Золотые швы

Небольшой свиток – скорее даже записка, а не полноценное письмо – перетянутый заметной в своей неброской роскоши дымчато-золотой лентой, привлекает взгляд Цзыюань не сразу. Но как только привлекает – завладевает им полностью. Этот ничтожный заклинатель горячо приветствует бесподобную главу Цзян и без лишних церемоний хотел бы осведомиться, действительно ли приглашение блистательной госпожи в Пристань Лотоса. Прошу, ответьте согласием, если же приглашение недействительно – не отвечайте вовсе. Этот жалкий человек не смеет занимать ни мяо вашего времени.

Недостойный внимания, но все же полный надежд Не Минцзюэ

Почерк главы Не размашистый и уверенный, вовсе не отвечающий его пародирующей главу Цзинь манере изъясняться, и это невольно вызывает в Цзыюань улыбку. Даже в письмах разбрасывается колкими эпитетами. Совершенно невозможный человек. И что, интересно, ему потребовалось? Не решил же он действительно погостить в Юньмэне только ради того, чтобы увидеть, как лаются между собой ее сыновья? Что ж, короткому письму и ответ короткий. Эта женщина не посмеет отказать несравненному главе Не. Пристань Лотоса ждет вас к первому дню месяца абрикоса.

Юй Цзыюань

Может, Не Минцзюэ себе наконец-то невесту ищет? По цзянху давно ходят разговоры о необычайно короткой жизни заклинателей клана Не, а у нынешнего главы между тем так и нет прямого наследника. Можно ли, в конце концов, считать таковым Не Хуайсана, во всеуслышание заявляющего, что он счастлив быть всего лишь бесполезным богатым бездельником под крылом своего непревзойденного брата? Так или иначе, отказывать нет никакого смысла, а уж если молодому главе Не и впрямь придется по нраву кто-то из заклинательниц Юньмэн Цзян… Это может быть достаточно интересным. Вероятно, по приезде стоит поручить его кому-нибудь из симпатичных целительниц. Уточнить у Вэнь Цин, какие будут самыми смышлеными, и отправить Не Минцзюэ на экскурсию по Юньмэну в приятной компании. Глядишь, и потенциальной невесте он приглянется. Если же молодой глава ищет себе жениха… Будет ему жених. Мужчин-заклинателей в ее ордене даже больше. Заодно можно будет и о кандидатурах из Цинхэ Не для Вэй Ина с ним побеседовать. Всесторонняя польза как она есть. Когда Цзыюань откидывает крышку парчовой шкатулки, в которой хранятся ленты для писем, раздается короткий стук в дверь. Кто-то из детей, вероятно. – Войдите, – она даже не поднимает от запечатываемого письма головы, когда дверь шуршит, открываясь и закрываясь. – Госпожа глава Цзян. Вот что значит – чутье. Цзыюань усмехается себе под нос, затягивая на ленте узел и только после этого поднимая голову. Вэнь Цин стоит перед ней прямая как палка, но, только увидев, что на нее обратили внимание, по своему обыкновению совершает этот ненужный им чинный поклон. Своим привычкам она не изменяет, сколько ни проси ее перестать, так что Цзыюань ничего об этом не говорит. Просто ждет, пока «Золотые Руки» исполнит свой привычный ритуал, и, только когда она выпрямляется, заговаривает: – Ты здесь редкий гость. Чаю? – и поднимается со своего места, краем глаза успевая заметить, как мелькает и тут же исчезает с точеного лица Вэнь Цин призрак удивления. – Не откажусь, – осторожно соглашается она, как будто не ожидая, что глава великого ордена будет самолично заваривать для нее чай и совершенно ожидаемо для Цзыюань упуская тот момент, что сама фактически является главой своего клана, пусть и входящего теперь в состав Юньмэн Цзян, но все-таки существующего. На мяо это заставляет задуматься, не станет ли положение Вэнь Цин проблемой, если их с А-Чэном все-таки удастся поженить, но Цзыюань быстро выкидывает это из головы. Совершенно очевидно, что Цзиньшоу пришла о чем-то поговорить – просто так в покои госпожи главы Цзян она никогда не наведывается. Когда чай заварен, и обе они уютно устраиваются на кане, целительнице требуется некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Цзыюань замечает это по тому, как та рассеянно поглаживает кончиками выпачканных в травном порошке пальцев пиалу и иногда лишь чуть вздрагивает губами, словно собираясь начать говорить, но так в итоге ни на что и не решаясь. Долго это, впрочем, не длится. Вэнь Цин стискивает пальцы на так и не тронутой пиале с чаем и поднимает на Цзыюань глаза. – Я хочу поговорить о Вэй Ине, – сообщает она предельно сухим тоном, явно пытаясь сделать вид, что абсолютно не беспокоится и не тревожится за него. Ах, милая девочка, ты даже не представляешь, как хорошо заметны ваши с А-Чэном взгляды. Вы просто глупые дети. Впрочем, хорошо уже то, что и друг на друга вы тоже смотрите. Хотя занятная бы вышла компания… По крайней мере, если верить особо похабным слухам. – Что он опять устроил? – невпечатленным тоном вторит ей Цзыюань. Вэнь Цин на мгновение смешивается и вскидывает на нее удивленные глаза, явно не понимая, о чем идет речь. Значит, ничего не натворил? Тогда что… – Он… нет, – целительница качает головой. – Он ничего не сделал. Не сейчас, во всяком случае, – из ее рта вырывается короткий смешок. А потом она еще мяо словно бы борется с собой, чтобы в итоге, не отводя глаз, выдать: – Я хотела поговорить о… Вы ведь знаете, – ее голос становится тише. – Про его ядро. Теперь, бросив прикидываться, женщина выглядит не просто обеспокоенной, а даже нервной. О, вот в чем дело. Цзыюань усмехается. – Значит, Цзян Чэн узнал? – полувопросительно выдает она, уже зная, впрочем, ответ. – Что ж, лучше поздно, чем никогда. Надеюсь, они хоть поговорили? Кажется, ее реакция здорово удивляет «Золотые Руки». Та склоняет голову набок, бросив попытки держаться отстраненно, и до белых кончиков пальцев стискивает пиалу. – Вы… даже не скажете ничего об этом? – выдыхает она отчетливо удивленно. – Цзян Чэн думал, вы… он решил, вы специально навели его на мысль пригласить Сяо Синчэня. И я, когда узнала об этих планах, думала, вы… разъярены. Мы… – она смотрит на свои пальцы. – Мы поэтому не пришли к вам раньше. Цзыюань задумчиво поводит плечами, как ни в чем не бывало делая глоток своего чая и блаженно прикрывая глаза. – С чего мне яриться? – интересуется она миролюбивым тоном. Даже сама мысль об этом странна. Неужели так Пурпурная Паучиха выглядит в глазах окружающих? Злящейся на любое сказанное ей слово и не пытающейся разобраться в причинах поступков других людей? А, впрочем, не такой ли она была? – Разве я имею на это право? Это было решение Вэй Ина, его жизнь, которую он решил пожертвовать. Только не думай, что я в восторге, – она бросает на Вэнь Цин предупреждающий взгляд. – Но я знаю об этом слишком давно, чтобы испытывать что-то, кроме благодарности и сожаления. И я знаю, что он не примет ответа, как ни проси об этом. Вэнь Цин утыкается взглядом в свой чай и недоверчиво хмурит брови. – Вы знаете давно, – повторяет она недоверчиво. – Н-насколько? – Сразу после взятия Знойного Дворца, – незамедлительно отзывается госпожа глава Цзян. – Пей чай, а то он остынет. Твой же собственный сбор, между прочим. Зря не заварила себе, прежде чем беседы вести пришла. «Золотые Руки» без единого замечания залпом опустошает свою пиалу, но не ставит ее на стол, а продолжает стискивать в пальцах тонкие фарфоровые бока. Кажется, еще мгновенье – и по нежным узорам из листьев пойдут венки трещин. – Значит, вы знали, когда… Цзыюань кивает. – Когда Вэй Ин тебя привел, да. Не точно, конечно, тогда я могла только догадываться, но, если начистоту… – она ненадолго замолкает, рассматривая сидящую напротив девушку, и позволяет себе тонкую улыбку. – Кто еще, Вэнь Цин? Самая талантливая целительница Поднебесной, которая как раз так удобно оказалась в зоне досягаемости, когда произошло… то, что произошло. Из всех находящихся тогда в Илине это могла быть только ты. Уж точно не сам Вэй Ин. Уверена, ты знаешь, что сам он и шины нормально не наложит. Перемотает кое-как сломанную кость и пойдет как есть. Это утверждение все-таки заставляет Цзиньшоу немного расслабиться. На ее лице мелькает короткая улыбка. – Это уж точно, – она снова осмеливается взглянуть на Цзыюань, и та знает – у нее много вопросов. Поэтому ли Вэй Усянь был назначен старшим учителем? Из-за этого ли Цзыюань согласилась помочь семье Вэнь? Это ли знание заставило ее быть благосклонной к жуткой идее воскрешения мертвого человека? Цзыюань решает прояснить это сразу. – И ты, и Вэй Ин живете так, как живете, и делаете то, что делаете, не потому что он отдал Цзян Чэну свое ядро, а ты ему помогла, ладно? – заявляет она прямо и, резко дернув плечом в ответ на удивленный взгляд девушки, замечает: – Я понимаю тебя не настолько плохо, как может показаться на первый взгляд. Да, поначалу я думала о том, что это все просто мой долг, но и то… – говорить об этом на самом деле непросто, да еще и с человеком вдвое тебя моложе, но когда возраст был для заклинателей первостепенен? – Лишь в твоем случае. Ты можешь не верить, но, когда я поняла, что Вэй Ин сделал, у меня не возникло и мысли о том, что теперь я должна ему и могу искупить этот долг своим отношением. Тогда я просто делала то, что делает по отношению к своему сумасбродному ребенку любой родитель. В конце концов, я была рядом с ним вдвое дольше его кровной матери и пришла к тому, что это меня устраивает. А всякая уважающая себя мать стремится помочь своему ребенку и поддержать его. Так что… с чем бы ты ни пришла, оно не стоит твоего страха. Она не говорит о том, что начала смотреть на Вэй Ина иначе еще с момента его возвращения с горы Луаньцзан. Молчит и о том, что не сразу осознала свое изменение. И уж тем более игнорирует вспышку самодовольства от признанного вслух факта о том, что была этому великому заклинателю матерью дольше, чем Цансэ-саньжэнь. Ах, что бы сказала мать, почти сокрушается она – и тут же хмыкает про себя. Какая вообще теперь разница, что скажет об этом госпожа Паучьего Лога, если она уже давно не говорит Цзыюань ни слова? Вэнь Цин смотрит, кажется, очень долго. Как будто взвешивает, стоит ли откровенничать в ответ, и эта сдержанность даже в самые щекотливые моменты невольно вызывает в Цзыюань восхищение молодой женщиной. Помочь ей в сложное время было не просто способом успокоить свою совесть или уплатить долг. О нет, это было одним из лучших решений в жизни госпожи главы Цзян. Наконец «Золотые Руки» неловко облизывается и, все-таки отставив свою пиалу в сторону, осторожно признается: – Я… на самом деле очень привязана к семье Цзян, – скулы ее при этом едва заметно розовеют, а уголки губ ползут вниз, как будто она силится сдержать в себе смущение, однако грушевые омуты, едва-едва обозначившиеся от этого на щеках, ее выдают. – Поэтому я… В общем, мы с Цзян Чэном поговорили, и я обещала помочь Вэй Ину. Дать ему выбор так же, как когда-то он дал его мне. Из ее уст это звучит так просто и уверенно, как будто она каждый день только тем и занимается, что пересаживает золотые ядра. Цзыюань склоняет голову к плечу, изучающе рассматривая эту девушку. Женщину. Великую целительницу, на помощь которой она надеялась после того, как ее сыновья наконец поговорят между собой, и можно будет больше не хранить эту страшную, горькую тайну. И вот теперь Вэнь Цин говорит это. Хочет дать Вэй Ину выбор. По правде сказать, это звучит не как выбор, а, скорее, как намерение заставить его принять помощь. Намерение заставить его, непокорного и гордого, ни на мяо не желающего показать, чего ему стоят прежние веселость и беспечность, признать свою слабость и болезненную нужду. Подобное даже звучит жестоко. Но – не значит, разумеется, что Цзыюань попытается отговорить Вэнь Цин и Цзян Чэна от свершения этой жестокости. В конце концов, Вэй Ин когда-то тоже не дал выбора своему брату, вполне справедливо, что и тот хочет помочь ему силой. Два сапога пара, что тут сказать. Однако же… Кто это? Тот, от кого Вэй Ин вынужден будет принять в дар ядро. На чью добровольную жертву он не посмеет ответить отказом. Цзыюань нужно знать. – Ни за что не поверю, что ты просто пришла сообщить мне об этом обещании, – она невоспитанно ставит локти на столик и подпирает ладонями подбородок. Вэнь Цин кивает. – Я пришла сообщить вам о своих действиях, чтобы знать, разрешите ли вы мне заниматься этим в стенах вашего ордена, – соглашается она абсолютно тем же тоном, каким Вэй Ин когда-то предлагал ей покинуть Пристань Лотоса и увести Вэнь Нина в холмы Илина, чтобы возвращать его в этот мир на подвластной ему территории. – Ты пришла за этим, – безмятежно отзывается Цзыюань, – но даже не скажешь, кто же тот человек, чью помощь Вэй Ин вынужден будет принять? – бесполезно делать вид, что любопытство ее не душит. Душит и еще как. Кто он? Тот, кто не является заклинателем его поколения или членом его семьи, но при этом настолько ему обязан, что готов расстаться с надеждой на вечную жизнь? Тот, во имя кого она будет непрестанно жечь благовония в храме предков? Скажи мне. Вэнь Цин понимающе улыбается. – Вы его знаете, – говорит она. – Вы сами отправили его работать на винодельне, как только моя семья обжилась здесь. Это Вэнь Цзихао, Вэй Ин постоянно отлучается вместе с ним в город и обожает его вино. Когда мы пришли на тропу Цюнци, это его дочерей забрали в тот барак, за которым убили А-Нина. Вэнь-саньфу давно оставил медитации, но, как только я рассказала о положении Вэй Ина, он вызвался, – она позволяет себе улыбку, – «отплатить добром за его добро». Цзыюань задумывается на мяо, пытаясь вспомнить, о ком идет речь – и тут же перед глазами встает выпачканное в кровь и грязь изможденное лицо. «Господа! На… на той стороне тропы стоит домишко, который они используют, чтобы… избивать там людей, а когда забивают до смерти, то вытаскивают и закапывают». Чистым и выбритым лицо этого человека кажется совершенно другим. Он уже отчетливо пожилой, но еще довольно-таки моложавый. «Третий дядюшка» А-Юаня. «А вино из ваших лотосов выходит отменное! Я только взял на себя смелость сладости чуть прибавить. Как нектар пьется, клянусь богами!» Мимолетные воспоминания об этом Вэнь вызывают в Цзыюань короткую усмешку, полную нежного раздражения. Неудивительно, что Вэнь Цзихао Вэй Ину так нравится. Цзян Чэн с ним, кажется, тоже накоротке. – А ты уверена, что его помощь Вэй Ин примет? Она не зря позволяет себе усомниться. Ее несносный ребенок слишком много думает о других и слишком мало думает о себе. Сейчас, оглядываясь назад, Цзыюань понимает, что так всегда было. Даже когда она разъяренной кошкой кидалась на оголившихся по жаре учеников, именно Вэй Ин принимал на себя удар, защищая их от ее гнева. Жаловался потом на всю усадьбу, конечно, чего это только ему тумаков достается, если правила нарушали все, но неизменно сам бросался на амбразуру. Тогда он был всего лишь подростком, и жертвенность его была маленькой. Но росла она так же, как и он сам, пока не… произошло то, что произошло. Цзыюань поджимает губы. Не следует ей сейчас вспоминать об этом. Она тянется было привычно к золотым рекам на своей шпильке, но… опускает руку. Раны давно уже затянулись, остались одни рубцы, безопасные по своей природе. И ладно, что к непогоде ноют, не вечно же заливать уже успевшие зарасти следы целебным бальзамом? Надо знать меру. Знать, когда бальзамы уже не нужны. Борясь с соблазном, Цзыюань убирает со стола руки, складывая их на коленях, и неаккуратно смахивает на пол непритязательно-роскошную дымчато-золотую ленту. Вэнь Цин провожает упавший лоскут ткани коротким взглядом и вновь сосредотачивается на госпоже главе Цзян. Изучает ее глазами и молчит какое-то время, как будто прокручивает в своей голове все только что сказанные ими словами и обнаженные между ними сложные откровения. – Нет. И это вторая цель моего визита, – говорит она наконец. – Я хотела просить вас поговорить с ним об этом. Мы с Цзян Чэном пытались, но… Думаю, в этом деле Вэй Ин послушает только вас или свою сестру, но А-Ли… – она поджимает губы. – Я мыслю, когда-то она узнает. Но не думаю, что сейчас. Цзыюань качает головой. – Не сейчас, конечно. Может, когда маленький Жулань подрастет, – соглашается она. – Но с чего ты вдруг приравняла к А-Ли меня? Вэнь Цин смотрит на нее почти снисходительно. Ей бы надавать по щекам за такое нахальство, но в чем-то оно даже оправданно. Может, потому что госпоже главе Цзян слишком хочется услышать от кого-то, а не самой домыслить, что она стала значить для Вэй Ина. – Вы единственный взрослый человек, который заботился о его благополучии с самого его детства, – сообщает ей Вэнь Цин словно ребенку, и ее тон даже вызвал бы у Цзыюань смех, если бы она не впитывала ее слова так жадно. – Какими бы ни были ваши отношения до Свержения Солнца, я ни разу не слышала от Вэй Ина ни единого осуждающего слова в ваш адрес. Одно лишь восхищение. Да даже то, что он привел меня к вам, когда я пришла просить помощи, многое говорит. Он доверяет вашему мнению, для него вы авторитетны, поэтому ваши слова – это не то же самое, что мои или Цзян Чэна. Так что… – «Золотые Руки» вздыхает, сбиваясь со своего поучающего тона, и впервые за очень долгое время смотрит и правда просяще. – Поговорите с ним. Сейчас только вы сможете его убедить, я уверена. Именно это четкое и взвешенное «я уверена» ставит точку.

*

Конечно же, госпожа глава Цзян принимает брошенный ей упрямством ее ребенка вызов. Если ей действительно по силам убедить Вэй Ина в чем-то, она обязательно это сделает. Но прежде… прежде она, не особо гордясь своим недоверием, но все равно не решаясь отбросить опасливость, приказывает разыскать и прислать к ней Вэнь Цзихао. Сначала она поговорит с ним, а потом уже и с Вэй Ином. «Вэнь-саньфу» оказывается именно таким, каким она его и запомнила, увидев чисто умытым и облаченным в фиолетовые одежды Цзян. Пожилой, но моложавый, легкомысленный, но серьезный. Он без малейшего почтения, отсутствие которого более чем простительно его летам, падает перед ней на циновку, как только они сдержанно друг друга приветствуют, и очень понимающе улыбается. – Я знаю, зачем госпожа глава Цзян меня позвала, – говорит он, покачиванием головы обрывая еще даже не родившиеся в Цзыюань слова, и заставляет ее задохнуться от окатившего ее короткой волной раздражения. Ах, вот почему Вэй Ину так нравится этот старик! Корзину локвы на то, что он уже успел познакомиться с Цзян Сюем и вынул из него всю душу своим несносным поведением! – Вы не переживайте, Усянь согласится, он умный ребенок, – утешает ее между тем пожилой Вэнь, так и не давая сказать ни слова. – Знает, что для меня это не такая уж большая потеря. Я свое на свете достаточно пожил и бессмертным быть не хочу. Оно хорошо, конечно, жить долгую жизнь и смотреть, как дети растут и находят свое место в мире, но… Если им быть бессмертными не суждено, мне-то оно зачем? Он наконец замолкает и рассеянно улыбается самому себе. А Цзыюань… она задумчиво хмурится, задумываясь над его словами. Не обесценит ли это поступок Вэй Ина? Такое ведь может быть. Но будь ядро пожилого Вэнь действительно великой жертвой, он точно откажется от дарованного. И вот как тут быть? Но вслух она спрашивает другое. Не менее интересное, правда. – Разве ваши дочери – не заклинательницы? Я слышала о них как о хороших целительницах. Вэнь Цзихао ласково улыбается при одном их упоминании. – Заклинательницы, – соглашается он без споров. – Да только не в меня и не в покойную мать пошли, а в бабушку свою. В Вэнь Сюин. Вы знаете, что у нее совсем нет ядра? Моим девочкам было очень сложно учиться духовным практикам, так что знают они лишь основы. Да, они хорошие лекари, но не за счет своей ци, а благодаря думающей голове и добрым рукам. А это значит, что, совершенствуйся Вэнь Цзихао и дальше – а совершенствоваться он, похоже, имел возможность, – и он их просто переживет. Но какой родитель захочет увидеть старение и смерти своих детей? Цзыюань задумчиво наклоняет голову. Что ж, это она понимает. Это и впрямь причина. То, что может помочь ей убедить Вэй Ина сделать верный для него выбор. Его-то семья никуда не денется теперь ближайшую сотню лет, тут можно не сомневаться. Потому что черта с два Юй Цзыюань позволит построенной ею идиллии развалиться. – Признаться честно, – после долгого молчания очень медленно и вдумчиво говорит она, – я думала, у вас есть какие-то скрытые мотивы. Потому что… по моему опыту не бывает так, что человек просто хочет «добром отплатить за добро», – она дословно повторяет здесь озвученную Вэнь Цин цитату, и мужчина улыбается, слыша из ее уст свои собственные слова. – Но я… – Вы не думали, что мои мотивы таковы, – Вэнь Цзихао жестом уличного фокусника извлекает из рукава своего ханьфу кувшин с лотосовым вином и откупоривает крышку. – Не переживайте об этом. До того, как А-Цин нам с девочками все рассказала, я и так платил Усяню добром за добро как мог. Теперь же у меня лишь появилась возможность отблагодарить его и ваш, госпожа, орден полной мерой. Ведь, согласитесь, одного вина недостаточно за спасение стольких невинных жизней. Так что… мое намерение в любом случае искренне. – А еще, – Цзыюань адресует ему ответную улыбку и сцепляет руки в замок, – ваши слова можно выгодно использовать, чтобы убедить его сделать нужный выбор. Потому что ордену – нет, семье – Цзян не нужно, чтобы Вэй Усянь лет через пять сгинул без золотого ядра на какой-нибудь захудалой ночной охоте лишь по собственной глупости. Вэнь Цзихао смеется и коротко салютует госпоже главе Цзян кувшином. – Ну с этим уж разбирайтесь сами. Цзыюань кивает. Естественно, она разберется.

*

Не Минцзюэ приезжает очень не вовремя. Конечно, Цзыюань сама назначила ему время, но теперь, когда его приезд совпадает с ее упрямым желанием отловить неуловимого пасынка, которому опять вздумалось исчезнуть на неделю, чтобы поэкспериментировать с талисманами (хорошо, в этот раз хотя бы в обществе своего братца – А-Чэн ни в какую не соглашался отпускать его в одиночку и в итоге просто за шиворот втащил на Саньду), все осложняется просто до бешенства. И что ему вообще, спрашивается, тут понадобилось? – Блистательная госпожа Цзян не в духе? – без капли такта, но зато с прежней вкрадчивой лестью, вовсе, впрочем, не тошной, осведомляется глава Не, и Цзыюань рассеянно поводит плечами, впервые за долгое время не зная, что вообще отвечать. «Да, я не в духе, потому что молодой глава Не заявился как раз когда я хочу поговорить со своим сыном и заставить его вернуться на Светлый путь»? Или, может: «Да, я не в духе, потому что у меня нет времени на вежливый флирт, ведь мои дети натворили дел, и мне надо их расхлебать»? Остается только надеяться, что глава Не быстро присмотрит себе невесту и не будет лишний раз путаться под ногами. – Прошу меня простить, – медоточиво улыбается ему Цзыюань, – но я вряд ли смогу уделять несравненному главе Не достаточно времени, пока он будет гостить в Юньмэне. Дела не ждут, сами понимаете. Конечно, – спешит мягче постелить она, обезвреживая собственную грубость, – к вашим услугам будут все адепты моего ордена и все возможные развлечения, принятые в землях Юньмэн Цзян. Однако после этих слов Не Минцзюэ не кажется ей довольным. На его лбу залегает глубокая складка, делающая мужественное лицо практически грозовым, и на мгновение Цзыюань даже ловит себя на том, что засматривается на него. У Фэнмяня никогда не мелькало и призрака подобного выражения. Всегда чистое как безоблачное небо, его лицо было красивым, но временами, казалось, ничего не выражало, и сама мысль о его равнодушии к происходящему вокруг была для эмоциональной Цзыюань хуже всех его улыбок, даруемых Цансэ и Чанцзэ, вместе взятых. Молодой глава Не словно в противовес совершенно другой. Повезет же кому-то однажды. Настолько он яркий и яростный, что даже завидно. – Мне не требуется ни особенных развлечений, ни постоянного присмотра, клянусь вам, – однако умело сдерживает свой гнев этот прикинувшийся человеком зверь. – Я бы хотел всего лишь… – он медлит, вкрадчиво улыбаясь, – раз или два поужинать в обществе блистательной главы Цзян. Эти слова заставляют Цзыюань настолько сильно опешить, что на мяо она даже останавливается, оборвав их путь от главных ворот усадьбы к Заячьим Топям. Это еще что за блажь? – Боюсь, вам будет со мной тоскливо, – почти сразу, однако, возобновляя движение, отзывается она, веля себе больше никаким образом не выдавать замешательства. Ишь чего! Встала как каракатица! Смех один! Взрослая женщина, а теряется при одном только проявлении вежливой заинтересованности! Что бы сказала на это мать, увидь она ее сейчас? «Не подобает главе великого ордена себя так вести!» Может быть, написать ей сегодня хотя бы об этом? Или сначала все-таки Лань Сичэню? Вэнь Цин ведь говорила, что перед операцией Вэй Ину следует пройти цикл очищения от темной ци, а такими ритуалами в совершенстве владеют как раз в Гусу Лань. Так что Цзыюань после их с целительницей разговора планировала написать главе Лань с просьбой прислать их самого талантливого в области очищения души заклинателя. Да, сначала следует все-таки написать Лань Сичэню. Вэй Ин важнее. Они останавливаются на галерее Заячьих Топей, где их уже ожидает симпатичная заклинательница примерно возраста А-Ли. Одна из пришедших в орден после Свержения Солнца, очень талантливая девушка. Именно она по плану Цзыюань и должна была встретить главу Не, если бы тот не приехал на палочку благовоний раньше. Вот только Не Минцзюэ ее, симпатичную и талантливую, даже взглядом не удостаивает. Все его внимание сосредоточено на Цзыюань, как будто он пытается застыдить ее за отвлеченность. – Заявивший такое по праву будет считаться глупцом, – говорит он, по-прежнему бестактно опровергая любую попытку Цзыюань быть вежливо скромной, и это вызывает в ней новую волну раздражения. И почему было не позвать его неделей позже? Уж неделей позже она была бы вполне свободна и легко подобрала бы ему и подходящую компанию, и подходящие развлечения. Эти мужчины… Ничего с ними не выходит как надо! – Этот ничтожный глупец вовсе не настаивает на своей просьбе, – словно увидев в ее лице честный ответ на свою вкрадчивую навязчивость, тут же убавляет огонь энтузиазма Не Минцзюэ. – Если блистательной главе Цзян будет угодно оставить меня на попечение адептов ее ордена, так тому и быть, – он вежливо склоняет перед ней голову, и Цзыюань совершенно не знает, злиться ей или же смеяться. Обормот! Прохвост! Не глава великого ордена, а аферист и насмешник! Она заставляет себя медленно и неслышно выдохнуть и ровным голосом отвечает: – Разве я могу отказать несравненному главе Не в столь ничтожной просьбе? Если он хочет делить с этой женщиной вечерние трапезы, будь по его, – с этим она вежливо склоняет в его сторону голову, ни в коем случае не позволяя себе ничего большего, и поспешно прощается, всеми силами заставляя себя не думать о том, насколько сильно ее поведение похоже на побег. Не будь у нее дел поважнее, написала бы все-таки в первую очередь матери.

*

Проблемы с детьми были у Цзыюань всегда. Правду сказать, она даже представления не имеет, как умудрилась обрасти такой большой семьей – кровной и названной – не имея особой привязанности даже не конкретно к детям, а к людям в целом. Как легко в конечном итоге оказалось забраться к ней под кожу, как просто вышло склонить ее на свою сторону. Одной протянутой руки оказывается достаточно, чтобы изменить ее отношение к порицаемому всеми клану Вэнь. Одного исчезновения хватает, чтобы перевернуть с ног на голову все ее чувства по отношению ко вздорному мальчишке, вечно напрашивающемуся на неприятности. Одного призрака стойкости – чтобы возгордиться тем, как неожиданно заиграла в жилах сына и дочери ее непримиримая кровь. Одного признания – чтобы смягчить ее по отношению к балованному остолопу, не видящему дальше своего носа. Чем старше становятся дети – тем больше от них неприятностей, это Цзыюань знает не понаслышке как мать, имеющая большой опыт в решении создаваемых ими проблем. Эта область знакома ей, и следует признать, что разрешение неприятностей зачастую даже приносит ей определенную долю удовлетворения. Она состоялась как мать, она заботится о своих детях, ее отпрыски живут в спокойствии и достатке, а ее саму наградили абсолютно несносными восхитительными внуками, наследием и продолжением. Но иногда, очень редко, не то что решать, а даже касаться некоторых проблем страшно. Этот груз кажется непосильной ношей, гнойным нарывом, который тронешь – прорвется, и кто знает, что тогда будет. Вдруг пойдет заражение? Вдруг вместо пальца придется отнять всю руку? Равновесие в таких случаях кажется непрочным, гармония жизни в Пристани Лотоса – выдуманной и шаткой, но при этом ясно как белый день – если не решить проблему сейчас, однажды последствия догонят тебя и заставят расплачиваться за трусость. А за трусость обычно платят болью, истериками и потерями. Цзыюань же больше не хочет терять никого. Значит, все, что ей остается – взять себя в руки и перестать разбиваться. Поэтому она вновь и стоит у дверей в покои Вэй Ина. Так уж в их семье повелось. Юй Цзыюань приходит к своим детям сама, если ей нужно поговорить с ними о чем-то личном. Конечно, сами они могут прийти к ней, когда захотят, и рассказать ей обо всем, что считают важным, но приглашает она их лишь в том случае, если собирается раздавать указания как глава ордена. Сейчас, однако, госпожа глава Цзян – никакая не орденская глава, а лишь мать семьи, обеспокоенная состоянием своего ребенка. Из-за дверей на галерею просачивается тонкий сандаловый аромат, и по одному только его наличию становится ясно, что благовония сегодня у себя Вэй Ин зажигал сам, потому как Сюэ Ян обычно избегает любых сандаловых нот как огня. Розы, лаванда, пионы – да что угодно! Но только не гуев сандал. За это мальчишку постоянно ждут под подушкой конфеты, подкладываемые туда прислугой после каждой уборки в комнатах. Цзыюань не знает точно, в курсе ли Сюэ Ян, что это специальный приказ от членов семьи для всей прислуги в Пристани Лотоса, но в чем она точно уверена, так это в том, что старается пакостник совершенно точно не ради сладостей. Вэй Ин отзывается на стук моментально, как будто чувствовал приближение Цзыюань и знал, что она какое-то время еще стояла в раздумьях, прежде чем обозначить звуком свое присутствие. Распахивает перед ней двери, часто моргает – и тут же отступает в сторону, освобождая проход. – Неожиданный визит, – в его тоне змейкой скользит усмешка. – Кажется, блистательная глава Цзян ко мне зачастила. Разве вы не должны сейчас делить вечернюю трапезу с несравненным главой Не? Цзыюань болезненно морщится. – Везде-то тебе надо сунуть свой любопытный нос, – беззлобно осаживает его она. – Может, я хочу насладиться вечерним чаем со своим ребенком вместо того, чтобы торчать наедине с малознакомым мне мужчиной, непонятно зачем решившим у нас погостить? Вэй Ин тут же тушуется и отводит взгляд, но смягчившиеся улыбкой скулы и засиявшие глаза у него все равно спрятать не получается, с чем Цзыюань себя и поздравляет. Как много времени понадобилось, чтобы находить очаровательным смущение этого ребенка? А ведь ребенком он по своей сути и остается. Обычный человек, живущий жизнью великого заклинателя и не замечающий своего утекающего времени. Это надо предотвратить. И предотвратить немедленно, пока появился шанс. – Просто чай или чай со сладостями? – Вэй Ин со всем возможным комфортом размещает ее за в кои-то веки кристально чистым столом, не заляпанным ни тушью, ни киноварью, и по своему обыкновению с неприсущей обычному человеку легкостью пришлепывает к чайнику огненный талисман. – Вэнь-саньфу вчера приносил рисовые пирожные, приготовленные его жемчужинами, и, признаюсь честно, таким угощением не стыдно потчевать и самого императора. – У тебя необычайно приподнятое настроение, – наблюдая за тем, как энергично снует по комнате мальчишка, замечает Цзыюань, умиротворенно складывая руки на коленях. Что-то все-таки есть в этом запахе успокаивающее. Если бы только и Вэй Ин еще использовал эти благовония, чтобы успокаиваться, а не хандрить… Мальчишка возвращается к столу с чайным прибором и действительно восхитительными на вид рисовыми пирожными и дарит ей обезоруживающую улыбку, усаживаясь напротив. – С начала месяца сливы А-Юань вступит на путь совершенствования. Он делится этой новостью так любовно, как будто А-Юань и правда его кровный сын, и это понимание столько чувств поднимает у Цзыюань внутри, что она тоже не сдерживает небольшой улыбки. – Прекрасная новость, – она следит за тем, как споро льется в ее пиалу душистый сбор, к которому явно тоже приложила руку Вэнь Цин, и умиротворенно выводит круги кончиками пальцев на своих бедрах. – Он будет учиться вместе со своими ровесниками или окажется на особом положении как сын старшего учителя? Этот вопрос заставляет Вэй Ина чуть погрустнеть. Улыбка не стирается с его лица, но изменяется и как будто слегка тускнеет. – Его обучение возьмет на себя А-Сян, – говорит он мягко. – Я этого сделать не могу… по понятным причинам. А-Юань только на стадии понятия о том, что такое золотое ядро. Здесь я буду не состоянии как-то ему помочь. Цзыюань склоняет голову к плечу, заглядывая ему в лицо, и утвердительно произносит: – Но ты хотел бы. Вэй Ин вскидывает на нее глаза. Его пальцы едва ощутимо вздрагивают, короткие ногти царапают безупречные бока пиалы. – А вы все о том же, да? Думаете, вы первая? – его рот искажается усмешкой, а глаза вдруг темнеют и как будто бы становятся холоднее. Злится, понятное дело. Ясно, что своим утверждением Цзыюань только снег инеем посыпает, но есть ли другой способ поговорить с ним начистоту, кроме как вывести из равновесия? – Не думаю, потому что это Вэнь Цин просила меня поговорить с тобой, – Цзыюань делает осторожный глоток чая и расслабленно прикрывает глаза, поддаваясь его успокаивающему воздействию. Ребенку следует немедленно повторить за ней, чтобы разговор пошел проще, но, кажется, он вовсе не собирается ничего упрощать. – Тут не о чем говорить. Ну естественно. Упертый баран. – Есть, – Цзыюань ставит пиалу на стол и твердо встречает его мрачный взгляд. – Потому что твои близкие нашли способ помочь тебе, но, видимо, без постороннего вмешательства не могут тебя переупрямить. Глаза мальчишки при этих словах расширяются, что кажется то ли жутко забавным, то ли забавно жутким притом, что лицо его остается непроницаемым словно восковая маска. Он становится чем-то даже похожим на Вэнь Цюнлиня. – Я не приму дар обратно, – гладкий лоб мальчишки прорезает угрюмая складка, отчего лицо становится еще более гротескным. – Если они попытаются сделать это силой… Цзыюань едва заметно качает головой, не сводя с него глаз и одним этим жестом легко заставляя его замолчать. Каким бы сильным ни был Вэй Ин, с золотым ядром или без, он все еще боялся как огня малейшего намека на ее недовольство. И пусть не совсем честно сейчас использовать это против него, она все же решается это сделать. – Не перебивай, когда с тобой говорят старшие, – госпожа глава Цзян недовольно поджимает губы и впивается в мальчишку суровым взглядом, в момент заставляя его выпрямиться и напрячь до того расслабленно опущенные плечи. – Никто и не собирается возвращать тебе твой дар, ладно? А-Чэн знает, что ты не примешь назад отданное ему ядро, так что… – она чуть приподнимает уголки губ, возвращая своему лицу утраченную ненадолго мягкость. – Тебе хочет сделать подарок другой человек. Вэй Ин на это только сердито щурится. – Разве от этой мысли должно стать легче? – совершенно ожидаемо возмущается он, непримиримо скрещивая на груди руки. – Вы ведь знаете, что это такое. Разве… – он прикусывает губу до крови. – Не думаете же вы, что даритель собирается расстаться с ядром добровольно? – А разве не только на таких условиях и можно его передать? – деланно удивляется Цзыюань. – Разве не добровольно ты отдал свое ядро А-Чэну? Потому как решил, что твое «самое важное» не важнее будущего твоего брата? На беспомощное лицо Вэй Ина смешно смотреть. Он утыкается взглядом в стол и рассеянно водит по бокам пиалы паучьими пальцами. Опять забывает есть, дурак. – Только не надо мне говорить, что… – Надо, – она знает, что он хочет сейчас сказать. Она ему этого не позволяет. – Мы знаем, что ни от кого из нас ты дара не примешь, – это было бы смешно, не будь так грустно. В конце концов, этот факт говорит о том, насколько ниже остальных этот гениальный мальчишка до сих пор себя ставит. Насколько сильно обесценивает собственную судьбу. – Поэтому Вэнь Цин поговорила с человеком, для которого это… не будет такой уж огромной жертвой. В данном случае, это скорее жест благодарности и… – она медлит, пытаясь подобрать слова, но, когда не получается, все же сдается и говорит как есть: – Еще это нежелание переживать собственных детей. Лицо мальчишки вновь искажается. Но теперь не недовольством, а… сожалением. Словно при этих словах он тут же понял, о ком идет речь. – Это Вэнь-саньфу, да? – он сочувственно опускает уголки рта и рассеянно постукивает по тонкому фарфору кончиком ногтя. – Он говорил как-то, что перестал совершенствоваться из-за Вэнь Бию и Вэнь Киан. Потому что они… – Пошли в Вэнь Сюин, у которой золотого ядра нет вовсе, – Цзыюань коротко кивает и, встретив его удивленный взгляд, усмехается: – Не думаешь же ты, что я не поговорила в первую очередь с самим господином Вэнь? Мне все-таки хотелось знать о причинах его согласия, прежде чем приходить к тебе. Скулы Вэй Ина бледно вспыхивают смущением. – Вам не стоит так переживать обо мне, – бормочет он, вмиг теряя все свое недовольство. – Я же не… – Ты мой ребенок, – обрывает его Цзыюань, не желая слышать никаких опровержений. Она растила его столько лет не для того, чтобы слышать сейчас, что этого факта недостаточно для ее беспокойства! Но мальчишка, к ее удивлению, говорит совершенно не это. Он резко мотает головой, кажется, смущаясь еще сильнее, и выдает: – Я знаю! Я… знаю, ладно? И меня это вообще-то вполне устраивает, – под конец его бормотание становится совсем неразборчивым, и приходится приложить усилие, чтобы понять его. – Я просто хотел сказать, что… я же не умираю вот прямо сейчас! – Никогда не видела тебя настолько сильно смущенным чужой заботой, – парирует Цзыюань, не сдерживая улыбки. – Конечно, прямо сейчас ты не умираешь. Но как ты планируешь жить следующие… лет сто или двести, скажем? Меня вообще-то тоже вполне устраивает количество моих детей, если хочешь знать, и я вовсе не имею желания переживать кого-то из них. И конечно же она не собирается прекращать свой путь совершенствования. Кто знает, может, однажды у нее даже появится подходящий спутник на этой торной дороге. Не вечно же ей носить на своих плечах тяжкое бремя вдовства. Вэй Ин долго молчит, уставившись в стол, и, когда тишина между ними становится такой плотной, что ее можно потрогать пальцем, Цзыюань испускает вздох. Возможно мысль о том, что для Вэнь Цзихао это не такая большая жертва, как-то и помогли, но… – Послушай, – говорит она осторожно, пытаясь зайти с другой стороны. – Я знаю, что это непереносимо сложно для твоей гордости, но… Тебе следует понимать, что это не выбор между принятием или отвержением чужой помощи. Конечно, если ты откажешься, А-Чэн не перестанет любить тебя и считать своим братом, но тогда он будет уверен, что тебе нравится идти Темным путем. Сейчас он знает, что это вынужденная мера, но откажись – и уверишь его в обратном. Отказавшись, ты обесценишь собственную жертву и собственную привязанность. По крайней мере, в его глазах. Отклика снова приходится ждать очень долго. Вэй Ин смотрит и смотрит в стол, не осмеливаясь поднять на нее глаза, но, когда Цзыюань уже думает, что вовсе его не дождется, он вдруг говорит: – Я так соскучился по полетам, если бы вы только знали, – в его голосе при этом так явственно звучат слезы, что сердце у Цзыюань в груди болезненно сжимается. – Но я… очень не хочу быть эгоистичным. Она заставляет себя натужно усмехнуться и протягивает руку, мягко касаясь его ладони. – Ну так не будь. Оставь эту возможность нам.

*

А-Чэн врывается в покои госпожи главы Цзян, когда она со скрипом сочиняет письмо в Гусу. Он влетает в комнату как вихрь. Не удосуживается ни постучаться, ни кашлянуть, обозначая свое присутствие, и тут же падает на колени перед столом. Однако у Цзыюань сегодня достаточно хорошее настроение, чтобы сдержать свой норов и не ругать его как шкодничающего мальчишку – прежде чем сесть за письмо главе Лань, она распечатала дочерино послание. А-Ли сообщала, что приедет погостить ненадолго, а это значило, что ее павильон в Алычовых Крышах вновь осветится огоньками свечей и замигает глазками уютных фонариков. Кроме того, приезд дочери также подразумевал, что госпожа глава Цзян сможет понянчить младшего внука. Однако А-Чэн явно ворвался к ней по другой причине. – Ты говорила с ним, – выпаливает он, впиваясь пальцами в острый край столешницы и прожигая Цзыюань пылающими обожанием глазами. – Ты с ним поговорила, и он согласен. Я себе мозоль на языке набил, подходя к этому со всех возможных сторон, а ты… О, понятно. Цзыюань отрывается от пустого свитка, на котором не появилось еще ни строки. Слишком много в голове посторонних мыслей. Она лучше бы проконтролировала сейчас подготовку дочериного павильона к приему молодой семьи, чем корпела над официальным посланием. Вот только о павильоне могут позаботиться и адепты, а Цзян Ли – все-таки не единственный ее ребенок. – А я справилась с первого раза, потому что это моя родительская обязанность, – подтверждает она, с легкой усмешкой всматриваясь в лицо сына, и, потянувшись рукой, смахивает с его лба к челке выбившуюся от бега из прически прядь. – Так что сейчас я, если ты не видишь, пытаюсь как можно вежливее выпросить у главы Лань заклинателя, который помог бы Вэй Ину очиститься от темной ци перед проведением операции. Она ни в коем случае не говорит Цзян Чэну, что он пришел не вовремя, но тот и сам понимает, что ворвался в ее павильон не в самое лучшее время. Впрочем, уходить он все равно не торопится, и это хороший знак. Это значит – он не боится ее ослушаться, не боится быть рядом с ней. Напротив – он придвигается к столу поближе, заглядывает в пустой свиток и понимающе хмыкает: – Все думаешь, как бы потактичнее написать: «Кто угодно, только не Лань Ванцзи»? Их мысли в этом настолько предсказуемо совпадают, что Цзыюань не удерживается от короткого смешка. В конце концов, она так и не начала письмо именно потому, что думала, как бы помягче отказаться от услуг этого господина Лань. Ведь понятие «самый выдающийся» для адептов этого всесторонне праведного ордена действительно то же самое, что и «Ханьгуан-цзюнь». – Раз уж ты здесь, то мог бы помочь мне, – даже не думая отрицать очевидное, замечает она, одним этим подтверждая слова сына. Тот хмыкает и насмешливо кривит губы. – На твоем месте я бы так и написал, – ухмылка в его тоне так похожа на обычную пакостливость Сюэ Яна, что даже слегка умиляет. Как будто новость о том, что его брат не умрет раньше всех в семье из-за того, что отдал ему ядро, откатывает его назад в беззаботную юность, не имеющую понятия о потерях. Впрочем… Наверное, так и есть. Цзыюань снисходительно вскидывает брови. – Боюсь представить, как вытянется лицо уважаемого главы Лань, когда он прочитает такое письмо, – говорит она, весело цокая языком. – Вдруг и вовсе откажется нам помогать? Цзян Чэн только легкомысленно пожимает плечами в ответ на это. – Ну и что с того? Тогда Вэнь Цин придумает какой-нибудь поганый на вкус очищающий отвар, – отзывается он, определенно полностью уверенный в гениальности девушки. – И Вэй Ин, раз уж согласился, будет плеваться, но все равно пить его. А потом… – его лицо смягчается и становится совсем мальчишеским. – Мы будем долго летать. Я знаю, что по этому он сильнее всего скучает. Даже талисман для полетов изобрел. Об этой тоске Цзыюань известно. Она утыкается взглядом в ожидающий ее кисти свиток и тщетно смаргивает с внутренней стороны век влажные от непролитых слез глаза мальчишки, признающегося в этой нехватке как в постыдной нечестной слабости. – Ну вот скоро и полетаете, – слова выхаркиваются из глотки какие-то резкие, как будто неподходящие, но остается только задавить в себе вздох и попытаться сосредоточиться на другом. Как не написать «не присылайте своего брата»? Или, скорее, как написать об этом, но так, чтобы не вышло совсем обидно? Цзян Чэн цокает языком, кажется, прекрасно понимая ее раздражение. – Говорю тебе, – он встряхивает головой, – напиши как есть. Я уверен, глава Лань в курсе того, какие сложные чувства испытывает к его брату Вэй Ин. Наш недоумок, по-моему, достаточно очевиден. С этим волей-неволей приходится согласиться. – Да уж, – Цзыюань задумчиво кривит рот. – Странно еще, что об этом вся Поднебесная не судачит. Зато, – она усмехается, – о вашем чудесном трио с Вэнь Цин слухов не оберешься. То ли у вас с А-Ином вечные соревнования за ее внимание, то ли вас все и так устраивает, и скоро ордену Юньмэн Цзян ожидать наследника неизвестных кровей. Цзян Чэн отчетливо закатывает глаза. – Знаешь, – он чуть отворачивает лицо, явно, чтобы она не увидела его румянца (тоже, видимо, эти сплетни слышал), – это хотя бы лучше, чем те побасенки, в которых Вэй Ин то ли тебя ублажал, то ли нашу а-цзе! Мы трое, по крайней мере, не вдовы, не замужем и не женаты! О, это правда. Воспоминания об этих нелепостях до сих пор щекочут внутренности не вырвавшимся наружу хохотом. – Что ж, – хмыкает Цзыюань, – твоя вдовствующая мать тоже имеет право на развлечения. – Ну так не с собственным же ребенком! – Цзян Чэн строит полную отвращения гримасу и машет рукой. – А, наплевать. Люди вокруг чего себе только не придумывают. От скуки, видно. Не вижу смысла обсуждать это. От скуки, точно. Или, вернее, от неутоленного любопытства. В конце концов, многим ли обывателям или рядовым совершенствующимся дозволено знать, что таится за дверьми господских покоев? Даже императорская семья по большей части только слухами о великих заклинательских орденах пробавляется, хотя вроде бы и стоит над ними. Что говорить обо всех других? – И кого же из великих заклинателей мой заботливый и разумный сын предлагает мне в качестве партнера для совместных развлечений? – Цзыюань в конце концов откладывает кисть, на время сдаваясь необходимости отвлечься от работы. Пусть его, это письмо. Формулировка сама придет. А если и не придет, она уверена, что Лань Сичэнь достаточно умен и тактичен, чтобы не посылать в Юньмэн Лань Ванцзи. – Надеюсь, не кого-нибудь вроде старины Яо? Лицо сына вновь искажается отвращением, но в этот раз таким искренним, что ясно – он даже мысли подобной не допускал, пока она не решила пошутить. – С чего ты вдруг так низко себя оцениваешь, мама? – он смешно, по-мальчишечьи, супит брови. – Тебе нужен по меньшей мере глава великого ордена или кто-то, кто в достаточной степени к нему приближен. – Старший учитель Лань не кажется подходящим для меня человеком, – даже в шутку говорить со своим сыном о таких вещах странно, но Цзян Чэн, кажется, не испытывает ни малейшего неудобства. Разваливается на циновке перед ее столом, подкладывает себе подушку под голову украденным у своего брата расхлябанным жестом и прикрывает глаза. И его поведение вдруг заставляет Цзыюань осознать простую истину: хотя внешне Цзян Чэн мало в чем изменился, это вовсе не значит, что он не повзрослел. В случае Вэй Ина такое заметить проще – заострившееся лицо, морщинки в уголках рта, погрубевшие подушечки пальцев не дают шанса оставить перемены без внимания. – Ты принципиально рассматриваешь только чванливых стариков, забывая, что сама молода? – голос младшего сына звучит без единой толики недоумения. Он будто задает вопрос даже не без надежды на ответ, а скорее… Скорее, ответ просто ему не нужен. Цзян Чэн и так предполагает его содержание. В конце концов, они слишком похожи, чтобы он мог не предполагать. – Если ты не забыл, я благородная вдова, – все-таки поясняет Цзыюань, окидывая мягким взглядом точеную фигуру своего взрослого ребенка. Какой бы ни была ее жизнь с Фэнмянем, если сейчас она пришла к этому – жалеть о несбывшихся мечтах и подавленных чувствах нет никакой надобности. – Только для стариков я нынче и остаюсь в цене. – Глупая мысль, – Цзян Чэн фыркает в полоток, на мяо заставляя Цзыюань подумать о необходимости отходить его веером за неуважение (и откуда только в ее кабинете этот хлам взялся?). – Потому что тогда неизвестно, зачем же у нас третий день ошивается глава великого ордена в самом расцвете сил? Цзыюань прыскает, легко вспоминая, в какой именно момент времени глава Цинхэ Не напросился в гости. – На выходки ваши пьяные посмотреть приехал, – она все-таки подхватывает со стола этот неизвестно как оказавшийся тут веер (судя по расцветке точно не из Шаньдуша, значит, не передачка с письмом от дочери) и, легко привстав на коленях, от души шлепает им смотрящего на нее как на несмышленую девицу сына по голове. – Не смей выдумывать себе всяких глупостей! – приказывает сердито. Лучше бы с собственной влюбленностью разобрался, чем бестактно сватать матери нахального мальчишку! Цзян Чэн сносит удар спокойно. Только лицо чуть в сторону отворачивает, но Цзыюань все равно замечает скользнувшую по его губам насмешку. Вот змей маленький! Весь в младшую тетку пошел этим своим ехидством! – Как матушка мне прикажет, – между тем говорит змей вслух, и не думая раскаиваться за сказанное. – И раз уж она не желает говорить о делах сердечных, возможно ей еще хочется, чтобы я помог составить письмо для праведного главы Лань? Цзыюань поджимает губы, безуспешно прожигая необычайно веселого отпрыска недовольным взглядом, и без единого сомнения передвигает на его край стола свиток и тушечницу. – Матушке очень хочется. В конце концов, хуже ведь все равно не будет. Так или иначе, Вэй Ин объявлен раненым на ночной охоте и официально перестает покидать Алычовые Крыши еще за неделю до того, как многострадальное письмо дописано и передано гонцу. А спустя неделю после отправки этого письма в Пристань Лотоса приезжает А-Ли. Вот только приезжает она помимо компании мужа и сына еще и в обществе сладко улыбающегося Цзинь Гуанъяо.

*

Вэй Ину предстоит бездельничать целый месяц, и это почти смешно. «Почти» – потому что Цзыюань представляет, как на самом деле сложно столь деятельной натуре, подобной ее ребенку, сидеть на одном месте и ничего не делать. А ведь сейчас заниматься изобретательством Вэй Ин может только при помощи энергии обиды. – Боюсь даже предположить, сразу он полезет на стену или выждет хоть пару дней, – сухо усмехается она в ответ на прогноз Вэнь Цин, когда, сопроводив приехавшую накануне дочь и ее семью в ожидающие их покои, приходит в Дом Целителей. «Золотые Руки» пожимает плечами. – Сколь бы искусного заклинателя ни прислал молодой глава Лань, его музыка сработает только в том случае, если Вэй Ин не будет использовать темную энергию после каждого сеанса, – поясняет она спокойно. – Или так, или процесс очищения растянется в дурную бесконечность. – Надеюсь, ты самому Вэй Ину об этом сказала? – Цзыюань устраивается на узкой кушетке в приемном покое и устало потирает подушечкой пальца точку между бровей, прогоняя призрак пытающейся дотянуться до нее головной боли. Еще не хватало прийти на семейный ужин с кислым лицом из-за того, что позорно сдала позиции в борьбе с мигренью. – Естественно, – при этом Вэнь Цин уничижительно фыркает, одним этим звуком сообщая все, что думает о добросовестности мальчишки в исполнении врачебных предписаний. – И сверх этого пригрозила, что парализую его иглами на весь этот месяц, если замечу, что он не следует рекомендациям. Я ценю свое время, – тон у нее при этих словах такой угрожающий, что невольно это вызывает в госпоже главе Цзян улыбку. Цзян Чэн будет дураком, если не предложит Вэнь Цин выйти за него замуж. Цзыюань сама бы предложила ей пожениться невзирая на возраст, если бы не была твердо уверена в том, что, к сожалению, предпочитает мужчин. Мужчины – это проклятие… Она вздыхает и признается: – Единственная проблема сейчас – как А-Ли объяснить, почему Вэй Ин не сможет ближайший месяц выходить за пределы сада. Мы ведь… так ей и не сказали. То, что А-Ли не знает такой важной вещи, кажется неправильным и нечестным. Но в то же время Цзыюань не представляет, как о таком поведать. И стоит ли делать это сейчас. Уголки рта Вэнь Цин печально опускаются. Она утыкается глазами в свои записи и рассеянно теребит зависшую над свитком писчую кисть, царапая ногтем ее темный бок. – А-Лин пока слишком маленький и болезненный, – наконец говорит она. – Куда Яньли волноваться о великовозрастных братьях, если она ночами не спит, поднимаясь с постели на каждый кашель своего ребенка? Я думаю… – она все-таки откладывает кисть, похоже, бросив попытку что-то еще дописать в историю болезни прославленного Йоулин Ди. – Стоит просто сказать сейчас, что Вэй Ин отравился темной энергией, и потому ему не следует напрягаться. Ведь по сути это даже не ложь. Он действительно отравлен, просто за столько лет научился жить с этим ощущением. Разумное зерно в этом есть. – Но не говорить же об этом перед Не Минцзюэ, Цзинь Гуанъяо или Сяо Синчэнем, – Цзыюань вновь потирает переносицу и слегка морщится. – Главы Не это вообще не касается. Змей, конечно, заботится о семье брата, но кто знает, зачем он здесь. А праведник с горы Бессмертной… – она замолкает и качает головой. Праведник с горы Бессмертной непрост. Был бы простым – Сюэ Ян нипочем бы им не заинтересовался. То ли все дело в весьма своеобразных моральных воззрениях ясноглазого святоши, то ли в его неизменно мягких взглядах в сторону их крысеныша, но ученик прославленного Йоулин Ди к нему как прилип. И на тренировках, и на учебе, и на охотах они вдвоем. Вот только смотрящие глазами любви – слепцы, и суждениям их доверять не стоит. – Я думаю, поговорить можно и позже, не прямо на ужине, – Вэнь Цин потирает подушечки пальцев и задумывается ненадолго. – Глава Не достаточно воспитан и не злоупотребляет гостеприимством, а ученика Бессмертной отлично отвлекает Сюэ Ян. Господин же Цзинь Гуанъяо… – она колеблется, но в конце концов продолжает: – Полагаю, он достаточно тактичен, чтобы не врываться в покои госпожи главы Цзян. Слова Вэнь Цин расчетливы и логичны, поэтому именно так они решают и поступить. Пережить приветственный ужин, дать мальчишкам насмотреться на сияющую счастьем сестру, понянчить избалованного сверх меры наследника Цзинь и разойтись спать, чтобы спустя пару дней устроить камерное чаепитие в покоях госпожи главы Цзян и уже на нем узким кругом семьи обсудить дела. Но, конечно, тем же вечером все идет не по плану. Потому что приветственный ужин абсолютно ужасен. Вэй Ин демонстративно возлежит перед своим столом на подушках и лениво поедает привезенный А-Ли из Ланьлина в качестве гостинца свежий виноград. Вид у него при этом, несмотря на бодрую болтовню, гораздо хуже интересной бледности, но тут, Цзыюань уверена, роль сыграло скорее то, что он не спал по крайней мере последние сутки, то ли увлекшись своими исследованиями, то ли предаваясь возлияниям в компании не отлипающего от него братца. – Это все тот призрак, – совершенно уверенным тоном повествует паршивец, и Цзыюань просто хочется его удушить. – Я почти уверен, что все произошло из-за того, что я сделал вдох, пока находился внутри его… тела? Вот и удар потом пропустил, – он задумчиво смотрит на виноградину и пожимает плечами. – Ничего особенного, но Вэнь Цин переполошилась, и вот я заперт в четырех стенах, только личного лекаря не хватает. – Не переживай, – Цзян Чэн, не такой бледный и помятый, как братец, но все же осунувшийся и уставший, гипнотизирует свою пиалу с рисовым вином. Его недовольно сжатые губы похожи на узкую белую полоску. Решает, что ли, пить или нет пить? – Скоро приедет и лекарь. Будешь слушать целебные песни и, может, перестанешь валять дурака. Точно. Пили, паршивцы. Вэй Ин смешно морщится, прыскает и демонстративно показывает ему язык, как будто подставил цель вести себя сегодня как можно невыносимей. Так легко вошел в роль болезненного сибарита, словно всегда им был, надо же. – А-Инь, А-Сянь, – Цзян Ли миролюбиво качает головой, возводя глаза к потолку и улыбаясь. – Время идет, а вы не меняетесь. – Ты тоже, а-цзе, – не сговариваясь, тянут остолопы и стреляют в нее мягкими улыбками, тут же преображающими их лица. Молодая госпожа Цзинь весело смеется, легкая, как перезвон колокольчиков Цзян, и цокает языком. – Будьте немного серьезнее, – с шутливой сварливостью наказывает им она. – Вы двое – все-таки надежда Цзян, или со дня моей свадьбы что-то изменилось? – она проницательно приподнимает брови, окидывая их ласковым взглядом, и «надежды Цзян» смирнеют как по команде. – Все хорошо, А-Ли, – Цзян Чэн дарит сестре свою редкую маленькую улыбку, совершенно не замечая никого более из сидящих за столом людей. – Просто… о, ты ведь знаешь нас всю нашу жизнь, не так ли? – Точно, – Вэй Ин, сегодня даже не притрагивающийся к алкоголю и питающийся, кажется, исключительно фруктами, подпирает ладонью подбородок. – Мы с Чэн-ди всего лишь немного увлеклись, ладно? Ну… – он криво улыбается, – особенно я. Цзинь Цзысюань, сидящий рядом с женой, небывало тактично отводит глаза в сторону, отчего-то вдруг интересуясь узорами на подушках и циновках, но Цзыюань видит, как дрожат в едва сдерживаемой улыбке его губы. Конечно. И дураку понятно, что доблестные герои Юньмэна совершенно бессовестно разыгрывают перед присутствующими комедию, в которой их невозможно сейчас уличить. И пусть даже в зрительном зале сидит единственная, кому им не хватит совести соврать – их обожаемая сестра, они знают: она достаточно проницательна для того, чтобы не задавать при посторонних людях неудобных вопросов. Цзыюань безмятежно пригубливает свое вино, прикрывая глаза и дыша на медитативный счет, и даже не знает, гордиться ей в очередной раз расчетливой бесшабашностью своих детей или все-таки начать раздавать им тумаки на правах сиятельной хозяйки этого дома. Ну что, несравненный глава Не, увидели что хотели? Такой балаган царит в моем ордене каждый день. Эта мысль приходит в ее голову столь неожиданно, что только многолетняя выучка, взращенная еще в Мэйшань Юй, позволяет не подавиться лотосовой сладостью. Не Минцзюэ сидит за соседним столом ровно сбоку, и, если скосить глаза, можно заметить его наверняка насмешливо-заинтересованное лицо. Пусть не Вэй Ина, но уж Цзян Чэна он точно знает достаточно долго, чтобы хорошо понимать витающую в трапезной непростоту. Понимать – и ничего не спрашивать. На самом деле Цзыюань обнаруживает в мужчине это ценное качество почти сразу. Их недолгие прогулки по садам и ажурным мостам, нитями сшивающим многочисленные местные озера, оказываются не столь обременительны, как Цзыюань предполагала, только получив от главы Не письмо или встретив его в воротах. Больше того, даже медоточивые улыбки Мэн Яо не подкосили его необыкновенную проницательность. Иначе как еще трактовать их обмен любезностями?

– Не ожидал тебя здесь увидеть.

– Помогая Цзысюаню собраться в дорогу, этот недостойный младший брат прослышал, что дагэ гостит в Пристани Лотоса, и напросился, дабы с ним повидаться.

– В Облачных Глубинах я бываю и чаще, но до сих пор не замечал за тобой столь похвального рвения видеться.

– Все меняется. Этот недостойный брат старается следовать указанным ему великими заклинателями пути и надеется, что все делает правильно.

А-Ли тогда посмеялась и попросила золотого змея помочь ей раздать подарки, а Цзыюань имела удовольствие наблюдать, как озарилось улыбкой его гладкое симпатичное лицо. Как будто он… действительно был к ней привязан. …впрочем, есть ли тут чему удивляться? А-Мэй в письмах только и твердит о том, как хорошо ублюдок старого павлина ладит с Цзысюанем и А-Ли да обожает племянника. Может быть, их доброта смягчила его сердце. В конце концов, не признания ли он хотел? Не становления ли частью хорошей семьи? Так или иначе, для Цзыюань самое главное – то, что ее внуку и дочери рядом с Цзинь Гуанъяо ничего не грозит. Что же касается его отношений с главой Не… они ее ни капли не интересуют.

*

Итак, последовать логичному плану Вэнь Цин и выждать пару дней, чтобы переговорить узким семейным кругом, не получается. Уже на следующий день Цзинь Цзысюань останавливает госпожу главу Цзян после завтрака у дверей трапезной и просит позволения побеседовать. Глава Не при этом, явно нацелившийся было подойти к ней, простреливает мальчишку глазами, кажется, в самое сердце, и, по своему обыкновению коротко поклонившись в знак почтения, направляется в сторону выхода из квадрата хозяйской усадьбы. Хорошо бы ему в город спуститься, думает Цзыюань вдруг, окидывая взглядом его удаляющуюся спину. Деревья в цвету, сладкие танхулу, ежедневные выступления уличных артистов… Жизнь в Хубэе, не в последнюю очередь благодаря Юньмэн Цзян, выглядит как сплошной карнавал. Цзян Чэн всегда улыбается, рассказывая, как радуется этому веселью в свои короткие побывки наследник Не. Цзыюань рассеянно кивает в ответ на просьбу топчущегося подле нее зятя, не торопясь выныривать из вялотекущего сонма собственных мыслей, и отворачивается от скрывшегося за воротами Чифэн-цзюня. – Ты хочешь поговорить прямо сейчас? – уточняет она. Тот качает головой. – Мы придем, как только А-Ли соберется укладывать А-Лина на дневной сон, – предлагает он осторожно и бросает короткий взгляд на своего брата. Гуанъяо стоит чуть поодаль и с легкой, вроде даже искренней улыбкой наблюдает за удаляющимися в сторону павильона Цзян Ли доблестными героями Юньмэна, явно решившими с утра навестить обожаемого племянника. – Значит, разговор не предполагает присутствия моей дочери, – госпожа глава Цзян мяо изучает его лицо и, когда наследник Цзинь кивает, стряхивает со своего одеяния несуществующие пылинки. – В таком случае, проследи, чтобы она была очень занята. Конечно, А-Ли рассердится на то, что от нее скрывают важные вещи. Но это А-Ли, она обязательно поймет, почему они все молчали. Поймет, потому что знает – сейчас А-Лин и забота о нем важнее. Обо всем остальном Цзыюань позаботится и сама. Цзысюань торопливо кивает. – Конечно. Когда он приходит со своим змеиным братом в Алычовые Крыши, сопровождаемый служанкой, из окна Цзыюань видит – на поляне у павильона Цзян Ли стоит радостная возня. Попытка усыпить неугомонного Цзинь Лина каким-то невероятным образом закончилась его знакомством с А-Юанем. Похоже, маленький негодник снова сбежал от Вэнь Сюин… А это значит, что укладывать спать А-Ли в итоге придется их обоих. И, кто знает, может, к тому моменту малолетнего непоседу придет искать Вэнь Цин… Больше времени – больше конкретики. – Должна предупредить сразу, – тем не менее, не слишком торопится Цзыюань, – молодым господам придется подождать моих сыновей. Естественно, ни Цзинь Хун, ни Мэн Яо не осмеливаются возразить. При этом, прежде чем создать двух легких бумажных стрекоз, Цзыюань с удовольствием замечает, как напрягаются плечи обоих братьев, определенно все еще опасающихся гнева двух героев Юньмэна. Впрочем, показывать что-либо слишком явно все-таки невоспитанно, так что она ограничивается лишь короткой, почти незаметной улыбкой. Стрекозы улетают, на удивление рассыпаясь в разные стороны, но очень скоро находят своих адресатов. Из того же окна, в которое заметила детскую возню, Цзыюань прекрасно видит, как ее нерадивый старший отпрыск вываливается из своих покоев на другой стороне сада и спешит обогнуть усыпанный алычовыми лепестками искусственный пруд, вырытый здесь после восстановления усадьбы специально ради А-Ли, культивировавшей в его водах маленькие лотосы. Те самые, что когда-то бросала с трибун на горе Байфэн в своих неугомонных братьев. …и когда ее дети в последний раз были на всеобщей ночной охоте? Кажется, уже несколько лет они прикрывают свое безделье словами о том, что надо дать дорогу способным ученикам. Как только Вэй Ин… выздоровеет – их надо срочно выгнать развеяться. Тем более, что в этом году охоту наконец-то берется подготавливать орден Цзян. А-Чэн словно в пику брату появляется ровно с противоположной стороны. Степенный и полный достоинства, в отличие от некоторых старших учителей, он пролетает над крышей собственного павильона, легко соскальзывает с Саньду на траву и, коротко оглянувшись на спешащего Вэй Ина, поднимается на ажурную галерею. Эту галерею, по словам улыбающегося Цзян Бао, как-то поделившегося с госпожой главой Цзян воспоминаниями о временах перестройки Пристани Лотоса, господин наследник едва ли не сам выпиливал. Наверняка приятно теперь любоваться трудами своих рук. Цзыюань вот наблюдать за своими детьми и за тем, чего они достигают, всегда приятно. – Прошло не больше трех шичэней, – замечает Цзян Чэн подчеркнуто равнодушным тоном, входя в ее кабинет и после церемонного сыновнего поклона устраиваясь на кушетке. – Неужели господа Цзинь соскучились по нашему скромному обществу так быстро? Но, только Цзинь Хун открывает рот, чтобы ответить, как врывается Вэй Ин и, отвесив точно такой же поклон, как и его брат, падает рядом с ним на ту же кушетку, жалобно скрипнувшую от его энтузиазма. – Прошу прощения! – и толкает А-Чэна локтем в бок. – Хоть бы подождал! – шипит вполголоса, но при этом достаточно громко, чтобы все присутствующие его услышали. – Сам бы поторопился, – тоже понизив голос – и тоже недостаточно – парирует тот. – Я от Дома Целителей быстрее добрался, чем ты – с другой стороны сада. Вэй Ин задирает нос. – Это потому что ты летел на мече! – Это потому что я не люблю заставлять других людей ждать меня! Цзинь Гуанъяо подчеркнуто громко покашливает, напоминая о том, что эти двое – не единственные гости госпожи главы Цзян, и Цзыюань опускает руки себе на бедра, выводя кончиками пальцев по ткани одеяний рассеянные ленивые круги. Вэй Ин и Цзян Чэн под ее взглядом отвлекаются от своей упоительной ежедневной перепалки, необходимой им словно воздух вот уже много лет, и садятся прямее. – Матушка звала нас с братом для важного разговора, – Цзян Чэн почтительно склоняет голову. – Мы просим прощения за то, что заставили ждать. – Да, мы просим прощения, – Вэй Ин складывает руки в традиционном жесте и тоже склоняет голову в знак почтения, обращаясь при этом подчеркнуто только к Цзыюань. – Но нам хотелось бы знать, к чему такая спешка. Мы ведь действительно виделись совсем недавно. Цзыюань окидывает своих детей коротким взглядом и позволяет себе усмешку. Мягкую, почти незаметную – только чуть приподнятый на мгновение уголок рта. – Господа Цзинь имеют ко мне некоторый разговор, и я хотела вашего присутствия при этом, – поясняет она степенно. День так хорош, что неохота торопиться, да и есть ли смысл? Все проблемы, которые теперь их настигают, как будто даже выеденного яйца не стоят после пережитой войны и сопутствующих ей потрясений. – Однажды управление орденом перейдет вам. Прежде вы всегда знали детали всех наших дел. Зачем останавливаться? Цзян Чэн и Вэй Ин понимающе переглядываются, будто безмолвно обговорили и решили что-то, и вразнобой кивают. – И что же за дело, в таком случае, привело молодого господина Цзинь Гуанъяо в Пристань Лотоса? – тут же вперяется взглядом в Мэн Яо прославленный Йоулин Ди, с молчаливого попустительства своего брата легко превращаясь из расхлябанного мальчишки в кое-как запахнутом после дневного сна ханьфу в угрожающего темного заклинателя. – Не поймите неправильно, мы бесконечно рады вас видеть, – он ухмыляется, – правда, Чэн-ди? А-Чэн выразительно выгибает бровь, словно всем своим видом показывая, что думает об этих ядовито-слащавых расшаркиваниях, но все-таки соглашается. – Разумеется. Мы польщены присутствием в нашей скромной обители такого высокого гостя, как Ляньфан-цзюнь, – его улыбка и близко не так медоточива, как улыбка А-Ина, она скорее похожа на оскал, и змеиного мальчишку слегка перекашивает от ее вида. – Однако… – тут Цзян Чэн перестает ухмыляться, и лицо его становится угрожающим. – Мы никак не ожидали, что вы возьмете на себя труд сопровождать семью нашей сестры. Цзыюань выводит медитативные круги кончиками пальцев на ткани своего одеяния и всеми силами давит усмешку. Ей кажется, что головной убор Мэн Яо того и гляди задымится от нетактичных шуток в отношении роста своего обладателя, но пока, надо признать, змеиный мальчишка держится похвально спокойно. Даже заставляет себя усмехнуться в ответ на подначку, хотя щека у него мгновением ранее и дернулась оскорбленно. Однако Цзинь Цзысюань не дает ему ответить и берет удар на себя. – Я… сожалею, – эти слова явно даются ему с огромным трудом, все-таки непомерную гордость никуда не деть. – Но мой брат здесь действительно не просто так, а из-за… – он вновь запинается, но мужественно заканчивает: – Из-за Вэй-нэйди, – он почтительно кивает Вэй Ину, и Цзыюань с короткой усмешкой замечает, как вытягиваются лица ее детей. Определенно, эти двое не ожидали, что такой гордец, как наследник Цзинь признает неродного сына клана Цзян своим шурином. Вэй Ин, всегда необычайно тактичный и проницательный в моменты, когда кто-то пытается проявить к нему привязанность или признать его высокое значение, не изменяет себе. – О, – выдает он крайне интеллектуально, заставляя Цзыюань опустить глаза в стол, чтобы сдержать смешок. – Вот как. Цзинь Цзысюань смотрит на прославленного темного заклинателя, который угрожал ему расправой за обиду Цзян Ли, как на дурака, но что-то в этом взгляде выглядит так беззлобно и даже мягко, что доблестные герои Юньмэна в итоге не пытаются пошутить по поводу этого неожиданного признания. – Вэй-нэйди и Цзян-нэйди наверняка знают, – смерив их реакцию на свое заявление оценивающим взглядом, продолжает наследник Цзинь, – что мой отец в высокой степени заинтересован изысканиями старшего учителя Юньмэн Цзян на поприще темного заклинательства. А-Яо приехал со мной и А-Ли как раз по этой причине, – он оглядывается на брата и уточняет: – Сам расскажешь им или я? Цзинь Гуанъяо качает головой. Все это время он молча наблюдал за обменом колкостями и даже стойко снес те, что были адресованы ему, но теперь… отмалчиваться он явно не собирался. – Я сам, – признательно улыбается он. – Спасибо, А-Хун. Итак, – он устраивает на коленях раскрытые ладони. – Вы ведь знаете натуру нашего отца. Он… – здесь змеиный мальчишка стискивает зубы, уж не скажешь, искренне или наигранно, – использует меня, чтобы проворачивать некоторые дела, но при этом, надеюсь, не подозревает, что всеми его приказами я делюсь с матушкой и братом. Цзыюань хмыкает и невпечатленно вскидывает брови. Что ж, это всего лишь говорит о том, что Цзинь Гуаншань достаточно умен, чтобы сыграть на тщеславии своего ублюдка, но при этом все равно достаточно глуп для того, чтобы его недооценивать, мня себя самым изворотливым заклинателем в цзянху. Павлин, что тут добавить. – И какой же приказ ты получил от него теперь, раз бросился сюда по первому же слову? – Цзян Чэн откидывается на спинку кушетки, бросая ядовитые попытки быть вежливым. – Неужто до старого индюка дошли слухи о немощности Ин-ди, и он попросту решил воспользоваться этим? Цзинь Гуанъяо довольно хмыкает, кажется, совершенно не обижаясь. – Я бросился не по его слову, – замечает он, – а по слову матушки и брата. Мы все связаны семейными узами, хотим того или нет, и обострение отношений между орденами лишь из-за прихоти главы Цзинь нам были бы… нежелательны, согласитесь, – он улыбается, ни на мгновенье не теряя своего похвального спокойствия, и, пусть даже его «нежелательно» звучит скорее как «невыгодно», это заставляет с ним невольно согласиться. – Ему нужна моя печать, – чуть помолчав, утвердительно произносит Вэй Ин, и Мэн Яо согласно кивает. – Но причем здесь ты? – Этот заклинатель был послан, чтобы добыть печать, – золотой змей поводит плечами и переглядывается со своим братом. – Глава Цзинь, – он снова называет старого павлина подчеркнуто формально, но никто даже ухом не ведет, словно так и надо, – решил, что, раз прославленный Йоулин Ди не покидает стен семейной усадьбы, то совсем плох. Так что… мне приказано выведать местонахождение печати и изъять ее, пока клан Цзян потерял бдительность в заботах о вашем здоровье. Кажется, – он улыбается, – ваша семья, господин старший учитель, была излишне открыта в своем беспокойстве за ваше благополучие, раз наш отец решил, что это может сработать. Вэй Ин хмурится и какое-то время молчит, а потом снова переводит взгляд на Цзян Чэна, и пару мяо они безмолвно говорят о чем-то, понимая друг друга с легкостью людей, проведших бок о бок почти три четвертых жизни. А потом Цзян Чэн поворачивается к Мэн Яо и говорит ему: – Скажи старому индюку, что Вэй Ин уничтожил печать. И эти слова – именно то, что предложила когда-то зятю Цзыюань. Вэй Ин тем временем расслабленно откидывается на кушетку и, ожидаемо не выказывая никакого удивления предложением брата, лениво хрустит позвонками. Еще мгновенье – и начнет сонно зевать, так ему, кажется, прискучивает этот разговор. Цзыюань дергает уголком рта в едва заметной усмешке и перестает наконец выводить на своих коленях медитативные круги по щекотному шелку. В случае с Цзинь Гуаншанем чем больше лживых слоев, тем лучше. Разве не так они заставили его поверить в слухи о том, что Цзян и Вэнь связаны кровными узами? Намек здесь, взгляд там, дрогнувшие руки, дернувшийся рот… Заманить его в ловушку из вранья теперь будет еще легче. Конечно, он разочаруется и разозлится, но будет свято уверен, что прав, и закичится своей фальшивой осведомленностью. Цзинь Гуанъяо издает довольный звук – что-то среднее между вздохом и смешком – и переглядывается с Цзысюанем. Тот молча кивает и, переведя взгляд на Цзыюань, осторожно произносит: – Подходящие место и время. И свидетели, – весь его вид так и дышит спокойной уверенностью в том, что она прекрасно помнит бывший когда-то между ними разговор. И разумеется он прав. – У вас ведь гостит молодой глава Не сейчас, как я вижу. Тот самый глава Не, в приверженности Светлому пути которого не только никто не усомнится, но даже вопросов ему не задаст, хотя его клан и хранит множество не самых праведных тайн. Исключительное везение, если так посмотреть. Ведь, в конце концов, получается, что само присутствие этого человека в Пристани Лотоса в такое время уже гарантирует правдивость любой даже самой невразумительной легенды. Цзыюань кивает – и словам зятя, и собственным мыслям, – привычно входя в главенствующую ипостась хозяйки именитого ордена. И, обратившись к Цзинь Гуанъяо, предлагает: – Расскажите главе Цзинь, как слаб сейчас старший учитель Цзян, – тут она хмыкает, бросая взгляд на своего ребенка, больше похожего, по правде говоря, не на болящего заклинателя, а на ленивого кота. – Поясните, что процесс уничтожения печати оказался столь трудоемок, что едва не разрушил его золотое ядро. Поэтому клан Цзян и придерживается легенды о ранении и отравлении темной ци. Гуанъяо задумывается. – Но откуда я об этом узнал? – наконец выдает он, все-таки изменяя своей благожелательной приклеенной улыбке. – Не то чтобы слуги в Юньмэн Цзян говорили о подобных вещах на каждой террасе. Подслушать такое весьма непросто. В голосе его при этом сквозят ничем не прикрытое одобрение и даже легкая зависть. Конечно, наверняка слуги в Ланьлин Цзинь гораздо языкастее, чем в Пристани Лотоса. А уж учитывая известную каждому встречному тайну происхождения молодого господина Цзинь… Даже покровительство наследника ордена не заткнет рты всем. Но Вэй Ин на это только широко разводит вскинутые к потолку руки. – Ну так подслушай сложно, – очень логично и в то же время абсолютно абсурдно предлагает Мэн Яо он. – Простым ли заклинателям учить великого лазутчика, обведшего вокруг пальца самого Вэнь Жоханя? Цзыюань переглядывается с закатившим глаза Цзян Чэном и поджимает губы, давя ухмылку. Этот паршивец… Он никогда не может просто смолчать! Цзинь Гуанъяо, однако, совершенно не обижается. Он только коротко смеется и окидывает Вэй Ина проницательным взглядом. – Тем не менее, – замечает он своим обыкновенным доброжелательно-покладистым змеиным тоном, – мне есть чему поучиться у господина старшего учителя. Ведь одно дело – водить за нос кровожадного диктатора и совсем другое – члена собственной семьи. В последнем случае требуется все-таки куда больше изворотливости, не находите? Вэй Ин в ответ тихо хмыкает. Кольцо на пальце Цзян Чэна начинает угрожающе искрить. Цзинь Цзысюань сокрушенно качает головой. – Мы можем без скандала провести в комнате наедине хоть шичэнь? – стоически интересуется он в воздух, окидывая помещение усталым взглядом и потирая точку между бровей. Киноварная краснота при этом смазывается, но наследник Цзинь, кажется, такой мелочи вовсе не замечает. – Я в курсе, что… мы друг другу не нравимся, но можно ли хоть попытаться оставить наши разногласия в прошлом? Цзыдянь все еще переливается лиловыми отблесками, но уже не так ярко. Цзян Чэн упирается в Цзинь Хуна взглядом и поджимает губы совершенным жестом самой Цзыюань. А вот Вэй Ин явно не разделяет его настроения. Он наоборот кажется чрезвычайно довольным. Садится наконец по-человечески, перестав занимать большую часть кушетки в попытке выставить себя немощным, и широко улыбается. Даже глаза блестят. – На самом деле, – заявляет он весело, – это приятно. Оправдывает наконец мое звание, согласитесь. Даже молодому господину Цзинь есть чему у меня поучиться. Вот только… – тут его улыбка гаснет так же легко, как зажглась, – на вашем месте в следующий раз я не стал бы сравнивать а-цзе со линялым павлином, лишь по недосмотру до сих пор возглавляющим ваш орден. Гуанъяо склоняет голову в знак согласия. – Я ни в коем случае не хотел оскорбить молодую госпожу Цзинь, – в его тоне нет ни намека на попытку оправдаться, он словно бы просто сообщает очевидный факт. – Лишь заметить ваш артистизм. Итак, – он по-деловому хлопает себя по коленям, – вы все-таки считаете подслушивание наиболее простым вариантом. Вэй Ин кивает. – И безопасным, – соглашается он легко. – Необязательно ведь говорить, что подслушан разговор прислуги. Может быть, вы пробрались на территорию Алычовых Крыш и услышали, как мы беседуем у пруда, – здесь он поворачивает голову в сторону Цзыюань и вопросительно вскидывает бровь. – Мы ведь все любим сидеть у пруда, не так ли? Цзян Чэн фыркает и теперь уже сам откидывается на спинку многострадальной кушетки. – Не то слово, – соглашается он ворчливо, поймав от Цзыюань благосклонный кивок. – Мы все любим этот пруд. Так что можешь сказать, что госпожа глава Цзян сидела на берегу со своим сыном и заплетала ему волосы, коротая время за расспросами о том, действительно ли он уничтожил демоническую печать и что от нее осталось. Цзыюань изящно переплетает пальцы и тонко улыбается. – А разве от нее что-то осталось, Вэй Ин? – спрашивает она легкомысленно. Прославленный герой Свержения Солнца, достопочтенный темный заклинатель и старший учитель Юньмэн Цзян ухмыляется и горделиво выпячивает грудь. – Что вы! – восклицает он почти возмущенно. – Я сделал все возможное! Даже пепел ее рассеян. Цзинь Цзысюань окидывает его полным сомнения взглядом, но только кивает. Вот и прекрасно, думает Цзыюань, рассеянно стряхивая со стола дымчато-золотую ленту и придавливая разлетающиеся от сквозняка пустые свитки неизвестно откуда взявшейся здесь резной хрустальной фигуркой в виде лотосового цветка. Осталось теперь только спровадить достопочтенного главу Не обратно в Хэбэй и музыкального лекаря Лань дождаться.

*

Хорошо то, что Не Минцзюэ не терзает Пристань Лотоса своим присутствием слишком долго, а заклинатель из Лань не заставляет ждать себя целую вечность. Плохо то, что заклинателем из Лань оказывается Ханьгуан-цзюнь, а достопочтенный глава Не возвращается в Нечистую Юдоль, так и не пролив света на, собственно, причину своего визита в Юньмэн. Впрочем, последнее все же терпит. Может, молодой глава присмотрел себе жениха или невесту молчком и теперь будет решать, стоит ли писать просительное письмо. Касательно же второго господина Лань… Цзыюань бросает на молчаливого заклинателя в бело-голубом короткий взгляд и едва перебарывает в себе желание откровенно неприязненно поджать губы. Надо было все-таки послушать Цзян Чэна. Написали бы тогда это его незатейливо-грубоватое «кто угодно, только не Лань Ванцзи» – и горя б сейчас не знали. Ведь как теперь говорить Вэй Ину, что его лекарем из Облачных Глубин будет отвергший его мужчина? Сама Цзыюань, наверное, с ума бы сходила от унижения, окажись она в такой ситуации. Лань Ванцзи следует за ней по дорожке мимо тренировочных площадок для старших и младших учеников и ничем не выдает своего настроения. Все такой же морозно снулый и пасмурно равнодушный, каким и показывается всегда перед посторонними. Ни по лицу, ни по глазам не понять, что творится в этой душе. Да и есть ли вообще душа? Они проходят между колосящимися зорями молоденького зайцехвоста, минуя Топи, обычно принимающие гостей и укрывающие за своими мягкими шторами и воздушными розовато-лиловыми фонариками взрослых орденских заклинателей, и легко проскальзывают в красные ворота на внутреннюю галерею хозяйского усадебного квадрата. – Мы выделили для заклинателя из ордена Гусу Лань покои в павильоне А-Ина, – не обращая внимания на полное молчание спутника, сообщает Цзыюань, подчеркнуто называя своего ребенка тем близким и личным именем, которое даже Цзян Ли не всегда использует. Впрочем, у А-Ли собственные приемы, указывающие на близость. Цзыюань же важно другое. Ей важно показать, что она знает. Важно показать, что Вэй Ин – ее ребенок, и она не доверяет его Лань Ванцзи. – Однако вам, Ханьгуан-цзюнь, это будет, вероятно, не по душе. Пока вы будете наслаждаться трапезой, я прикажу подготовить комнаты в Заячьих Топях. Никто из ее детей не должен переживать о неразделенных чувствах больше необходимого. Они все уже давно отстрадали свое. И раз Вэй Ину придется какое-то время регулярно встречаться со Вторым Нефритом Лань для очищения от темной ци, она обязательно позаботится о том, чтобы они не общались больше необходимого. Лань Ванцзи, на первый взгляд, никак не реагирует на ее слова. Во всяком случае, он ни жестом не показывает, что понимает подтекст – только, кажется, широкие рукава его траурного одеяния слегка колыхаются, как будто он сжал в кулаки руки. Но, может, это только мираж. Вслух Второй Нефрит Лань говорит: – Не стоит утруждаться. Ванцзи устраивают покои в павильоне Вэй Ина, – тут он замолкает, и Цзыюань уже собирается ответить ему, всеми правдами и неправдами спровадить подальше от Алычовых Крыш после обещанной трапезы, но оказывается, что это еще не все его слова. – Разве что… я его стесню, – это предположение явно дается ему непросто, и госпожа глава Цзян даже скашивает на него взгляд в попытке уловить какие-нибудь изменения в лице. Но в этом лице нет ничего нового. Оно все такое же гладкое и равнодушное, как всегда. Остается надеяться, что в блюдах, приготовленных на обед, будет достаточное количество перца. Может, его хоть перекосит. Цзыюань не рискует больше даже скашивать глаза в сторону этого ожившего куска нефрита и лишь сцепляет пальцы в замок, прикрывая белые костяшки длинными пурпурными рукавами. – Что ж, – говорит она, – это можно уточнить и у самого Вэй Ина. Мы как раз пришли. Она указывает Лань Ванцзи на участок галереи, вишневой стрелой улетающий по павильону влево, к чуть приоткрытой двери покоев мальчишки, и, не дожидаясь, пока отчего-то вдруг замерший на месте Второй Нефрит Лань нагонит ее, следует к обозначенной цели. Из-за двери в помещение, которое Вэй Ин обычно использует как кабинет (хотя спит он тоже частенько здесь), ветром летит задорная, освежающая ругань, тут же стряхивающая с плеч Цзыюань холодное спокойствие прокравшихся в благословенный хаос ее дома Облачных Глубин. Следом за руганью почти одномоментно раздаются вопль и хохот. – Гуй ты безмозглый! Песий выродок! Я тебе этот талисман сейчас на задницу приклею! – вещает Вэй Ин вдохновенно и, судя по звуку, отвешивает гую безмозглому Сюэ Яну смачный подзатыльник. – Придумал в доме киноварью такое начертание пробовать! – Да я же в шутку! Ну Йоулин Ди! – совершенно не обижаясь на перепавшую ему оплеуху, жизнерадостно отзывается нерадивый ученик. – Да пойду я в поле! Ай! Только не по шее! По шее ему не перепадает только потому что Цзыюань, устав сдерживать усмешку, тактично стучит костяшками пальцев об дверной косяк. Дверь тут же дергается в сторону, словно кто-то тянет ее за веревку, и на галерею вырывается прежде запертый внутри аромат лавандовых благовоний. Значит, сегодня их зажигал Сюэ Ян. Умница. – Лиловая госпожа! – радостно вскрикивает умница Сюэ Ян и подскакивает как кузнечик, уворачиваясь от очередного любящего учительского тумака. И – тут же замирает на месте. – И Ханьгуан-цзюнь, – голос его тут же меняется и холоднеет. В нем остается только уже знакомое Цзыюань злое веселье, которым негодник обычно запугивает своих противников при сражении. Вэй Ин, сидящий к ним спиной и доверивший ученику в своей манере встречать гостей, едва уловимо вздрагивает и резко оборачивается. Весь растрепанный, перемазанный чернилами, с пятном киновари на груди прямо против сердца, он выглядит вмиг таким ошеломленным и растерянным, что Цзыюань тут же жалеет о своем решении привести Лань Ванцзи в Алычовые Крыши хоть ненадолго. – Лань Чжань! – лицо ребенка трескается болезненной улыбкой. Он подскакивает на месте, нелепо взмахивает руками. – Какими судьбами к нам? Это ты, что ли, тот талантливый, потрясающий и невероятный лучший в Гусу Лань заклинатель, которого прислал для меня Цзэу-цзюнь? – глаза у него такие огромные при этом, что сразу понятно – он не просто не задумывался в том, что Лань Ванцзи захотел бы приехать. На самом деле он все это время даже мысли подобной не допускал. При этом он говорит: – Вот это широта души, Лань Чжань! Я не сомневался – ты не оставишь меня в беде! Вэй Ин излишне громко смеется, и Цзыюань чувствует как колыхаются ее собственные рукава из-за подрагивающих, сжатых в кулаки рук. Сомневался. Конечно, ты сомневался. Он же никогда не говорил тебе, что ты для него что-то значишь. Сюэ Ян, столбом замерший подле своего учителя, несмотря на клыкастую улыбку наблюдает за Лань Ванцзи недовольно и даже почти враждебно, однако тому, вероятно, нет до этого никакого дела. Он только и выдает в ответ на длинную тираду Вэй Ина свое неопределенно-непроницаемое «мгм» и смотрит на него, ни на мяо не отрываясь. Цзыюань не удерживается и все-таки осторожно косится на его лицо. И в первый момент кажется, в этом гладком холодном выражении ничего не меняется, но… Уголки губ Второго Нефрита Лань чуть подрагивают, как будто в призраке улыбки, только-только зарождающаяся складка на лбу разглаживается. И – его глаза. Холодные светлые глаза равнодушного человека. Сияют. Какого. Черта. Он смотрит на Вэй Ина так, будто в нем заключен весь его мир, будто он – единственный смысл его жизни. И робкая затаенная нежность этого выражения растапливает снега его равнодушия, обнажает правду. Но Вэй Ин этого совершенно не замечает, уже обжегшись чужим отрицанием и не желая снова пробовать приближаться. Не то чтобы его нельзя понять. – И надо же! – легко втиснувшись в привычную с детства лисью шкуру, не успокаивается между тем Вэй Ин. – Кто привел тебя ко мне! – он отвешивает Цзыюань поклон аж до самого пола, заставляя растрепанный хвост подметать ошметки талисманной бумаги. – Моя собственная глава ордена! До чего я важный человек! Невпечатленное лицо главы ордена при этом совершенно его не смущает. – Ты закончил с восторгами, А-Ин? – необычайно терпеливо, по ее собственному мнению, снеся весь словесный поток этого болтливого лиса, уточняет она. Вэй Ин тут же примолкает и кротко опускает голову. Этот трюк ей тоже известен. – Этот ничтожный вовсе не хотел вас задерживать, – заявляет он. – Он лишь выразил свой восторг от встречи со столь блистательным обществом. Паршивец! Паяц! Хвост тебе обкромсать, чтоб неповадно было напоминать о молодом главе Не! Сделав глубокий вдох и только чудом заставив себя не цапнуть шутника за ухо (в конце концов, он просто взволнован, поэтому так себя и ведет), Цзыюань все-таки позволяет себе дать ему щелчок по носу с применением духовной силы. – Сядь, – говорит она в ответ на его «ох!». – Ты так подскочил, что того гляди обратно повалишься. Помни о том, что тебе говорила Вэнь Цин – нельзя напрягаться и делать резкие движения. Мальчишка, беспрекословно повинуясь, плюхается обратно на горку подушек, едва не утопая в ней, и демонстративно разводит руками. Наизнанку выворачивается, пытаясь показать, что с ним все как обычно, и что никакой Ханьгуан-цзюнь внезапно лечить его не приехал, хотя до этого даже единожды заночевать в Пристани Лотоса отказался. – Все как прикажет сиятельная глава семьи Цзян, – Цзыюань кажется, на мяо он заминается при слове «глава», но ничто в его лице не выдает никакой заминки, только уголки губ будто слегка опускаются. Сиятельная глава семьи Цзян вздыхает, с ощутимым трудом сдерживаясь от того, чтобы опуститься рядом с мальчишкой и просто спрятать его в своих руках от взглядов пришедшего с ней человека – неважно, с какими чувствами он смотрит, важно, что он говорит и как это ломает ее ребенка – и сообщает: – Второй господин Лань действительно прибыл из Облачных Глубин, чтобы играть для тебя целебные песни, и мы… – она оценивающе осматривает воспитанника, – как раз направлялись в его комнаты. Предполагалось, что приезжий лекарь поселится в твоем павильоне. Вэй Ин медленно кивает. – Да, я помню, – говорит он с легкой улыбкой, и одним небесам известно, как эта легкость ему дается. В глазах у мальчишки – буря, и Цзыюань видит ее там так же хорошо, как чувствовала бурю в собственной душе всякий раз, когда человек, которого она глубоко любила, оказывался подле нее. – В выделенных покоях что-то не так? – Нет, в покоях все в порядке, – Цзыюань смотрит на Вэй Ина не отрываясь. Как… как ей спросить? И следует ли вообще спрашивать? – Просто… – к демонам, спросит как есть. – Учитывая твое положение, будет ли это удобно? Не стеснит ли тебя сейчас посторонний в твоих стенах? Она специально использует слово «посторонний», чтобы указать Лань Ванцзи на его место и обозначить, что тому позволено находиться в этой части Пристани Лотоса только с высочайшего соизволения членов семьи и только потому что ситуация столь сложна, что лучше ей не выходить за границы этой усадьбы. И, может быть, она еще самую малость мелочная и оттого хочет напомнить не понимающему своих желаний мальчишке, что он сам выбрал быть чужим для ее ребенка. Вэй Ин удивленно моргает, уставившись на нее как на сошедшую с небес прямо к порогу его кабинета богиню, принесшую удивительную весть. Как будто не ожидал, что она задаст этот вопрос так просто. Как будто не задумывался, что ее тоже может сердить и уязвлять чье-то им пренебрежение. Как будто… им снова нужно поговорить. Наверное, особое свойство кровного родства в том и заключается, что о некоторых вещах говорить не нужно. А-Чэн с А-Ли и без разговоров понимают, как она переживает за них и как озабочена тем, чтобы их судьбы сложились наилучшим образом. Они не спрашивают о ее чувствах – они просто знают, что эти чувства есть, и им легко греться в их свирепом, пусть и скупом на ласку тепле. Но А-Ин… Однажды она навсегда заставит его забыть о том, что когда-то относилась к нему иначе. Она знает, что они уже это начали. Она знает, что у нее (у них) получается. Поэтому сейчас она говорит: – Мне не хотелось бы, чтобы ты чувствовал себя неуютно. Мальчишка часто моргает, отмирая наконец благодаря новому звуку ее голоса, и мелко качает головой. – Что вы, м… моя госпожа, – на губах его расцветает озорная улыбка. Совсем другая, не как та, что была адресована Лань Ванцзи, все еще неотрывно (Цзыюань это просто знает) наблюдающему за ним. Эта улыбка освежает его лицо, заживляет трещины, прежде возникшие в его маске. – Мне будет в радость принимать у себя гостя. Но… спасибо, что уточнили, – он склоняет голову к плечу. – Следует ли мне снять с ваших плеч бремя гостеприимства? В конце концов, вы уже привели Ханьгуан-цзюня куда нужно. Цзыюань смотрит на него – и не понимает, как Лань Ванцзи не догадывается обо всем по этому полному вроде заживших, но все еще заметных надломов лицу. Как вообще можно думать, что этот бесконечно преданный мальчишка раздает себя каждому встречному? Нужно быть последним глупцом и трусом, чтобы верить всяким безумным сплетням. – Не тревожься об этом, – Цзыюань позволяет своему лицу стать мягким и сжимает в кулаки скрытые длинными рукавами ханьфу ладони. – Нам со вторым господином Лань еще есть о чем перемолвиться, а тебе следует больше отдыхать, – она бросает пристальный взгляд на заваленный бумагой для талисманов стол, – и меньше потакать дурным капризам своего нахального ученика. Сюэ Ян, молча и цепко слушающий их все это время и определенно пока не собирающийся покидать кабинет своего учителя, оскорбленно вскидывает подбородок. – Я здесь, между прочим, чтобы не дать Йоулин Ди совсем заскучать! Ведь других адептов сейчас сюда не пускают! Только нам с даочжаном и можно! И к тому же… – он бубнит. – Не повредит оградить Йоулин Ди ото всяких… – он говорит какое-то явно бранное слово совсем уж шепотом – и тут же отхватывает от Вэй Ина отнюдь не ласковый подзатыльник. – А-Ян! – шипит тот, делая огромные глаза. – Ты как выражаешься?! А ну пошел вон отсюда! А сколько возмущения-то. Как будто не сам же и научил. Сюэ Ян нагло ухмыляется, окидывает Второго Нефрита отчетливо угрожающим взглядом – и подхватывает кучку измятых, беспорядочно исписанных свитков, прежде чем выскочить за дверь. – Ну и пожалуйста! Пойду тогда даочжана из Дома Целителей украду! Он точно заинтересуется! Еще бы. Конечно, даочжан Сяо заинтересуется. Как будто у него есть хоть какой-то выбор. Вэй Ин улыбается подростку в спину и мягко качает головой. А после – поднимается на ноги с неположенной отравленному тьмой человеку пружинистой легкостью (опять эти фокусы) и весело заявляет: – Что ж, раз сама глава ордена столь любезно освободила этого старого больного учителя от хлопот, ему следует внять ее добрым словам и действительно отправиться отдохнуть, – он разводит руками, как бы показывая, что его кабинет, если что, в полном распоряжении хозяйки Юньмэн Цзян, и отвешивает еще один поклон, на этот раз, правда, не такой шутовской и расхлябанный. – Доброго дня и плодотворной беседы сиятельной госпоже Юй и великолепному Ханьгуан-цзюню! На Лань Ванцзи он при этих словах, однако, даже не смотрит. Цзыюань качает головой, глядя ему вслед. Грудь обжигает то самое нежное раздражение, свойственное ей по отношению к сыновьям, когда они творят какую-то ерунду, сохраняя при этом предельно невозмутимые выражения на лицах. Она оглядывает пространство кабинета, подмечая не такой уж и большой бардак, какого можно было бы ожидать от двух увлеченных своим новым изобретением шебутных заклинателей, и жестом предлагает Лань Ванцзи вернуться на галерею. – Что ж, – говорит она, снова оказавшись на воздухе – теплом, влажном, напоенном ароматом не комнатных благовоний, но цветущей и благоухающей алычи, обещающей в этом году большой урожай. – Полагаю, А-Ин выразился ясно, и, раз всех все устраивает, нам следует наконец разместить вас. Они возвращаются на галерею и подходят к дверям в гостевые покои. Алычовые Крыши большие, больше, чем прежний семейный дом, стоящий прежде на этом же месте. Иногда Цзыюань думает об этом – и до сих пор удивляется тому, как смог Цзян Чэн в то сложное время сделать новую усадьбу такой большой и вместе с тем уютной. Похожая внешне на традиционный дом, она вовсе не имеет в павильонах проходных комнат – в любую из них можно попасть лишь из внешнего коридора, – и, казалось бы, это должно угнетать, но… Имея возможность разделять свое время и свои дела между разными помещениями, не перетекающими одно в другое, Цзыюань напротив ощущает себя свободнее и спокойнее. Она надеется, что и остальные члены семьи чувствуют себя здесь также. И – надеется, что Вэй Ину в нынешней ситуации эта изоляция сможет помочь. В подготовленных для второго господина Лань покоях свежо и от курильницы растекаются ароматы чайного дерева. Стол уставлен накрытыми крышками блюдами, за расписной ширмой виднеется контур готовой для купания бочки. От воды вверх поднимается легкий пар. Адепты хорошо потрудились. Стыдиться нечего. Лань Ванцзи замирает на входе, пропуская Цзыюань вперед, и только после заходит сам. От любого другого человека это можно было бы принять за жест высочайшего уважения, но со стороны холодного заклинателя в белом кажется скорее недоверием и осторожностью. Интересно, если его посадить в бочку прямо сейчас, вода сразу же покроется инеем или через кэ? Цзыюань приглашающе разводит широкими рукавами. – Надеюсь, второго господина Лань ничто не стесняет. Адептам было приказано обойтись без излишеств, ведь выходцы вашего ордена их не приветствуют. Второй Нефрит похож на белоснежную гору, тонущую в объятьях цветущей сирени. Неловко оглядевшись – явно ища хоть какие-то следы пребывания в этих покоях Вэй Ина (напрасно, тот здесь ни разу не был, хоть это был и его павильон), – он отточенно кланяется. – Ванцзи признателен ордену Юньмэн Цзян за внимательность и гостеприимство. Естественно. Иного ответа и не следовало ожидать. – В таком случае, – Цзыюань сцепляет пальцы в замок, пряча напряжение под лиловым шелком. – Я прошу вас уделить мне еще немного вашего драгоценного времени. Она не думает ни фэня, как следует об этом сказать и следует ли говорить вообще. Она знает, что должна ткнуть его носом в правду и позаботиться о том, чтобы ее ребенок получил самый лучший цикл музыкального врачевания, на который этот трусливый мальчишка только способен. Лань Ванцзи коротко кивает, и она призывает его сесть. В ногах правды нет, да и следует ли обсуждать важные вещи стоя? – Ханьгуан-цзюнь – выдающийся заклинатель, – вкрадчиво замечает Цзыюань, когда оба они усаживаются за стол, не притрагиваясь, однако, к еде (правила Гусу Лань временами такие глупые). Лань Ванцзи смиренно склоняет голову, молча принимая эту формальную похвалу, но она легко замечает, что мочки его ушей окрашиваются румянцем. – Не мне учить его в области музыкальных техник, но раз вы здесь, чтобы помогать в лечении моего ребенка, вам следует знать одну вещь, – она замолкает на мгновенье, обдумывая, как рассказать о таком, не выдав при этом лишних подробностей, и Второй Нефрит выжидающе замирает. Молчание между ними долгое, тянется как смола, пока Цзыюань решает, но обрывается, когда Лань Ванцзи, ожесточившись лицом, выталкивает из себя: – Говорите, госпожа Цзян, – слова из его рта вываливаются тяжело, как камни или разрушительный поток ледяной воды, падающей с высокой горы. И она говорит. – Вэй Ин лишен золотого ядра. Пока что. Лицо Второго Нефрита Лань, кажется, замерзает еще сильнее. Даже в теплых тенях гостевых покоев он кажется мертвенно бледным, словно лишенным жизни в одно мгновенье. – Что… – его кадык дергается, когда он сглатывает. – Что случилось? Глаза – потемневший янтарь, испещренный паутиной тончайших, незаметных незрячим шрамов – ищуще смотрят Цзыюань в лицо, но та лишь пожимает плечами. – Вам не позволено этого знать. Разве что Вэй Ин сам вам ответит, если вы осмелитесь об этом его спросить, – отзывается она без малейшей искры сожаления за свою несговорчивость. Как можно быть столь влюбленным, столь беспокоиться о судьбе своего избранника – и при этом вести себя так холодно по отношению к нему? Нет уж, пусть помучается. – Скажу лишь, что ядра в нем нет еще со времен сожжения Пристани Солнцем, и это есть причина его обращения к темному совершенствованию. Я прошу иметь в виду этот факт, когда вы будете задействовать свои навыки. Вэй Ин должен быть очищен от темной энергией перед предстоящим ему лечением, но вам не стоит забывать, что сейчас он смертный. Ему следует знать, что она говорит с ним сейчас только из-за Вэй Ина. О его здоровье и благополучии она печется сейчас и исключительно из-за этого раскрывает такую тайну. В конце концов, любое врачевательство может не вылечить, а искалечить, если лекарь не будет знать истинных причин недуга. Второй господин Лань прикрывает испещренные шрамами янтари панических глаз и благодарно склоняет перед Цзыюань голову. – Ванцзи не забудет. – Что ж, – она окидывает его холодным взглядом, – прекрасно. Тогда последнее пожелание, прежде чем я оставлю вас отдыхать. Второй Нефрит опускает голову еще ниже, показывая, что готов внимать каждому ее слову, и Цзыюань почему-то кажется, что это ее взгляд примораживает его к месту. Она не пытается отрицать, что наслаждается этим чувством. – Не смейте мучить моего ребенка, – ее голос понижается до почти угрожающего шипения словно сам по себе. Только посмей снова разбить его. – Если вы здесь лишь по распоряжению главы Лань, просто выполните свою чертову работу и прекратите мозолить ему глаза, – я знаю, почему именно ты оказался здесь; я знаю обо всем, что ты сделал. – Он не заслуживает рассыпаться на лепестки каждый раз, когда вы оказываетесь в землях Цзян «на ночной охоте», – если ты унизишь его еще раз, я растопчу тебя. Ты не сломаешь его. Он только недавно собрал себя из кусков, а стоило тебе появиться – и по нему опять пошли трещины. Каждая его улыбка, адресованная тебе – новый надлом на его душе. Уходи и забудь путь сюда, если хочешь измучить его, раздробить его сердце в пыль. Проснись и отбрось свой холод, если хочешь его спасти. Лань Ванцзи не двигается. Только его спина вздрагивает от каждого сказанного ею слова как от удара ферулой. Цзыюань поднимается на ноги и как ни в чем не бывало оправляет складки на своем ханьфу. – Доброго дня, второй господин Лань, – говорит она самым светским тоном, на какой только способна после того, как обличила и изломала Второго Нефрита Лань, и выходит в двери. Вслед ей слышится: – Ванцзи сделает так, как велено.