то чтобы на горе много учеников, верно? Когда Цзян Чэн пришел туда, он точно знал, что рядом с ним находятся всего двое заклинателей. Одним из них была Баошань-саньжэнь, а другим – ее неизвестный Цзян Чэну помощник. Бессмертная отдавала приказы, и этот человек ей беспрекословно повиновался. Вопрос в том, мог ли это быть Сяо Синчэнь? В конце концов, внешность крайне обманчива, когда речь о совершенствующемся, взять хотя бы его собственную мать. Госпожа глава Цзян – сильная заклинательница, в уровне совершенствования которой никто не посмеет усомниться, и ее внешность говорит об этом абсолютно прямо. Глава ордена, вдова, мать троих детей, она ни капельки не походит на женщину почтенных лет. Ее легче принять за их старшую сестру, и то – скорее, из-за строгого лица и холодных глаз, чем по какой-то иной причине. Неудивительно, что Не Минцзюэ на приемах оказывает ей знаки внимания. Черты он, конечно, не переходит, но делает очень ясным в словах и поступках тот факт, что именно госпожу главу Цзян считает самой интересной и достойной внимания женщиной. Вот только не то чтобы матери не плевать. Цзян Чэн знает, что ей плевать. Иначе она не носила бы до сих пор отцовскую шпильку. Единственное, что у нее от него осталось, как у самого Цзян Чэна – гуань. Вот только если он свою память об отце обязан нести как наследник, ведь гуань фамильный, то его мать не обязана отцу ничем. Слишком много между ними осталось недосказанности и боли. Слишком многое пришлось бы переломить, если сейчас отец еще был бы жив. …интересно, будь он до сих пор с ними, смогли бы они стать той семьей, которую построили после его гибели? Цзян Чэн интуитивным, материным движением вскидывает руку и гладит кончиком пальца теплое, отделанное камнями дерево своей заколки. Что-то подсказывает ему, что ответа он знать не хочет. Так что он просто заставляет себя изгнать эти мысли из головы, запить их щедрым глотком «Божественного сияния» (отличное же вино! гораздо лучше «Улыбки императора») – и сосредоточиться на живом заклинателе, который так сильно его интересует. Сяо Синчэнь легок как пух и наивен как не знающее болей и страданий мира дитя. Интересно, сколько лет ему все же было, когда он попал в Обитель Баошань? И самое главное, как именно он нашел путь туда? Оказывается, это легко выяснить, если хоть немного вслушиваться в застольную беседу. – Мое тело не врет вам, господин Вэй, – мягко улыбается странствующий ученик Баошань, как раз когда Цзян Чэн обращает на него внимание. – Мне и впрямь всего-то семнадцать лет. Наставница подобрала меня, когда я был еще совсем ребенком, и того времени я почти не помню. Не то чтобы это было секретом, – он разводит руками в ответ на нарисованный интерес Вэй Ина, будто бы расслабляющегося от этих слов, и замечает: – Хотя, конечно, рассказы о вашей матери мне известны. Лицо брата при этом неуловимо меняется. Словно стекают краски нарисованной маски, обнажая его подлинное любопытство. – Правда? – его глаза мерцают, и Цзян Чэн невольно задумывается, а рассказывал ли отец когда-нибудь своему воспитаннику о его матери? Матушка, понятное дело, и слова бы по доброй воле об этом не проронила, но отец… Он ведь знал Цансэ-саньжэнь лично, дружил с ней, был даже влюблен, если верить слухам. Именно эти слухи, в конце концов, так раздражали мать все то время, что Цзян Фэнмянь был жив. Именно из-за этого Юй-по… Гадкие мысли. Непочтительные, опасные, неприятные. Может, Вэй Ину просто интересно, что говорила о его матери сама Бессмертная. Ведь технически получается, что Баошань-саньжэнь – его бабушка. Вэй Ину должно быть подобное интересно. Это совершенно нормально. – Говорят, наставница тосковала, – Сяо Синчэнь тем временем печально улыбается. – Всем нам она заменяет мать, а мы все – ее дети. Шицзе, заставшая вашу матушку, говорила, что она была любимицей наставницы. Яркая и непоседливая как солнечный луч. Она удивительно мыслила и обожала доказывать свою правоту. Шицзе говорила, ваша матушка даже разрешение покинуть гору выиграла в споре. Мать фыркает, искривляя губы в беззлобной усмешке, и пригубливает вино. – Точнее и не сказать, – говорит она неожиданно, и глаза Вэй Ина наливаются новым сиянием. Цзян Чэн бросает на нее удивленный взгляд и вскидывает бровь. Мать его показательно игнорирует, и это абсолютно точно говорит о том, что она знает о направлении его взгляда. Но обсуждать свои слова не станет даже под страхом мучительной смерти. Сяо Синчэнь улыбается. – Вы знали шицзе? – легко догадывается он. – Возможно вы учились вместе? Матушка кивает и снова смачивает губы вином. Говорить о Цансэ-саньжэнь за этим ужином явно не входило в ее планы, но именно в этот момент весь ее вид так и дышит спокойной уверенностью в происходящем. – Мы вместе учились, да, – подтверждает она. – Но не то чтобы очень ладили. Разное происхождение, воспитание, разные учителя. Разные миры. Цзян Чэн думает, что знает, почему она никогда не заговаривала об этом раньше. В конце концов, ее отношения с Вэй Ином никогда не были лучше и ближе, чем сейчас, это даже сестра недавно в письме заметила. Но раньше они таковыми не были. Еще несколько лет назад Юй Цзыюань даже не задумалась бы о том, что может легко завоевать сердце взбалмошного мальчишки рассказами о его матери, это было ей просто не нужно. Сейчас же… Сейчас Вэй Ин сам бы ни за что о родителях ее не спросил. Он умный, естественно, но дурак, который все еще думает, что равновесие в их семье слишком хрупкое для таких вопросов. Что матушка передумает называть его сыном, как только он вспомнит о своей кровной матери, хотя помнить – это единственное, что он может. Он же как пыльным мешком огретый тогда со связкой винных кувшинов к нему пришел, когда они с мертвым Вэнь Нином из Ланьлина вернулись. Буквально за ночь до того, как заперся. Сел рядом, уставился в стену.

– Она назвала меня своим ребенком.

– Кто?

– Госпожа Юй.

Как мог Вэй Ин спросить у женщины, которая признала себя его матерью, о той своей матери, что его родила? Или как раз у нее и следовало спрашивать? Цзян Чэн одним махом осушает свою винную чашу, бросив следовать приличиям, и навостряет уши. Уверенное тепло молчаливо внимающей Вэнь Цин практически под боком – так близко она сидит, окутывая горьковато-свежими ароматами целебных трав – успокаивает и не дает вставить ненужную ремарку, а мать между тем рассеянно делится с Вэй Ином, как будто задумавшись о чем-то своем при этом: – Будь Цансэ жива, ты бы был на нее похож. В этих ее словах Цзян Чэн слышит так и не произнесенное продолжение: «Но она умерла, и теперь ты похож на нас». Впрочем, ему кажется, что все в трапезной слышат эти невысказанные слова. И это немного стыдно, но… он чувствует облегчение. Странно думать, что их семья существует в таком виде, в каком собралась сегодня, потому что много хороших людей в свое время умерло. Но будь Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ живы, стали бы они с Вэй Усянем братьями? Познакомились бы вообще когда-нибудь? Однако в лице Вэй Ина он видит мелькнувшую на мгновенье жадность и решает для себя, что тот вполне имеет на нее право. Да и в конце концов, дают – так бери. – Однажды, – необычно охотно тянет между тем мать, и в уголках ее губ прослеживается легчайший намек на улыбку, как будто она вспомнила что-то, что действительно забавляет ее до сих пор, – она лишила Лань Цижэня его бородки, – Цзян Чэн позволяет себе сдавленный смешок и старается не обращать внимания на то, как вытянулось лицо брата. – Вы ведь, господин Сяо, познакомились со старшим учителем Лань, не так ли? – мать тактично игнорирует их обоих и только бросает короткий взгляд на молодого заклинателя, а, получив от него согласный кивок, продолжает: – Что ж, думаю, вы заметили, что Лань Цижэнь… – мяо она медлит, явно очень тщательно подбирая последующее выражение: – Предельно педантичный и сдержанный человек. Образцовый Лань, – в голосе ее так и сквозит тонкая словно паутина насмешка. Цзян Чэн ловит себя на том, что все сидящие за столом члены семьи сейчас улыбаются, и даже Сюэ Ян весело скалит свои клычки. Весь его вид словно бы говорит: «Знаем мы этих образцовых Лань». Да уж, как тут с ними не познакомиться… – Господин старший учитель Лань действительно является образцовым заклинателем, следующим всем правилам своего ордена, – покладисто соглашается Сяо Синчэнь, но губы его изгибаются в маленькой понимающей улыбке, на которой А-Ян тут же сосредотачивается. Цзян Чэн же по этой самой улыбке четко осознает: ему это не понравилось. Естественно. Кому вообще может понравиться целая стена правил? Особенно когда на горе ты спокойно жил и в ус не дул? Матушка равнодушно ведет плечами. – Цансэ не нравились правила Лань, – без обиняков говорит она, и Вэй Ин коротко хмыкает, явно выражая свое согласие. – Впрочем, они вообще мало кому нравятся, стоит это признать. Тем не менее, считается, что следование этим правилам помогает культивировать великих заклинателей как редис на грядке. Во всяком случае, старший учитель Лань всегда был приверженцем этого мнения и неустанно… – мать медлит, ведь тут явно просится слово «навязывал», – пытался склонить других к своей точке зрения. И однажды на ночной охоте это… вызвало некоторые проблемы. Губы госпожи главы Цзян чуть поджимаются, выказывая ее недовольство, но быстро расслабляются. – Получается, вы охотились вместе? – позволяет себе уточнить Цзян Чэн, потому что это действительно интересно. Матушка смотрит на него как на ребенка, задавшего самый очевидный в мире вопрос. – Разумеется, А-Чэн, – говорит она с беззлобной снисходительностью. – В конце концов, мы все были из одного поколения заклинателей. Вот только… даже в молодости Лань Цижэнь не казался юнцом. Он постоянно напоминал всем и каждому о правилах своего ордена, упуская тот факт, что мы находимся не в его стенах. И на той охоте, после которой Цансэ решила его проучить, себе не изменил. Вэй Ин перестает улыбаться и сосредоточенно хмурится, теребя себя за рукав кланового ханьфу. – Кто-то пострадал? – его голос кажется задумчивым и каким-то темным. Как будто сама эта мысль совершенно ему не нравится, но другого ничего он так и не придумал. – Фэнмянь сломал ногу и два ребра, – вместо согласия отзывается мать. – Мы преследовали демоническую тварь – огромного кабана, на которого две луны подряд жаловались все проходящие Аньхой путники и местные жители. Цижэнь настаивал, что от кабана следует избавиться по всем правилам изгнания демонической сущности, мы – на том, что его следует отловить и изрубить в куски, потому что плотоядная тварь проредила окрестные поселения хорошо если только на треть. Фэнмянь твердил, что времени на долгие приготовления нет, а Цансэ заявила, что, – тут мать хмыкает и выдает, явно цитируя: – «Песенку можно твари и потом спеть». В итоге пока мы тратили время, споря о том, как избавиться от кабана, тот решил, что самое время избавиться от нас. – Ладно, бывший глава Цзян сломал несколько костей, – отчетливо заинтересованный историей Сюэ Ян машет рукой на это событие, словно оно ничего не значит, и с любопытством подбирается. – А что стало с нечистью? – Да что с ней будет, – едва слышно фыркает себе под нос Вэнь Цин, понимающе переглядываясь с Цзян Чэном; уголок рта у нее дергается в призраке улыбки, на мяо трогательно обнажающей грушевый омут ее щеки. – Подохла, понятное дело. Пятеро заклинателей на одного кабана – это немало все-таки. Даже с раненым за плечами. Матушка хмыкает почти с той же интонацией, что и Вэнь Цин только что, и Цзян Чэн еще раз понимает для себя, что же такого он нашел в этой девушке. – Кабан отправился в Диюй, – говорит она с таким видом, словно это самая очевидная вещь на свете. – Чанцзэ… очень расстроился из-за того, что Фэнмянь был ранен, и высказал Лань Цижэню несколько нелицеприятных идей о том, как ему стоит использовать правила своего ордена. Вэй Ин кашляет в рукав, явно тщательно стараясь скрыть накрывающий его смех и сойти за воспитанного человека, но получается у него так себе. И Цзян Чэн его понимает – если о его матери до сих пор ходят байки по всей Поднебесной, то об отце очень мало известно. И мысль о том, что Вэй Чанцзэ когда-то посоветовал Лань Цижэню, куда ему следует засунуть все свои тысячи правил, определенно приводит его в восторг. Ведь получается, что похож А-Ин не только на прославленную мать, но и на безвестного отца, раз оба они были решительны, открыты и веселы нравом. Цзян Чэн смотрит на мать, и та коротко отвечает ему улыбкой, притаившейся в самых уголках губ. «Но больше всего он похож все равно на нас». – Что ж… – Сяо Синчэнь мягко опускает ресницы. – Думаю, я могу понять господина Вэй. Я тоже был бы расстроен, окажись мой друг ранен, да еще по подобной причине. Выходит, срезав бороду господину старшему учителю Лань, шицзе мстила за своего друга? Матушка кивает. Что-то в ней появляется легкое, летящее, как будто груз сняли с плеч. Не сразу, но Цзян Чэн понимает – это потому что кто-то наконец назвал Цансэ-саньжэнь и Цзян Фэнмяня друзьями, не подразумевая при этом никакого подтекста. – Можно и так сказать, – соглашается она. – Правда, сама Цансэ назвала это по-другому. Она трактовала свой поступок как «предотвращение от становления зашоренным приверженцем правил». Вэй Ин, похожий сейчас на простывшую собаку, снова сипло кашляет в свой рукав и вполголоса шипит: – Не предотвратила. Он явно говорит это тихо с расчетом на то, матушка ничего не услышит, но у госпожи главы Цзян исключительно хороший слух. – У тебя еще есть шанс продолжить ее славное дело, – утешает его она, и на этом Вэй Ина все-таки прорывает. Он стекает под стол на подушки, на которых сидит, и прячет лицо в ладонях, закатываясь заливистым смехом. И весь его вид сейчас – естественный, здоровый и счастливый – так напоминает светлые времена их юности, когда Цзян Чэн не мог оторвать от него взгляда, чтобы не стало больно дышать, что… Это кажется странным. Странным кажется, что больше дышать не больно. Напротив – легко и спокойно от мысли, что его брат хорошо себя чувствует и радуется жизни. – Но знаете, в чем самая большая ирония всей этой ситуации? – между тем вздыхает матушка с самым что ни на есть меланхоличным видом. – Теперь худший ученик Лань Цижэня является нашим великолепным старшим учителем. А вот об этом Цзян Чэн никогда не задумывался. И, судя по обреченным глазам Вэй Ина, тот тоже осознал это только что. – Кстати, – своим обычным невпечатленным тоном тянет госпожа глава Цзян, не обращая никакого внимания на истерику старшего сына, которая после ее слов только, кажется, выходит на новый виток. – Где мои документы, паршивец? Ты еще неделю назад клялся, что они будут у меня на столе в срок. Срок вышел вчера. – Вы же… только что сказали, что я… великолепный! – не в силах от смеха выговорить предложение целиком за раз, выдыхает брат, и Цзян Чэн отводит взгляд в сторону. Если и дальше будет смотреть, как тот хохочет, то сам не сдержится. Должен же кто-то воспитанный в этой комнате оставаться! Но, отвернувшись, он наталкивается на устремленный прямо на него взгляд Вэнь Цин, в глазах которой пляшут веселые искры, делающие ее вид необыкновенно мягким, и все-таки прячет лицо в ладони. Лучше уж притвориться еще одним хохочущим шутом наподобие Сюэ Яна, чем выдерживать на себе пристальный взгляд этой невозможной женщины. – Так я сама с собою и не спорю, – безмятежно соглашается матушка. – Учитель ты великолепный. Но вот секретарь из тебя отвратительнейший. Где мои ведомости с отметками адептов? Кого из них я могу отправлять с миссиями, а кому следует идти не на ночную охоту, а изучать азы? – Да всех их можно отправлять на ночную охоту! – в полной уверенности хлопает по столу Вэй Ин. Сюэ Ян смеется и воздевает к потолку палец. – Йоулин Ди! Вам надо за это выпить!

*

В целом можно сказать, что ужин прошел неплохо. Вот только когда наступает пора расходиться, Цзян Чэн все-таки вспоминает, с какой целью он вообще пригласил Сяо Синчэня в Пристань Лотоса, и это несколько портит ему настроение. Впрочем, определенно не настолько, чтобы отказаться от затеи. Поэтому, когда все они желают друг другу спокойной ночи и покидают семейную трапезную, он ловко сбагривает шагнувшего было проводить ученика Бессмертной брата Вэнь Цин и Сюэ Яну. – Ты ведь сегодня еще у А-Юаня не был, – замечает он как бы вскользь, и лицо Вэй Ина, только настроившегося наигранно надуть губы и ляпнуть что-нибудь в духе «не ревнуй меня к моему шишу», тут же делается виноватым и слегка ошеломленным. Все его планы по разлучению «Чэн-ди» и «Сяо-шу» моментально идут прахом под легко предсказуемой и очевидно читаемой по его лицу мыслью о том, каким печальным станет лицо ребенка, когда ему скажут, что его Сянь-гэ сегодня не придет. – Ты знаешь, что я хожу к нему каждый день? – его рот удивленно приоткрывается, и Цзян Чэн смотрит с мягкой насмешкой. – Естественно, – говорит он с любимой матушкиной снисходительной интонацией. – Иначе какой бы из меня был младший брат для тебя и дядя для твоего сына? А вот из тебя отец пока получается посредственный, так что иди наверстывать. И Вэй Ин, одарив его напоследок болезненно широкой (настоящей) улыбкой, идет по направлению к павильонам Вэнь, все-таки оставляя его и Сяо Синчэня наедине. Что примечательно, даочжан Сюэ Яна вовсе ничего не говорит об этом, несмотря на то что не так уж и много сегодня общался с новообретенным родственничком. Впрочем, причина этого выясняется очень быстро. Всего кэ они неторопливо прогуливаются по внутреннему саду Алычовых Крыш в полном молчании, когда Сяо Синчэнь мягко улыбается. – Мне кажется, – говорит он со своей возвышенной безмятежностью, – господин наследник Цзян хотел со мной о чем-то поговорить. Скажите, я не ошибаюсь? – он тактично не смотрит на Цзян Чэна, а вот тот на него косится. Но есть ли смысл отрицать, если все столь очевидно? – Это так, – признает он в итоге, склоняя голову. Проницательности ученика Бессмертной стоит сделать честь. Этому на горе тоже учат? – Простите мне мой умысел, но я очень беспокоюсь о своем брате. Странствующий заклинатель наконец поворачивает к нему голову и одаривает еще одной успокаивающей улыбкой. – Это заметно, – говорит он. – Я рад, что у молодого господина Вэй такая любящая семья. Прошу вас, спрашивайте о чем угодно и не тревожьтесь. Каким бы ни был ваш умысел, ничего злого в нем явно нет. От такой открытости Цзян Чэн на мгновенье даже теряется. Просто изучает еще более нежное от упавших на него сумрачных теней юношеское лицо и какое-то время молчит. Да и с чего начать? Не спросишь ведь вот так в лоб. Наконец он решается. – Видите ли… Вэй Ин замкнут в… последнее время, – он хмыкает, иронизируя сам над собой, и качает головой. – В последние… несколько лет, – стоит быть честным, если хочешь узнать ответы. – Я подумал, знакомство с вами расшевелит его, но… Он очень неоднозначно отреагировал на вас. Как будто испугался чего-то. И потому у меня появился к вам вопрос. Как долго вы все-таки жили на горе? Это не совсем то, что ему надо, но это хотя бы начало, верно?.. Лицо Сяо Синчэня становится задумчивым. – Вы думаете, реакция молодого господина Вэй как-то связана с моей жизнью на горе? – он кажется искренне удивленным этим предположением. – Что ж, я жил на горе с детства. Когда наставница забрала меня с улицы, мне было около шести зим. И Цзян Чэн цепляется за это упущенное из виду во время ужина утверждение – «забрала с улицы». – Бессмертная забрала вас? – уточняет он. – Вы… не сами пришли к ней? Значит, она спускается с горы и бродит по цзянху? Юноша на этот вопрос улыбается. Его лицо тут же расслабляется, перестав быть серьезным, и наполняется неподдельной теплотой и поистине сыновним почтением. – Спускается, разумеется. Она единственная, кто может спуститься с горы и вернуться назад, – он говорит это легко, как сам собой разумеющийся и всем известный факт. – Мы, – указывает на себя, видимо, обозначая так всех учеников Баошань, – если уйдем, вернуться сами уже не можем. Это кажется странным. Разве может такое быть? Ведь Вэй Ин нашел туда дорогу и даже проводил Цзян Чэна до черты, где адепты Бессмертной его и обнаружили. А Вэй Ину рассказывала про это место мать, которая тоже, получается, знала, как вернуться. Или, может, она просто перехитрила свою наставницу? Впрочем, это предположение Цзян Чэн предпочитает не озвучивать. Вместо этого уточняет: – Вы забываете путь туда? Сяо Синчэнь, с улыбкой наблюдающий за мыслительным процессом, явно отражающимся на его лице, качает головой, как будто ожидал этого вопроса. – О, нет. Дело не в этом и даже не в защите, которая якобы стоит на горе, – здесь он хмыкает, как будто считает всех сторонников этой теории непроходимыми глупцами, и поясняет: – Гора – это… скорее, сказка. Конечно, я жил на горе, но не на той горе, на какой жила шицзе Цансэ или шисюн Яньлин – первый покинувший наставницу ученик. Так вот почему он столь охотно рассказывает об этом. Но как же тогда… – Значит, ваша наставница перемещается вместе со своими учениками? – уточняет Цзян Чэн, лихорадочно пытаясь собрать в своей голове цельную картину. Если Бессмертная перемещается, то, когда Вэй Ин пришел на гору, она могла заметить это и исчезнуть, но не стала? Сказал ли в таком случае Вэй Ин ему правду? Нужно ли Цзян Чэну было называться его именем? Сяо Синчэнь кивает. – Конечно. Она же саньжэнь, – он снова улыбается этой своей гордой сыновней улыбкой, которую Цзян Чэн отлично понимает. – Она делает это каждый раз после того, как с горы уходит ученик или Обитель кто-то находит. Так что… – он разводит руками. – Мы не можем вернуться к ней. Но, – он медлит, но все-таки признается: – Она может нас забрать. Это определенно открытие. К сожалению, единственное, что может выдать на такую обезоруживающую честность Цзян Чэн, это: – О. Верх красноречия, господин наследник Цзян. Однако Сяо Синчэнь, кажется, вовсе не замечает бедности реакции откровенно потрясенного Цзян Чэна, потому как явно увлекается собственным рассказом. Возможно это первый раз, когда он может с кем-то поделиться своими тайнами, не опасаясь того, что эти тайны станут известны всей Поднебесной. – Перед уходом она дала мне хрустальный колокольчик, – юноша останавливается, прерывая их неспешное движение, и осторожно вынимает из своего белоснежного рукава тонкое полотно. – Если его разбить, наставница найдет тебя где угодно и заберет домой. Перед носом у Цзян Чэна оказывается маленький колокольчик, действительно выполненный из чистого хрусталя. Вещица выглядит настолько воздушной и хрупкой, что он не решается даже коснуться ее, только смотрит неотрывно, пытаясь выжечь в памяти каждую округлость и грань. Был ли когда-нибудь у Вэй Ина подобный колокольчик? Сяо Синчэнь дает изучить артефакт, но вскоре снова заворачивает в полотно и бережно убирает в рукав. – Как… сложно, – Цзян Чэн хмурится и сам не знает, что именно сложно – вспомнить, видел ли он у брата подобную безделушку, или вернуться ко все еще не оборвавшемуся разговору. Но – он пытается. – А когда… в последний раз перемещалась… – он кусает изнутри губу. – Ну, гора? То есть, – встряхивает головой, – ее обитатели. Сяо Синчэнь примолкает, то ли не обращая внимания на то, что обращенные к нему вопросы становятся подозрительными, то ли просто делая вид, что ничего не замечает. Задумчиво сводит к переносице брови и наконец выдает: – Кажется… несколько зим назад. Не знаю точно, как наставница это делает для всех нас, но ее поле похоже на огромный талисман перемещения, – он разводит руками в извиняющемся жесте, даже не подозревая, какую надежду на ясность дает сейчас Цзян Чэну. Тот же только отмахивается от его сожаления. Вот оно. Так близко. – А кто вас нашел тогда? – он затаивает дыхание и весь подбирается. – Это… случайно не был юноша, назвавшийся именем моего брата? Вэй Ин? – ему нужно знать. Правда, он сам не понимает зачем. – Вас нашли на… – какой это был год?.. – На девятнадцатый год правления Сюаньчжэня? Сяо Синчэнь недоуменно хмурится, явно пытаясь разобраться в незнакомых ему словах без посторонней помощи, но в конце концов только вздыхает и сокрушенно качает головой. – Простите, – он выглядит совершенно искренне виноватым, – но я не очень разбираюсь, какой император нынче правит и сколько зим. Что ж, об этом Цзян Чэн мог бы и сам догадаться. Остолоп… – О… – его накрывает неловкостью, слегка притушающей только-только разгоревшуюся лихорадку погони за правдой. – Прошу меня простить, я не… – он мотает головой. – Неважно. Это было пять зим назад, после праздника середины осени, – уж это-то время они на своей горе должны от других времен отличать, не так ли? Ученик Бессмертной хмурится в задумчивости, словно теперь и сам что-то считает, и Цзян Чэн снова ловит себя на том, с какой жадностью всматривается в его смягченное вечерними тенями лицо. Хотя какой ответ этот мальчишка может дать ему, если доблестный наследник Цзян даже вопроса задать ему напрямик не осмеливается? Да и о чем спросить? Как уместить все свои неясные подозрения, волнения и страхи в один только вопрос, когда на деле их целая тысяча, и все они роятся в голове подобно улью растревоженных пчел? Цзян Чэн ведь получил свое ядро обратно. Он доверился Вэй Ину, и тот его не подвел. Так почему сейчас он его в чем-то подозревает? Сяо Синчэнь качает головой. – Нет, не тогда. Нас находили в последний раз больше семи зим назад, мне только исполнилось десять. Это и правда был юноша, но… – он медлит, пристально оглядывая Цзян Чэна, как будто понял, что на самом деле тот хочет узнать, но все же с легким оттенком сожаления сообщает: – Он был совсем не похож на молодого господина. Молодого господина? Какого из?.. Цзян Чэн впивается коротко остриженными ногтями в ладони, сжимая кулаки так сильно, что, даже огрубевшая от постоянных упражнений с мечом и луком, кожа отзывается тупой болью. – Это было в Илине, – говорит он упрямо. Может, этого мальчишки там тогда просто не было? Может, он не видел? – Он пришел к твоей наставнице и назвался сыном Цансэ-саньжэнь, – это было. Былобылобыло. Ему ведь не могло присниться все, что произошло. – Она восстановила ему золотое ядро после того, как его выжгли. Этого не могло не произойти. Золотое солнце, полное дикой энергии, бьется в даньтяне, привычно согревая своим теплом и не давая замерзнуть среди зимы, и Цзян Чэн просто вцепляется в складки одежды на животе, проверяя, есть ли оно там. Не сон ли это. Естьестьесть. Но Сяо Синчэнь все еще улыбается с отчетливо виноватым видом. – Простите, но... этого просто не может быть, господин наследник Цзян, – его отрицание звенит в ушах как тревожный колокол. Потому что это значит, что его брат ему солгал. Потому что тогда, получается, не было никакой Баошань-саньжэнь. Но как ее могло там не быть, если он своими глазами видел… Нет. Он как раз не видел. Ученик Бессмертной не перестает приклеено-участливо улыбаться. – Такой юноша никогда не приходил к нам на гору, – говорит он с присущей ему аккуратностью, уже за один вечер набившей Цзян Чэну оскомину. Так говорят с больными или умалишенными, никак не с великими заклинателями и наследниками орденов. – Но даже если бы он пришел… Цзян Чэну хочется убежать от этих ужасных слов. Хочется заткнуть уши и не слушать произносимого этим ртом, хозяину которого на самом деле нет смысла лгать. Но он не может заставить себя сдвинуться с места и даже руку поднять не в силах. А Сяо Синчэнь и не думает замолкать. – Что-то из ничего получить нельзя, понимаете? – как взрослый, рассказывающий малышу про самые азы совершенствования, поясняет Цзян Чэну он, и все его слова превращаются в гулкое эхо, падающими с горы камнями бьющее по голове. – Наставница не смогла бы восстановить утраченное ядро. Не смогла бы. – Она могла только передать его от одного заклинателя другому. Передать от одного другому. – Ядро не было восстановлено – его кто-то отдал. Кто-то отдал. – Но кто это сделал и как – я, к сожалению, не могу сказать. На губах ученика Бессмертной все продолжает цвести печально-участливая улыбка, но Цзян Чэн как будто ее не видит. Кто?.. В голове у него бьется только одно. Вэй Ин.

*

С улицы плохо видно, горит ли в окнах покоев Вэй Ина свет. Можно только попытаться различить тусклое сияние свечей сквозь мелкие трещинки в дереве, и то, если очень постараться. Окна в павильоне брата всегда закрыты, хотя, казалось бы, туда и так попадает мало света. Однако летом по приказу господина старшего учителя их забирают плотной рисовой бумагой, а зимой – тяжелыми ставнями. Открывают только чтобы проветрить помещения. Цзян Чэну иногда кажется, это происходит из-за того, что Вэй Ин просто старается дополнительно окружить себя тьмой. Что той тьмы, которая помогает ему поднимать мертвых, мало. Что той тьмы, которую он подчинил и приласкал, чтобы выжить после стычки с Вэнь Чао, недостаточно для сокрытия его тайны. Цзян Чэн не знает, почему думает об этом сейчас, когда должен ввалиться в покои брата и устроить ему скандал, заставив ответить на рой клубящихся в его голове вопросов. Цзян Чэн не знает, почему он стоит у дверей и не решается отворить их. Его брат в апартаментах сейчас, это легко угадывается по приглашающей щелке во входном проеме и по ниточке струящихся сквозь нее его любимых сандаловых – гребаный Лань Ванцзи – благовоний. Толкнуть дверь и войти кажется очень легким, но Цзян Чэн все стоит на месте. Ладонь, прижатая к животу, ощущает знакомую по своему свирепому защищающему теплу пульсацию в даньтяне, и это воспринимается так родно и одновременно с этим чуждо, что не найти подходящих слов. …а ведь ему еще нужно будет рассказать обо всем А-Ли. А-Ли обязательно должна знать, она их сестра. Она не простит, если потом выяснится, что ей никто не сказал об этом. Но чтобы поговорить с сестрой, сначала надо поговорить с братом. Цзян Чэн нервно дергает уголком рта и наконец тянется толкнуть приглашающе приоткрытую дверь, чтобы войти, когда Вэй Ин… снова опережает его. Помогает ему. – А-Чэн? – он выглядит усталым, действительно усталым. Взъерошенный и домашний Вэй Ин в небрежно накинутом на нижние одеяния верхнем ханьфу сразу же напоминает Цзян Чэну о том времени, когда они были беспечными подростками, и одежду любой стоимости его шисюн мог повязать себе на пояс, потому что ему стало жарко. Больше они не беспечные подростки, и Цзян Чэн в жизни не назовет его «шисюн» просто из принципа. Все должны знать, кто они друг другу на самом деле. Особенно после такого. – А-Чэн, – повторяет Вэй Ин снова. – Что-то случилось? Цзян Чэн вздыхает. Ты. Ты случился, гребаный остолоп, безмозглая псина. Самый лучший на свете брат. Он потирает ладонью свой живот, где в даньтяне теплится чужое золотое ядро, и кивает. – Нам надо поговорить. Выходит сипло. Слова выталкиваются из глотки с трудом, как будто он выпил ведро ледяной воды или не меньше шичэня дышал костровым дымом. И то ли что-то в его голосе, то ли в самом общем виде не позволяет Вэй Ину снова натянуть свою шутовскую маску, скрывающую истинное лицо. Так же, как вид Вэй Ина не дает самому Цзян Чэну устроить истерику в тот же момент, что брат появился на террасе, почуяв его присутствие. …как вообще он может его ощущать сейчас? Разве он не пустой? Разве у него в груди нет дыры от вырванного ядра? Разве он не жалеет о том, что сделал? Вэй Ин молча сдвигается в сторону и позволяет ему войти. Цзян Чэн сухо усмехается собственным мыслям. Ну и дурость. Конечно, он не жалеет. Сам Цзян Чэн тоже никогда не жалел. В покоях брата уютно несмотря на сумрак. Темнота таится по углам словно ревностная охранница своего господина, готовая укусить любого недоброжелателя, но ее наличие, сладковатый запах увядающих цветов, вовсе не портит того, что создала сразу после постройки Алычовых Крыш А-Ли. Вэй Ин закрывает за ними дверь и проходит вглубь покоев, падая обратно на уже примятые прежде его телом подушки. – Так о чем ты хотел поговорить? – его голос кажется приглушенным и задумчивым, совсем не похожим на звонкий голос Вэй Ина из прошлого. Так и стоит ли продолжать вспоминать о прошлом? Стол с кана убран вниз, и свободного места много, поэтому Цзян Чэн без зазрения совести опускается рядом с ним. Утопает в тепле и скользящем шелке, прикрывает на мгновенье глаза – и наконец задает вбитый в его голову раскаленным гвоздем вопрос, не дающий ему покоя весь этот вечер. – О том, почему ты мне ничего не сказал. Он говорит это прямо так, не давая себе передумать. Не отнимая ладони от своего даньтяня и не переставая ощущать под кожей живительное тепло золотого ядра. Брови Вэй Ина ломает складка. В его лице нет ни капли недоумения, лишь легкая озадаченность, которую он пытается выдать за незнание с помощью своего феноменального притворства. – Не сказал… о чем? Он явно лихорадочно пытается придумать, как выпутаться из ситуации, и этот факт неожиданно злит Цзян Чэна. Почему он не хочет признать то, что сделал?! Цзян Чэн не собирается отступать. Он вскидывает руку, ловит его ладонь и крепко прижимает к своему животу. – Ты знаешь о чем, – говорит он, стараясь быть как можно более бесстрастным, как можно лучше сдерживать разражающийся внутри него ураган. – Не говори, что не знаешь, иначе мне придется выцарапать из тебя ответ, Вэй Ин. Он знает, что они оба чувствуют это. Даже обычный человек может ощутить биение золотого ядра, если дать ему это сделать. Ядро ведь как второе сердце. Больше – для заклинателя оно и есть сердце. Без ядра заклинателя не существует. И Вэй Ин отдал свое сердце ему. Отдал ему свою возможность быть заклинателем, жить как заклинатель. Зачем? Неужели Цзян Чэн стоил этого? Истеричный, надменный, зависящий от чужого мнения Цзян Чэн, переставший оглядываться на чужие слова только после того, как чуть не потерял самых своих дорогих людей – стоил? Того, чтобы отдать ему свою жизнь, подарить свой шанс на бессмертие – стоил? Он хочет узнать ответ. Лицо Вэй Ина мертвеет от ужаса, становится загнанным и испуганным. Крылья тонкого носа раздуваются, губы вздрагивают, взгляд мечется, и на мгновенье Цзян Чэн снова чувствует это. Неумное желание поцеловать его или ударить. Ударить или поцеловать. Но это всего лишь мгновенье. Оно проходит – и Вэй Ин снова становится его братом, потому что то место и те мысли в его голове занял другой человек. Помощница. Соратница. Подруга. Женщина, помогшая Вэй Ину воплотить в жизнь его бесшабашный план. Помогшая ему спасти будущее Цзян Чэна, сделав его вором чужого сердца и чужих достижений. Он понимает, как сильно сжал зубы, только когда у него начинает ныть челюсть. Вэй Ин еще мяо смотрит на их сцепленные руки, прижатые к животу Цзян Чэна поверх одежд, и только потом переводит взгляд на его лицо. – Ты физиономию-то свою видел? – уголки его рта вздрагивают в короткой безрадостной усмешке. – Как будто я помер, отдав тебе свою жизнь. Как будто сделал тебя обманщиком. Как будто все, чего ты добился, произошло лишь из-за моего решения. А разве это не так? Цзян Чэн ухмыляется, подавляя в себе желание размять пальцами ноющий рот. – Но ведь так и есть. – Так не есть! – взгляд Вэй Ина становится ожесточенным и защищающим. Он отталкивает руку Цзян Чэна, отнимает ладонь от его живота словно обжегся, и отстраняется. Закрывается. Вынуждает выковыривать его из этой черной скорлупы, как и обещал в самом начале. – Тогда зачем ты мне его отдал, если «так не есть»? – он скашивает глаза на брата и замечает, что с его лица так и не стекло это сердитое выражение. – Если бы я мог сам всего добиться, так и оставил бы себе свое ядро, Вэй Усянь! Я тебя о нем не просил! Но как будто этого мало – ты даже мне не сказал! Почему ты мне не сказал, Вэй Усянь?! От звука своего вежливого имени Вэй Ин мелко вздрагивает, как будто слышит что-то, чего услышать вовсе не ожидал. И этот жест необъяснимо заставляет только начавшегося распаляться Цзян Чэна успокоиться. Заставляет его понять. Вот только Вэй Ин говорит совсем не ту правду, которой он от него ожидает. Он говорит: – Я отдал ядро тебе, потому что ты мой брат и наследник ордена. Потому что я обещал твоей матери тебя защищать. Потому что это мой долг. Любой любящий брат так бы и поступил, в конце-то концов! – Долг? – Цзян Чэн ухмыляется и перекатывается на подушках, заглядывая ему в лицо снизу вверх и не позволяя отвести глаза в сторону. – Так ты сделал это из долга передо мной? А какой может быть долг между братьями? – Братский и может быть! – Вэй Ин тоже наконец начинает злиться. С его лица пропадает это загнанное выражение, он становится недовольным и даже почти обиженным. Живым. – Или ты думаешь, я стал бы просто так смотреть на твою истерику и ничего не делать?! Видеть, как ты сходишь с ума, лишившись того, к чему стремился и ради чего развивался всю свою жизнь – это я должен был делать по-твоему? Так ты обо мне думаешь?! Цзян Чэн до крови кусает себя изнутри за щеку. Это настолько похоже на его собственные мысли, что дышать становится больно. Грудь, кажется, распухает, и ему приходится подождать не меньше фэня, прежде чем хотя бы попытаться ответить на это. Когда он заговаривает, молчание между ними уже становится напряженным, и разорвать его сложно, но когда это Цзян Чэн вообще умел останавливаться? – Ладно ты не сказал мне сразу и придумал эту сказочку про Баошань-саньжэнь. Я… – он сглатывает, – я правда понимаю, почему ты это сделал. Но почему ты не сказал мне потом? Неужели ты мне настолько не доверяешь? Неужели я такой плохой брат, что ты боялся сказать об этом? Вэй Ин безрадостно смеется и смахивает у него со лба растрепанные пряди, выбившиеся из пучка за день. – Ты отличный брат, А-Чэн, – говорит он тем устало-искренним голосом, которым обычно сообщает сокровенные секреты и болезненные радости. – Самый лучший, какого только можно было бы пожелать. Потому я тебе и не рассказал, понимаешь? Теперь уже он заглядывает Цзян Чэну в глаза. И Цзян Чэн обнаруживает, что действительно понимает. – Мне проще было не говорить тебе, – признается Вэй Ин между тем. – Не только потому что ты бы надумал себе всяких ужасов. Просто… пока ты не знал, можно было прикинуться, что ничего не случилось. Что Пристань Лотоса не сжигали. Что дядя Цзян не умер этой ужасной смертью. Что пустоты нет. По крайней мере, так было сначала. Но в общем-то… – он запускает пятерню в волосы, растрепывая свой и так перекосившийся от валяний по постели хвост. – Потом я, наверное, просто привык. Привык, что никто не знает. Ведь и страшного в этом нет. Посмотри, – он разводит руками, – я уже столько лет обхожусь без золотого ядра, и все… все нормально. Я даже почти изобрел талисман, позволяющий летать без меча! – Ты сумасшедший, – Цзян Чэн заводит глаза, снова начиная медитативно дышать, чтобы успокоиться. – В здравом уме никто бы точно такого не сделал. Вэй Ин хмыкает, кажется, слегка расслабляясь. – Как будто ты образец здравомыслия, Чэн-ди, – сладко тянет он шутливо-издевательским тоном. – Оставь Темный путь своему старшему брату, ладно? Ничего же не изменилось – я как прежде делаю глупости даже в статусе старшего учителя, а ты меня покрываешь. Это тот мир, каким я его представлял после войны. Другого мне не надо. Он говорит это так просто и спокойно, как будто это самая естественная вещь на свете, и на момент Цзян Чэну хочется… хочется… много чего. Но он просто продолжает лежать, глядя на своего брата снизу вверх и наблюдая за тем, как успокаиваются его подрагивающие пальцы и расслабляется упрямая складка у рта. И это х о р о ш о. – Ты больше мне не солжешь, – говорит Цзян Чэн, пихая его в бедро, и требовательно вопрошает: – Где у тебя тут заначка с вином? И Вэй Ин смеется. И тени вокруг них прячутся по углам, и остается только дрожащий как марево свет свечей. А потом они бутылками пьют «Божественное сияние», ставшее, кажется, еще слаще после всех этих откровений, и Цзян Чэн решает, что, наверное, ему справедливости ради тоже стоит расстаться с одним секретом. – Знаешь, – говорит он, чувствуя, как начинает заплетаться язык, когда Вэй Ин приносит из погребка еще две бутылки, – а это так глупо, если подумать… – Глупо? – Вэй Ин хмурится и склоняет голову набок. – Что? – Я тебе сейчас кое-что расскажу, а потом ты можешь меня ударить, – на губы сама собой выползает пакостливая улыбка, потому что Цзян Чэн просто хочет видеть лицо брата, когда тот поймет, о чем идет речь. – В общем… Помнишь, как в Илине ты оставил меня, чтобы раздобыть еды? На самом деле он не уверен, что Вэй Ин сейчас достаточно соображает, чтобы наутро все вспомнить, но до этого тот провалами в памяти никогда не страдал. Да и… Потом Цзян Чэн может и не решиться. – Ну помню, – кивает брат. Цзян Чэн тоже кивает, сам не зная зачем. – Ну вот… Когда псы Вэнь Чао меня схватили, я на самом деле не из-за родителей ушел из укрытия, – он медлит, глядя в свою пиалу и ловя там свое пьяное отражение. Чувствуя, как взгляд Вэй Ина впивается в него словно жало. Договаривать не приходится. – Это было из-за меня, да? – у Вэй Ина странный голос – хриплый как с перепоя или от долгих криков. Он сглатывает, и Цзян Чэн поднимает глаза на звук, видя, как дергается его кадык. И – кивает. – Они рыскали по округе в поисках нас, и я решил, что… в общем, решил отвлечь их от тебя, – его внезапно пробивает на смех, и он наконец отрывается от созерцания кадыка своего брата. – Я же говорю – можешь меня ударить. Конечно, Вэй Ин и пальцем его не трогает. Он запрокидывает голову назад и сам надрывно смеется. На грани кашля. Коротко, недоверчиво. Как будто не ожидал, что Цзян Чэн сделает для него то же, что сделал он сам. – Ты же наследник Цзян, – требовательно утверждает он наконец, когда успокаивается, и это почти звучит как укор. – Какого гуя ты натворил? Променять целый орден на одного меня! А еще меня назвал сумасшедшим! Цзян Чэн морщится. – Да не было тогда уже никакого ордена, – только и говорит он, решая не признаваться в том, что тогда променял бы на жизнь Вэй Ина все, что угодно. – Пристань Лотоса сожжена, я был уверен, что все погибли. И подумал… подумал, что ты в любом случае справишься лучше. Со всем. Вэй Ин отставляет бутылку в сторону и смотрит как-то неожиданно осмысленно, даже почти трезво. – Серьезно? Ты всю жизнь называешь меня идиотом. Совершенно, кстати сказать, справедливо. И? Вдруг решил, что я справлюсь лучше тебя, господин «Я все делаю идеально»? Кончай трепаться – если уж начал рассказывать, говори как есть. Цзян Чэн фыркает, и вино идет носом, заставляя его утираться рукавом ханьфу и кашлять. Как этот остолоп даже пьяный остается таким сообразительным? – Я и говорю как есть, – пробует он еще раз, но Вэй Ин только иронично вскидывает бровь. – Мой маленький братец за годы жизни со мной так и не научился врать? – он расплывается в пьяной улыбочке. – Неужели ему нужно дать пару уроков? Все для наследника великого ордена от старшего учителя Цзян! На этом он приглашающе раскрывает руки, и Цзян Чэну огромного труда стоит решить, что он все-таки хочет его ударить. – Да пошел ты, – бормочет он, опрокидывая в себя новую порцию алкоголя. – Я думал, все умерли, понимаешь? Не хотел, чтобы и ты тоже. Кто же знал, что ты, придурка кусок, – он хлопает себя раскрытой ладонью по животу, – выкинешь такое! Вэй Ин весело цокает языком. – А я взял и выкинул! Один-один, а, Чэн-ди? Он вновь смеется, на этот раз дразняще высовывая язык, и у Цзян Чэна даже нет сил на него сердиться. Когда уже ближе к рассвету Вэй Ин засыпает, Цзян Чэн еще долго наблюдает за ним. За его растрепанными волосами, что-то бормочущими надутыми губами и озадаченной морщинкой между бровей. Он как будто даже во сне решает какую-то загадку или ломает голову над каким-то изобретением. Раньше эта картина до безумия взволновала бы. Еще пару лет назад Цзян Чэн все бы отдал, чтобы иметь право на то, что Второй Нефрит Лань украл. Сейчас – на душе тоска по той притупившейся эмоциональной остроте, что дарил прежде каждый фэнь наедине с этим человеком. Человеком, который так доверяет Цзян Чэну, что позволяет узнать обо всех своих чувствах, обо всех проблемах и болях. Единственное исключение во всем этом эмоциональном супе составляет лишь то, что касается самого Цзян Чэна, но и оно сегодня перестало быть тайной. И это так… близко к тому, чего бы Цзян Чэн хотел, что у него кожа зудит. Он почти вспоминает то чувство, которое было с ним тогда. Которое сопровождало его в поисках Вэй Ина, которое гнало встать между ним и Лань Ванцзи, которое требовало защищать от посторонних взглядов. Сейчас вставать между Вэй Ином и неприятностями заставляет уже другое чувство, но иногда… Иногда Вэй Ина по-прежнему хочется спрятать за семью печатями, зацеловать и не делить ни с кем, волком глядя на каждого, кто подступит близко. …впрочем, нет. Теперь Цзян Чэн готов разделить его с другим человеком. Вот только не с тем, к кому Вэй Ин явно питает чувства. Интересно, что бы сказала Вэнь Цин, предложи ей Цзян Чэн поделить Вэй Ина между собой? «Тогда мне верхнюю половину, а тебе нижнюю», может быть? Или «С чего бы мне вообще делиться с тобой?» Или «Небо, ты что, придурок?» Жаль, он никогда этого не узнает. Жаль, чувство отгорело, и остался один лишь пепел. Цзян Чэн очерчивает кончиками пальцев острую скулу брата, убирая с его лица волосы, как пару шичэней назад сделал сам Вэй Ин, и склоняется к его лицу. Как это будет? Если Вэй Ин проснется, придется мучительно объясняться. Если не проснется – Цзян Чэн станет таким же вором, каким стал несколько лет назад Лань Ванцзи. Но вот уж где-где, а здесь Цзян Чэн определенно может его понять. Дыхание Вэй Ина пахнет вином, одеяния – засахаренными фруктами и сандалом. Цзян Чэн зажмуривается, чувствуя, как ресницы впиваются в щеки, и воровато пьет чужую теплоту столько, сколько осмеливается себе позволить. По ощущением – очень мало и очень долго. На самом деле – Вэй Ин даже будто не шелохнулся. Только губы чуть приоткрыл, словно бы зовуще. Словно приглашая продолжить. Цзян Чэн испускает дрожащий полувздох, слизывая из уголков рта чужую сухость и пряча за спину руки. Чтобы больше… никогда. Чтобы не коснуться так больше, не подумать об этом, не посягнуть на то, что ему не принадлежит. Цзян Чэну не может принадлежать тот, кто пахнет сандалом Лань. Тот, кто звал его братом все эти годы и действительно стал им по праву своих поступков. Тот, коснувшись кого, ощущаешь только задыхающуюся тоску, но при этом не чувствуешь ни прежней страсти, ни нового разочарования. Решив для себя это, Цзян Чэн поднимается на ноги и спешит поскорее покинуть сумрачный павильон.

*

Остаток ночи Цзян Чэн не спит и потом весь день не попадается Вэй Ину на глаза. Впрочем, это достаточно просто провернуть, пока тот, явно сложнее справляющийся с последствиями их возлияний без золотого ядра, спит у себя в покоях. Ну конечно, а что ему? Учеников на охоту отправил еще накануне, к ребенку пойдет только вечером, еду ему принесут в павильон – мать уж точно знает, чем они занимались после ужина. …интересно, кстати, а мама знает? Цзян Чэн хмурится, замедляя шаг, и задумывается ненадолго. Госпожа глава Цзян – умная женщина. Гораздо умнее своих детей – не потому что умудрена опытом даже, а потому что просто умеет смотреть и слушать. И ведь это именно она подкинула ему идею пригласить в Пристань Лотоса Сяо Синчэня. Может ли это значить, что она… знает уже некоторое время?.. Кто точно знает, уверен Цзян Чэн, так это Вэнь Цин. Он думал, думал, думал об этом мучительно долго, пока стоял перед дверьми в покои брата и не решался постучать. И в итоге пришел к одному-единственному выводу, который казался ему верным. Кто еще был настолько талантлив, чтобы совершить невозможное? К кому Вэй Ин тогда мог обратиться? Не провел же он эту операцию сам! Его брат гений, Цзян Чэн это давно признал, принял и успокоился, но есть вещи, которые недоступны даже ему. Так вот, в медицине прославленный Йоулин Ди ничего не смыслит. Верх его врачевательских навыков – это размазать толченые в ступке целебные травки по своей ране и перетянуть ее оторванным от ханьфу лоскутом ткани, что уж тут говорить о серьезных вещах. А единственная заклинательница, которая славится своим лекарским дарованием и которую молва в этом деле сравнивает с Бессмертной, это Цзиньшоу-тай, чей сердобольный младший брат помог им с Вэй Ином. Лишь ее Вэй Ин мог тогда попросить об этом, больше ничего он бы не успел. И тогда… тогда сходится даже то, что на «горе Бессмертной» Цзян Чэна встретили только двое. Итак, все вокруг него знали. Кроме А-Ли. Не стал бы Вэй Ин о таком говорить А-Ли. Да и сам бы Цзян Чэн нипочем не сказал. Оба они слишком любят и берегут сестру, чтобы говорить ей такие вещи. Вот только теперь… теперь поговорить об этом придется. Но – позже. Позже. Сейчас А-Ли полностью в заботах о своей личной маленькой семье, и не стоит нагружать ее уже бесполезными беспокойствами. Изменить ведь все равно ничего нельзя. Или… В Дом Целителей Цзян Чэн входит не в пример решительнее, чем в покои брата. Сложно сказать, с чем связана эта разница, но, вероятно, все дело в том, что они с Вэнь Цин слишком между собой похожи. Он понял это, стоило им начать общаться, когда Вэнь только стали частью Юньмэн Цзян. Тогда Цзян Чэн мог не знать истории жизни Вэнь Цин, мог не знать ее причин служения Вэнь Жоханю и не понимать желания помочь Вэй Ину в исполнении столь безумного плана, но… Как только он понял природу ее темперамента, он понял ее саму. Возможно это сходство и заставило его еще тогда, в праздник весны, нареченный вторым рождением Вэнь Нина, протянуть ей бутылку вина и заставить назвать его по личному имени. Вот только… понимание того, что чувствует Вэнь «Золотые Руки», не могло помочь Цзян Чэну предугадать ее действия. В конце концов, в отличие от него Вэнь Цин не воительница, она врач и исследователь. Что она сделает, если он скажет ей, что все знает? Что ж… она точно не убежит, в этом Цзян Чэн уверен. Прикинется, что не понимает, о чем он? Вэй Ин так и сделал, а он все-таки тоже исследователь. Или этот факт ни на что не влияет? Вэнь Цин, конечно, делает то, чего он от нее совершенно не ожидает. Когда Цзян Чэн вторгается в лабораторию, которая давно уже стала ей принадлежать, добровольно уступленная целителями Цзян, она просто спокойно оборачивается, словно давно знает, кто должен появиться на пороге, и безрадостным голосом сообщает: – Я думала, ты придешь раньше. И все в ней при этом дышит такой обреченностью, что Цзян Чэна моментально пронзает коротким осознанием: она поняла, что он знает. Между тем Вэнь Цин – эта невозможная женщина, бесподобная в своей безыскусной бесцеремонности – скрещивает на груди руки, пряча точеные пальцы в складках лиловой ткани, и смотрит на него без малейшего признака страха. И – без надежды. Цзян Чэн сухо хмыкает, так и застывая бестолково в дверях. Не решаясь пройти внутрь, но и не решаясь отвести взгляда от ее острого, дышащего опасным спокойствием лица. Как будто из близкой подруги, которая подравнивает тебе волосы и без спроса пьет вино из твоего кувшина, Вэнь Цин в одно мгновенье превратилась в противницу, опасную иглами своих слов и ядами своей правды. Хотя Цзян Чэну ли говорить о ядах, учитывая имя его меча? Когда он был подростком, это казалось ему отличной шуткой над сборищем занудных недоумков-старейшин, должных в будущем выполнять его приказы. Вроде как очень в стиле Вэй Ина с его шутками про «какая разница». Теперь… это кажется горькой иронией. Отравленный пороками заклинатель и сведущая в ядах целительница. Учитывая их прошлое, сможет ли когда-нибудь Вэнь Цин взрастить к нему что-то большее, чем шаткие дружеские чувства? А даже если и сможет… Захочет ли она этого? – А ты, значит, знала, что я приду? – слова царапают горло, не желая покидать глотку. Вэнь Цин кивает, на мяо устало прикрывая свои дымчатые глаза, от бессонных теней сделавшиеся совсем глубокими. Глубже бездонных родниковых колодцев, глубже холодных осенних рек. – С того момента, как ты сказал, что послал Сюэ Яна пригласить ученика Бессмертной в Пристань Лотоса, – говорит она, и Цзян Чэн с коротким приливом неуместной нежности думает, что ничего другого от этой богини прагматики просто не ожидал. Конечно же, она все предвидела. Именно поэтому, вероятно, и не задала Сяо Синчэню на ужине ни одного вопроса. Сдержанность и достоинство – то, что о ней думал тогда Цзян Чэн. Ужас и безнадежность – то, что чувствовала тогда Вэнь Цин. – Я не хотел тебя испугать, – Цзян Чэн отводит взгляд, не решаясь встретиться с ее дымчатыми глазами. – Просто… – Госпожа глава Цзян тоже знает, – перебивает его Вэнь Цин с присущей ей бесстрашной непочтительностью, каждый раз поражающей Цзян Чэна в самое сердце. В любом другом человеке это непременно бы его раздражало, но Вэнь Цин… – Я думаю… – она зябко поводит плечами, словно пытаясь этим движением вернуть своему телу тепло. – Думаю, когда я пришла просить за свою семью, она уже знала. Цзян Чэн все-таки пересекает порог лаборатории и опускается на узкую кушетку в углу помещения, устраивая локти на коленях и подпирая ладонями подбородок. Ему хочется спать, потому что в глаза будто песка насыпали, но он сам пришел к Вэнь Цин говорить о сложных вещах, потому что весь день не мог найти себе места, так что… – Она давно знает, – соглашается он, глядя в пол и отчаянно мечтая просто зажмуриться, свернуться клубком и уткнуться ей носом в живот. Нельзя. – Это она посоветовала мне пригласить Сяо Синчэня, чтобы расшевелить Вэй Ина. Вэнь Цин издает сухой смешок, ничего не отвечая на это, и разбито падает на кушетку рядом, оказываясь со своим теплом почти вплотную. – Он просил меня не говорить никому даже под страхом смерти. Обещал сделать ради этого обещания все, что я попрошу, – делится она тем устало-спокойным тоном, каким обычно вечерами рассказывает ему о том, из-за чего на этот раз поранились отпущенные старшим учителем в свободное плаванье вчерашние ученики. Цзян Чэн ухмыляется, не удерживаясь и скашивая на нее глаза. – И о чем ты его попросила? Вэнь Цин отражает его ухмылку, обнажая просящие поцелуя грушевые омуты на своих щеках. – Чтобы он больше никогда не попадался мне на глаза, – говорит она, и Цзян Чэн, понимая, что все-таки засмотрелся, спешит отвести взгляд. Он не знает, успевает ли вовремя или Вэнь Цин ловит его на этом вороватом любовании, но даже если и ловит… Он уверен, она ничего не скажет. Да и время ли говорить? Настанет ли когда-нибудь это время? – К сожалению, с Вэй Ином подобное не работает, – он качает головой, прогоняя невместную мысль, и наигранно сочувственно цокает языком, безропотно позволяя ткнуть себя локтем в бок и стараясь не слишком откровенно наслаждаться даже такой мимолетной близостью. – Я уже поняла, – Вэнь Цин вздыхает, так и не отнимая локоть от его бока, и благодаря этому Цзян Чэн может чувствовать, как она медленно расслабляется. Это окончательно заземляет его, выгоняя из головы мысли о глупостях, которые он собирается или уже успел совершить, и он вздыхает, возвращая себе серьезность. Он здесь не за этим. – Ему плохо. А, впрочем… Зачем он здесь? Вэнь Цин опускает локоть и теперь чуть касается им его бедра, но – не опирается на него. Цзян Чэн надеется, только пока. – Я знаю, – отзывается она и опускает веки, пряча от Цзян Чэна свою уязвимость. Пряча свою выдуманную вину. – Только не знаю, что с этим можно сделать. Он молчит не меньше фэня, прежде чем все-таки повернуть к ней голову и посмотреть прямо. – Можно просто вернуть все обратно. Он оценил эту жертву. Нет, он правда ее оценил. Но сможет ли он жить спокойно теперь, когда знает об этой жертве? Когда знает, из-за чего его брату плохо, чего ему не хватает. Но Вэнь Цин лишь ожидаемо качает головой в ответ. – Нельзя, – говорит она, и Цзян Чэну даже не надо уточнять причину ее отказа, ведь он и без того все знает. – Ты… не видел его лица, – но ее словно бы прорывает, и от дрожи, на мяо пронзившей ее голос, Цзян Чэн впервые за последние жи с тех пор, как все знает, задумывается о том, каково же было Вэнь Цин все это время. Она ведь знает с самого начала. – Он мне не позволит. А если сделать это силой – он просто возненавидит и меня, и тебя. Вряд ли возненавидит, конечно… Только не тех, кого – мысленно или вслух – называет своей семьей. С такими хрупкими вещами Вэй Ин обычно до крайности осторожен, но есть ли смысл сейчас говорить об этом отчетливо расстроенной его состоянием «Золотые Руки»? В итоге Цзян Чэн только растерянно выдыхает и зарывается себе пальцами в волосы, неопрятно топорща отросшую челку. – Но ведь… можно придумать что-то, – выдает он беспомощно, совершенно не чувствующий себя готовым о чем-то думать. – Здесь нельзя ничего придумать, – предплечье Вэнь Цин безвольно повисает, когда она все-таки опирается локтем на его бедро, и Цзян Чэн мягко ловит ее ладонь, неудобно выворачивая руку и неловко переплетая их запястья и пальцы. – Только пересадить чужое ядро. Но принять помощь от нас… – Знаю, знаю, – он ее обрывает и усмехается. – Вэй Ин ни за что не пойдет на это, если только его не связать. Это все вокруг него драгоценны и нуждаются в его чертовой жертвенности, а сам он и так в порядке. От насмешки отчетливо сквозит горечью, потому что он не в порядке, но Цзян Чэн лишь сглатывает подступивший к горлу комок обратно в желудок, чувствуя, как тот болью прокатывается вниз по пищеводу, и даже не пытается себя поправлять. И тут Вэнь Цин вдруг стискивает пальцы, делая их переплетенье рук взаимным. – Послушай… – она закусывает губу, заставляя Цзян Чэна застрять на этой ее попытке даже сейчас вести себя надежно и успокаивающе хладнокровно. – Я… попытаюсь придумать что-нибудь, хорошо? В конце концов, – она медленно выдыхает, – я ведь тоже ему должна. Я должна вам всем. Цзян Чэн чувствует, как простреливает болью затекшую от напряжения челюсть, и поджимает губы. – Никому ты ничего не должна! Что за бред? – голос садится, становится похожим на рычание, и настолько сильно хочется притянуть «Золотые Руки» в свои защищающие объятья, что он… сдается. Вэнь Цин не издает громких звуков. Просто коротко вдыхает, лишь этим и выказывая свое удивление, когда Цзян Чэн неуклюже выворачивает их переплетенные руки, едва не ломая себе пальцы, и рвано дергает ее на себя, заставляя уткнуться носом в свое плечо. В нем нет обычного иррационального волнения о том, что серебро вышивки будет царапать кожу ее щеки или что растрепанная челка ее защекочет. Он вообще ни о чем не думает. Только… – Должна, – Вэнь Цин скованно ерзает, устраиваясь удобнее, и прижимается лбом к его шее, тепло дыша за ворот ханьфу. – Не только за А-Нина, понимаешь? – ее голос звучит глухо, но она даже не пытается поднять головы, и в какой-то момент Цзян Чэн чувствует, как его щекотно, почти невесомо гладят кончиками пальцев по левой лопатке. – Я знаю того, кому… – она печально вздыхает, как будто это еще одна драма, подробностей которой Цзян Чэн совершенно не хочет знать, – кому не нужно ядро. Кто мог бы его отдать. Вопрос лишь в том, чтобы уговорить Вэй Ина. Так, как он уговорил меня. Дать ему… выбор. Выбор. Возможность. Это Цзян Чэн понимает. Короткие вьющиеся волоски на виске Вэнь Цин смешно дрожат в такт его тщетно пытающемуся биться ровнее сердцу, и он закрывает глаза, вдыхая ее умиротворяющий запах. Травы из чайного сбора, которым она их всех поит периодически, «чтобы нормально спали хоть раз в неделю», сладкие красные пионы и словно в насмешку контрастная этой нарочитой женственности горьковатая полынь, одновременно и дурманящая, и очищающая мысли. – Мы попытаемся, – сипло, почти шепотом отзывается он и стискивает руки на ее талии еще сильнее. Вэнь Цин притирается к нему полубоком и успокоенно затихает. Они что-нибудь придумают.