Золотые швы

За границей увешанной фонариками галереи бушует ливень, обдавая темный деревянный настил мелкой водяной пылью и тяжелыми, душными ароматами мокрой листвы. Совсем не похоже на Цишань в это время года. Будь Вэнь Цин сейчас в Безночном Городе, ее скорее накрыло бы шквалом желтого ветра, выбивающего из легких воздух и затыкающего пылью ноздри. Впрочем, хоть мысли о родных местах и навевают подобие ностальгии, возвращаться туда у Вэнь Цин нет никакого желания. Как и думать об этом в целом. И так мыслей полная голова. Череп того и гляди лопнет от изобилья как перегруженная корзина. Разнотравное раздолье Хубэя и полноводность местного тысячеозерья куда благоприятнее влияют и на ее близких, и на нее саму, чем засушливость Шэньси, чьи земли давно разорваны на относительно лакомые клочки великими орденами. И раз так, стоит ли поминать прошлое? Разве что туда придется вернуться в случае неудачи, будучи пронзенной молниями обыкновенно ласковых глаз. Глубоко вдохнув и вобрав в себя побольше храбрости вместе с теплым, напоенным ароматами глициний воздухом, Вэнь Цин готовится шагнуть прямо в дождевую стену, чтобы припустить к Дому Целителей, находящемуся чуть в стороне от перевитых венами крытых переходов жилых строений. И надо же было так глупо сегодня забыть про зонт! Всегда ведь был в рукаве – а вот поди ж ты! И ни одного адепта сейчас не дозовешься – либо попрятались по комнатам, даром что окна везде распахнуты настежь, либо, улучив момент, ошиваются где-нибудь у озер, мокрые насквозь. Не зря местные поклоняются господину Черной Воде и Повелительнице Дождя. Вэнь Цин помнится, она даже видела где-то в окрестностях храмы. Может быть, как все утрясется, попросить Цзян Чэна туда сходить? Если, конечно, удастся его найти. Они могли бы… если не помолиться вместе, то просто принести в качестве подношений рыбы и лотосов. – Госпожа Вэнь? – нога Вэнь Цин зависает в воздухе, тут же щедро облитая водой. Из-за плотной дождевой завесы выныривает ученик Бессмертной Баошань-саньжэнь, заботливо укрываемый Сюэ Яном от дождя широким лиловым зонтом. – Кажется, Цзиньшоу-тай следует проводить, раз уж она совершенно одна сегодня! – малолетний негодник смеется и, в один прыжок оказавшись рядом с Вэнь Цин, тащит ее под зонт. – Вы в Дом Целителей хотите попасть, да? А мы с даочжаном как раз мимо будем идти, к беседке у озера! Вэнь Цин на мяо оказывается под дождем, но вымокнуть не успевает. Только опрометчиво выпростанная до того за пределы галереи нога хлюпает мокрым носком, но это ничего. Вэнь Цин прижимает к груди вспотевшей от дневного зноя рукой не поместившиеся в рукава склянки и хмыкает. Засранец. Вот вроде бы и помог, но при этом все равно не забыл поддеть. – Достойный ученик своего наставника, – замечает она, тоже игнорируя приветствие. – Всегда появляешься неожиданно, но очень вовремя. Здравствуйте, господин Сяо, – в сторону ученика Бессмертной она, однако, вежливо кивает. Сюэ Ян от упоминания Вэй Ина расплывается в довольной улыбке, явно польщенный насмешливо-беззлобной похвалой, и откидывает голову назад, сверкая своим лукавым клыком. – Йоулин Ди передает своим ученикам только самое лучшее, – заявляет он с неколебимой уверенностью в голосе, и Вэнь Цин готова дать руку на отсечение, что Вэй Ину он в жизни такого не говорил. Впрочем, тут сам Вэй Ин мастер передавать ученикам подобную пагубу. Чего стоят только его непомерное упрямство, невоздержанность в словах и неумение при этом говорить важные вещи тогда, когда их действительно следовало бы сказать. Втроем под одним зонтом тесно, но зато хотя бы голова остается относительно сухой. Дом Целителей маячит впереди размытым пятном распахнутых окон и как будто не собирается приближаться, но идти к нему, словно бы остающемуся недосягаемым, в компании вздорного мальчишки и его даочжана неожиданно приятно и необременительно. Правда, говорить с Сяо Синчэнем как будто не о чем несмотря на рой вопросов, которые можно было бы на него вывалить как на ученика самой выдающейся из живущих заклинательницы, уже пару раз помогавшего Вэнь Бию. Впрочем, именно сейчас Вэнь Цин может и хочет спросить его только об одном. Знаете ли вы, господин Сяо, как можно облегчить пересадку золотого ядра для обоих участников операции, если один из них – не самый молодой заклинатель, а второй – не самый сговорчивый? Но как задать подобный вопрос в присутствии Сюэ Яна? Пусть Вэнь Цин почти уверена, что он по крайней мере что-то подозревает (о, ей до сих пор интересно, как Вэй Ин научил его летать на мече, не летая при этом сам), она обещала не говорить. …хотя стоит ли теперь это обещание хоть чего-то? Вэй Ин регулярно показывается ей на глаза, потому что она сама пришла когда-то умолять его о помощи. Цзян Чэн знает. Госпожа глава Цзян знает. Не знает только Яньли, и из-за этого Вэнь Цин чувствует стыдное облегчение от ее возвращения обратно в Шаньдун. И она почти уверена, что все остальные посвященные в эту глупую тайну ощущают примерно то же. – Хорошо, что мы с вами встретились, господин Сяо, – решившись, все-таки говорит она, когда они все останавливаются у порога Дома Целителей и уже собираются распрощаться. – Специально я бы, признаться, искать вас не стала. Однако мне пригодился бы ваш совет. Сяо Синчэнь – хрупкий юноша со взрослыми глазами, мальчик с лицом столетнего мудреца – уважительно склоняет перед ней голову и осторожно улыбается. Совсем не похож на Цзян Чэна в эти же годы, почему-то думает Вэнь Цин вдруг. И на Вэй Ина тоже совсем не похож. Эти сумасбродные сыны Цзян в семнадцать слишком резко из беззаботных детей стали взрослыми. Где тут успеть напитаться мудростью, когда сначала твой дом обращают в пепел, а потом выжигают и тебя самого? – Если я могу быть чем-то полезен Цзиньшоу-тай, это большая честь, – слова юноши заставляют негромко хмыкнуть. Уважение в его тоне не кажется наигранным, оно вполне искреннее и даже сквозящее восхищением, но от этого Вэнь Цин только тошно. Все вокруг уверены, что, если Вэнь «Золотые Руки» сделала что-то единожды, то сможет это сделать и во второй, и в третий, и в десятый, и в пятнадцатый раз. Но что если нет? Что если она и Вэй Ину потерянного не вернет, и Вэнь-саньфу жизни лишит при этом? Им несказанно повезло в тот раз на горе. Все ведь происходило почти под открытым небом. …а еще тогда с ней был А-Нин. Живой, дышащий и имеющий возможность оказать помощь в случае неприятностей. Теперь… хоть Вэнь Бию и Вэнь Киан хороши в отварах и телесном врачевании, духовные материи им недоступны. Не Цзян Чэна же просить об этом! Того самого господина грома и молнию, который в медицине смыслит явно меньше, чем в ночной охоте, и вряд ли различает такие тонкие понятия, как дух, душа, ядро и ци. В конце концов, одно дело – чувствовать все это в себе и совсем другое – пытаться почувствовать в другом человеке. И не просто почувствовать – переместить. Вэнь Нин сумел бы. Но – не теперь. Теперь у Вэнь Цин только один вариант. Она изучающе смотрит на Сяо Синчэня, даже не задумываясь, сколько времени тратит на это, и совершенно не считается с тем, что Сюэ Ян кажется все более недовольным из-за задержки. Конечно. Они ведь собирались романтично целоваться в беседке, укрытой стеной дождя, не так ли? Дети. – Вы ведь знаете, – наконец говорит Вэнь Цин и поспешно сглатывает ком в горле, не позволяя себе задуматься о том, что проявляет слабость этой попыткой попросить совета и помощи. – О Вэй Ине. Это ведь с вами тогда говорил Цзян Чэн. Взгляд Сяо Синчэня наполняется тихой грустью. – Знаю, – он кивает. – Вы хотели спросить об этом? Хотели… – может, ей кажется, но его голос как будто бы удивленно вздрагивает. – Спросить моего совета? Вы? – это последнее слово он как-то особенно выделяет, как будто, подобно всем остальным, свято уверен в ее умениях и талантах. Странно слышать это от ученика Бессмертной. – Я… – Вэнь Цин смотрит прямо и не скрываясь. – Понимаете, все непросто. И мне не повредил бы любой совет. Пригодилась бы… любая возможная помощь. Одним небесам известно, какое титаническое усилие ей приходится приложить, чтобы признаться в этом. Помоги мне, ученик Бессмертной. Он ведь тебе родня. Одна я могу не справиться. Одна я боюсь не справиться. Дождь стучит крыше галереи, отбивает сливающийся в сплошной гул монотонный ритм. Вэнь Цин смотрит на мокрое плечо ученика Бессмертной не в силах больше встречаться с ним усталыми глазами – и ждет. Долго, впрочем, ожидать не приходится. Лицо юноши сначала становится удивленным, как будто он вовсе такого не предполагал, но почти сразу меняется, делаясь почти восторженным. – Вэй-вайшэн получит любую помощь, какую я в силах ему оказать, – говорит он с мягкой улыбкой – и вдруг глубоко кланяется Вэнь Цин, заставляя ее глупо хлопнуть глазами. – Этот ученик благодарит великую Вэнь «Золотые Руки» за возможность помочь родичу. Вэнь Цин цыкает языком – и коротко усмехается, ловя на себе понимающий взгляд Сюэ Яна. Они оба сокрушенно качают головами, и она наконец глубоко вздыхает, чувствуя, как отпускает ее толика поселившегося в теле скручивающего напряжения. Чертов Вэй Усянь, думает она с ласковым раздражением, уж слишком легко ты всех вокруг превращаешь в свою семью.

*

Чертов Вэй Усянь, стоит заметить, выглядит отвратительно счастливым и крайне довольным жизнью, когда Вэнь Цин осматривает его. Кроме прочего, он кажется еще и ощутимо здоровее прежнего. – Это все восхитительные настойки Цин-цзе, – заискивающе улыбается он, как никогда прежде напоминая всем собой легкомысленного мальчишку, о существовании которого Вэнь Цин знает лишь по рассказам брата, познакомившегося с ним гораздо раньше. Но даже пышущее здоровьем и радостью настроение Вэй Ина не дает ей расслабиться до конца. И даже обнадеживающей мысли о том, что с поддержкой чуткого к духу и душам Сяо Синчэня все точно получится и никто не умрет, недостаточно для того, чтобы Вэнь Цин перестала дергаться. – Только не надо врать, – она закатывает глаза и в притворном раздражении поджимает губы. – По-моему, вся Пристань Лотоса уже думает, что на самом деле господин старший учитель Цзян не показывается за пределами семейных павильонов вовсе не из-за недуга, а из-за того, что следы пылкости второго молодого господина Лань не успевают с него сойти, постоянно сменяясь новыми. Вэй Ину достает стыда смутиться и сжать губы в упрямую линию, прячущую улыбку. Однако сдерживаться у него не выходит долго. – Можно подумать, для кого-то это хоть когда-то было секретом, – бормочет он, усмехаясь, и покорно поднимает вверх руки, повинуясь хлопку по плечам. – Ни для кого, кроме вас двоих, – соглашается Вэнь Цин с усмешкой, и удовлетворенно замечает, что ребра у прославленного Йоулин Ди совсем перестали торчать. С прибытием Ханьгуан-цзюня он не только снизил уровень своей темной ци, но и повысил свой вес. Вот что значит четкий режим и регулярные упражнения. Последнее заставляет ее коротко хохотнуть. Надо будет сообщить госпоже главе Цзян. В конце концов, все идет прекрасно – телесно Вэй Ин почти исцелился и уже вполне готов к пересадке золотого ядра. И в этот раз не должно быть так больно. В этот раз сам Вэй Ин сыт и здоров, а Вэнь-саньфу передает ему сердце заклинателя с ясным умом и в добровольном пожертвовании, а не на грани обезумевшего отчаяния, заставляющего тело работать на пределе своих возможностей. …Цзян Чэн точно обрадуется подобной новости. Если, конечно, соизволит показать поблизости свой чрезвычайно занятый (чрезвычайно трусливый) нос, чтобы узнать об этом. – Опускай руки и одевайся, – говорит Вэнь Цин и, отойдя в сторону, бросает в Вэй Ина недавно оставленное им же на кушетке верхнее одеяние. – После праздника драконьих лодок, думаю, ты уже будешь вполне в состоянии вновь работать со светлой энергией. Она нарочито не поворачивается к нему лицом, бесцельно перебирая склянки на столике, как будто действительно важно, в пузырьках с декоративной росписью Вэй Ин получит свои лечебные настойки или без них. Вэй Ин молчит. Когда Вэнь Цин оборачивается, то видит, как он рассеянно разглаживает у себя на животе – пока что пустом – пурпурные клановые одежды. Вэй Ин ловит ее изучающий взгляд и смотрит странно. Словно бы… недоверчиво. – После праздника драконьих лодок, – повторяет он, уточняя. Вэнь Цин кивает. – То есть… тогда я уже смогу летать? – И сможешь учить А-Юаня сам, – соглашаясь, добавляет к его предположению Вэнь Цин. – Если, конечно, хочешь. Брови Вэй Ина ломает болезненно-счастливая складка. – Ты даже не представляешь, – отзывается он мечтательно и, потуже затянув на одеяниях пояс, бросает ожидающий взгляд в омывающее комнату влажным цветочным сквозняком окно. – Лань Чжань уже начал учить его играть на своем гуцине. Я должен как можно скорее вернуть потерянный авторитет! – мечтательность легко обращается озорством. Дурачок. Вот бы и с братом твоим было так легко. Вэнь Цин позволяет себе маленькую печальную улыбку, пока бездумно очерчивает подушечкой пальца гладкий серебристый поток реки на своем рукаве. – Тогда нам стоит поторопиться, – понимающе кивает она, выталкивая из себя утверждение вместо того, чтобы задать вопрос, и Вэй Ин смеется. – В этом я на тебя надеюсь! – ничуть не медля в сомнении, отвечает он и, наконец высмотрев в окне того, кого ожидал, прощается. Мягко стискивает ее в руках – всего на мгновенье, даже не успевает обдать привычно сладкими запахами вина и фруктов, только и щекочет нос собственнической сандаловой нотой – и стрекозой выпархивает под дождь, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Падает со смехом в объятья заклинателя в бело-голубом, держащего над ними лиловый с красными кистями щегольский зонт, и тут же смазывается прямыми как копья струями, превращаясь в расплывчатый силуэт. Вэнь Цин коротко улыбается и сокрушенно покачивает головой, глядя им вслед. И как можно выглядеть такими замужними, еще при этом не сочетавшись браком? Лиловый зонт со щегольскими красными кистями – как будто обещание близкого предложения – вскоре истаивает за отделяющей ее ото всей остальной Пристани Лотоса дождевой стеной. «Золотые Руки» вздыхает, наблюдая за тем, как змеятся по аккуратным дорожкам темные ручейки, похожие на бесконечные водные руки господина Черной Воды. Все в этом дожде хорошо. Вэнь Цин даже думает, что после пустошей и засушливых перекати-полей родной Цишани ежедневные наполняющие озера ливни могут быть восхитительными. Вот только молнии не хватает.

*

По воде идет легкая, почти незаметная рябь от ветра, который скорее ощущаешь по сладкому теплому запаху, чем действительно чувствуешь разгоряченной кожей. Цзян Чэн сидит на мостках, примыкающих к храму господина Черной Воды, и рассеянно поглаживает кончиками пальцев темное от постоянной влаги дерево, не гниющее во многом благодаря вовремя обновляющим печати добросовестным адептам. Храмов, посвященных богам, а уж тем более демонам, однажды вознесшимся, но добровольно сошедшим с небес, в Хубэе вообще-то не слишком много, но в самом Юньмэне их по крайней мере четыре. Один восхваляет черного то ли бога, то ли демона, хозяина всех вод в Поднебесной, второй – Повелительницу Дождя, третий – супружескую пару из миролюбивого бога войны в цветочной короне и алого то ли божества, то ли бедствия, а четвертый – Зарю Ветра, покровителя нуждающихся и беззащитных. Цзян Чэн думает, что как раз ветров им в Хубэе и не хватает, когда видит храм впервые, и старается всячески ему покровительствовать. Иногда приносит локву, рыбу и лотосовые коробочки, если получается посетить храм лично. Этот бог не забирает себе подношений, призывая прихожан раздавать их беднякам и сиротам, неспособным самостоятельно добыть себе пропитание, а оттого оставить лишний золотой слиток в ящике или корзину фруктов на ритуальном столе Цзян Чэну вовсе не жаль. Храм Зари Ветра был построен в Юньмэне относительно недавно, всего пару зим как. Первые из них начали появляться на юго-западе страны, в Юньнане, где тогда случилось что-то крайне грандиозное, по мнению обывателей – то ли свержение какого-то бога, то ли какая-то не менее божественная свадьба (честно сказать, Цзян Чэн не пробавляется сплетнями о небожителях, не интересуясь перипетиями их отношений с демонами и смертными так же, как никогда не интересовался интригами, касающимися императорского двора). С тех пор храмы мало-помалу, но все-таки неуклонно распространялись по всей Поднебесной, как будто кто-то пользовался оказией с обострившейся после заклинательской войны политической ситуацией и регулярно достраивал то тут, то там по маленькой кумирне. Одна из таких кумирен просто возникла однажды и в Юньмэне, и, хотя здесь издавна был полноправным хозяином один только господин Черная Вода Погибель Кораблей, хранящий рыбаков от гулей и не дающий рождаться в озерах бездонным омутам, превратилась в самый настоящий храм. Цзян Чэн цокает языком, пуская по воде гладкий камешек, и качает головой. Стоило бы меньше слушать Вэй Ина с его россказнями. Вот уж кто интересуется и божественными сплетнями, и демоническими интригами. «А вдруг вознесусь однажды, почем тебе знать!» На самом деле, конечно, просто А-Юаню вместо сказок читает. В конце концов, истории о богах всяко интереснее притч о том, как очередной умелец однажды обхитрил хули-цзин. О животных тварях племянник в свое время и от учителей узнает, а вот боги и демоны… Кто знает, когда встретится тебе на пути подобное существо. Тут уж лучше знать, как оно относится к миру и людям. Впрочем, Вэй Ин, как от него и следовало ожидать, без ума от истории божественной супружеской пары, обрушившей на землю самые небеса и теперь сумасбродно скитающейся по свету. Бог Войны в Короне из Цветов и Искатель Цветов под Кровавым Дождем.

– Бабочки и белые цветы, кленовые одежды с серебряными подвесками, коралловые бусины на белой коже! У этого демона определенно есть вкус, к тому же он очень умел в ухаживаниях! Совсем как я!

– Учитывая, сколько раз ты потерпел неудачу в окучивании своего глупца в белом, не понимаю, что у вас с Алым Бедствием может быть общего.

– Обворожительная улыбка и полная пазуха серебряных побрякушек!

Хотел бы Цзян Чэн с подобной смешливой легкостью шутить о сравнивании своей персоны с таким могущественным существом. Впрочем, думает он с ухмылкой, если проводить подобные параллели, то скорее между ним и Господином Черной Водой. Говорят, древний гуль столь замкнут и молчалив, что даже не может открыто прийти к своему возлюбленному. Ни слова не произносит, только наблюдая издалека, и оберегает упавшее с небес и вновь вознесшееся божество молча. Может быть, это он и возвел в Хубэе столько кумирен для Зари Ветра? Пока вечно юный навсегда повзрослевший бог носится по цзянху на теплых течениях своего ветра – отголоска прежнего вихря, ласкающего, но не сокрушающего, – угрюмый гуль подкармливает его последователей. Прямо как сам Цзян Чэн, издали наблюдающий за тем, как носится по Пристани Лотоса в облаке пурпурных одеяний госпожа «Золотые Руки». Вэнь Цин – его Заря Ветра. Цзян Чэн шумно вздыхает, пуская прыгать по воде еще один камешек, и надеется оказаться смелее господина Черной Воды из историй, которыми Вэй Ин как маньтоу потчует своего сына. Впрочем, по сравнению с древним гулем Цзян Чэн хотя бы в более выигрышной ситуации. В конце концов, он не убивал любимого брата своей Зари, а даже напротив помог спасти и уберег от убийства нескольких младших адептов. Да и отношения между ними… По крайней мере, в них нет обмана. Камешек летит над водой, ни разу не ударяясь об озерную гладь и не делая ни прыжка, и в конце концов с одним только коротким плеском идет на дно. Цзян Чэн поднимается на ноги, отряхивая от влажного сора отороченные серебром Янцзы пурпурные одеяния, и глубоко вздыхает. Он вообще-то пришел сюда просить Черную Воду о смелости – и этой же смелости желать самому гулю. Не то чтобы Черновод мог действительно поделиться с человеком уверенностью, которой, видимо, сам не имел, раз сплетни о демонах и богах до сих пор не заговорили о его отношениях с многоликой Зарей Ветра, но… вдруг? – Понятия не имею, что ты на самом деле за существо, – говорит Цзян Чэн вслух; чувствует он себя при этом крайне нелепо, но, тем не менее, ему кажется, что иначе просто нельзя. Вдруг если обращаться к Черной Воде мысленно, тот не услышит? Он же все-таки в первую очередь демон – не бог. – Но… удачи нам обоим. Или смелости. Уж не знаю, что требуется в первую очередь при налаживании любовных дел, – он вздыхает и оглядывается на темный проем храмовых дверей, слабо подсвеченных изнутри огоньками фонарей из бумаги цвета самого темного пурпура, который только может быть. – Надеюсь, моя рыба тоже поможет тебе. Может, в следующий раз он покажет храм Вэнь Цин. Она давно им интересуется. В Шэньси все-таки больше богов всегда почитали, взять хоть Вэнь Жоханя, претенциозно назвавшего когда-то свою резиденцию Безночным Городом Небожителей. Наверное, раньше там было настоящее раздолье для кого-нибудь вроде Наньяна. Как сейчас… Цзян Чэн не хочет знать. Он недовольно морщит нос, фэнь или два дожидаясь неизвестно чего, а потом мотает головой и спрыгивает со скрипучих мостков находящегося прямо посреди озера храма в пришвартованную тут же лодку. Не то чтобы он на самом деле верил в знаки от высших сил, так что… Когда Цзян Чэн уже достигает берегов Пристани Лотоса и откладывает весла, собираясь выбраться на причал, то замечает на дне лодки короткий отблеск. Он недоуменно хмурится и наклоняется заглянуть под лавку. Быть не может, чтобы этот сампан дал течь, он совсем новый! На досках, в самом углу плоскодонки, как будто подложенная туда чьей-то ловкой рукой, перламутрово сияет крупная жемчужина глубокого фиолетового, почти черного цвета.

*

Вэнь Цин и впрямь носится по Пристани Лотоса словно ветер, которого в Хубэе часто так не хватает. Как будто с собой из Цишани его принесла, честное слово. И ведь всякий адепт, только коснувшись ее дел, тут же оказывается во власти ее резких порывов. Особенно, впрочем, ей оказывается подвластен Сяо Синчэнь, что Сюэ Яну, по наблюдениям Цзян Чэна, вовсе не нравится. Он так и заявляет в один из дней, когда твердая женская ручка взмахивает летящим рукавом и своим указующим перстом отправляет их вместе на поиски свежего дурнопьяна и почему-то еще масляных цветов. Цзян Чэн, впрочем, не возражает. Несмотря на порывистость, Вэнь Цин вовсе не создает ощущения суматохи, каждое ее движение выверено, каждый шаг продуман. Стоило только убедить Вэй Ина в том, что золотое ядро ему нужно, как она с холодным упорством принялась за осуществление подготовки к его пересадке. Как будто это так просто. Просто найти человека, который согласится ядро отдать. Просто принять то, что этот человек – улыбчивый Вэнь-саньфу, любитель вина и дурацких шуток, совсем такой, каким в старости может стать сам Вэй Ин. Просто руководить подготовкой тела Вэй Ина к столь сложной операции. Цзян Чэн знает, что это непросто. Потому что он почти перестал видеть грушевые омуты на щеках Вэнь Цин. Потому что ее дымчатые глаза больше не обращены к нему, ведь все внимание сиятельная Цзиньшоу сосредоточила на своем деле. Потому что сама она больше не окутывают его горьковатым запахом лекарственных трав и женственно-строгими ароматами местных цветов. Потому что он почти перестал видеть ее, а потом и вовсе начал сознательно избегать, зная, откуда растут ноги у такой упрямой и искренней заботы о его брате. В конце концов, они оба смотрели на Вэй Ина не так, как следует смотреть на члена семьи или близкого друга. Вот только Цзян Чэн как-то смог это пережить. Смог переплавить в себе эту болезненную, ревнивую влюбленность, превратив ее в столь же болезненную и ревнивую, но все же платоническую привязанность. Вэй Ин – его брат. Ничто не изменит этого факта, такого же простого и непреложного, как то, что солнце встает на востоке. Но как же Цзян Чэн ревнует! Жемчужина, пожалованная господином Черной Водой как ответ на неуклюжую молитву, как раз прожигает Цзян Чэну кожу на груди, когда Сюэ Ян, остервенело продирающийся сквозь заросли совсем рядом с ним, мученически вздыхает. – Да когда мы наконец придем на эту поляну! Вот уж не думал, что госпожа «Золотые Руки» в благодарность за помощь отнимет у меня даочжана, а меня самого спровадит разыскивать для нее дурманный цветок! Он так неприкрыто злится и ревнует ученика Бессмертной, что это даже забавно. Забавно несмотря на то, что Цзян Чэн вполне его понимает, и даже несмотря на то, что ревность эта бессмысленна. Впрочем, это легко понять только если знаешь всю подоплеку, а Сюэ Ян – не знает. Хотя наверняка и догадывается о чем-то. – Потерпи уж пару недель, – говорит Цзян Чэн, щурясь и глядя перед собой. Сейчас повернуть направо у дерева с кривым стволом, похожим на «хань», пройти вдоль зарослей смородиновых кустов – и они окажутся на полянке, которую целители ордена обычно посещают для сбора масляных цветов. – Твой даочжан нужен Вэнь Цин в качестве помощника, так что не ной. – Помощника в таинственном и важном деле, о котором этому ученику так никто ничего и не рассказал, – Сюэ Ян морщит нос и сердито поджимает губы. Лицо у него при этом делается брюзгливым и смешным, но Цзян Чэну не до веселья. Он знает, чего хочет засранец. – Видимо, этот недостойный еще не достиг нужного уровня доверия своих господ! – У учителя своего спроси, раз тебе так интересно знать подробности, – пожертвованное ядро обдает пожаром живот, тогда как исчерна-лиловая жемчужина продолжает прожигать грудину, и Цзян Чэн сердито стискивает зубы, продираясь сквозь смородиновые кусты как изголодавшийся бамбуковый медведь к своему обеду. Поступок Вэй Ина все еще его злит. Злит – и обескураживает, заставляя чувствовать благодарность пополам с обидой, ведь, в конце концов получается, что Цзян Чэн пожертвовал своим ядром, чтобы спасти брата, а тот тут же вернул ему долг обратно, и в итоге они пришли к тому, чего наивный наследник Цзян так стремился избежать. Может быть, он успокоится, когда ядро снова засияет у Вэй Ина в даньтяне? Может быть, тогда он сможет окончательно расстаться с тем грузом, который отравлял его существование последние несколько лет? Разве они все сейчас не должны быть счастливы и спокойны? Разве не получили все они то, в чем нуждались? У Цзян Чэна отчего-то есть чувство, что в итоге довольны все, кроме него. – Но ведь Саньду Шэншоу тоже сердит, – бубнит Сюэ Ян под нос. – Вы раньше всегда смородину обходили, а теперь вон обломали несколько веточек, – он кивает на буквально протоптанный между кустами лаз, и вид его кажется уже не таким нахмуренным. Чужая беда улучшает твое настроение, да, гаденыш? – Со своими чувствами разберись сначала, – беззлобно рыкает на него Цзян Чэн, – а потом уж другим людям в головы суйся! – он кидает мальчишке мешочек цянькунь и кивает на открывшуюся перед ними полянку. – Собирай давай это лечебное сено. Да смотри срывай только цветочные головки и слишком много в мешочек не набивай, а то помнутся. Вот что значит тесно общаться с целителями. И не захочешь, а узнаешь кучу ненужных тонкостей не только о перевязке ран или смешивании тинктур, но и о сборе таких трав, которые в другое время ни за что бы в целебных свойствах не заподозрил. Оставив ворчащего Сюэ Яна, так и не добившегося от него никакой новой информации, обрывать цветочные головки (что показательно, несмотря на нытье, мальчишка делает это с величайшей осторожностью), Цзян Чэн поворачивает на юг, удаляясь от давно знакомой полянки к сорному пустыню. В отличие от масляных цветов, дурнопьян ему собирать раньше не приходилось, так что перед походом он озаботился получением совета от братца. Не то чтобы, впрочем, этот совет хоть отдаленно похож на то, что ему могла бы сказать Вэнь Цин, но… Обычно Вэй Ин ерунды не говорит, когда дело касается серьезных вещей. Даже если его «совет» звучит как: «Обрывай с этой травы все, что можно, только корневище не трогай и стебли оставь в покое, а то еще на руки яд попадет. И запахом не дыши, иначе с обедом расстанешься». Как будто Цзян Чэн достаточно глуп для того, чтобы соприкасаться с этой пакостью голой кожей! Хотя запах у цветка и правда отвратный. После лотосовых ароматов, привычных по жизни в усадьбе, это ощущается особенно остро. Не мутит, конечно, но приятного все равно мало. И неужели Вэй Ин будет дышать этим… сколько? Три дня и три ночи? Фу! Цзян Чэн морщится, распихивая цветки и листья по разным мешочкам, и старается по мере возможностей дышать исключительно через рот. Надо было Сюэ Яна сюда отправить, и чего сразу же не подумал об этом, олух? Теперь-то уж поздно, мешочки почти забиты, даром что называются безразмерными. Запах, распространяющийся от жидкости, сочащейся из сорванных соцветий и листьев, все равно быстро забивается в нос и окутывает с ног до головы, как ни пытайся этого избежать. Цзян Чэн чихает – смешно и беспомощно, Вэй Ин бы сказал, как кошка – и глубоко вздыхает, смиряясь с этим достойным быть мукой Диюя благоуханием. По крайней мере, он выполнил задание Вэнь Цин, и у него будет повод поговорить с ней, когда он принесет требуемое в Дом Целителей. Интересно, как долго она потом будет проветривать помещения павильона? Хотя уж кто-кто, а она быстро найдет способ избавиться от этого запаха. Небось даже одежду выкидывать не придется. – Саньду Шэншоу, я все! Что показательно, Сюэ Ян, с грацией кабана и бесстрашием буйвола явившийся на пустырь, от расходящихся вокруг ароматов даже не морщится. Сразу видно уличное воспитание, ничего не попишешь. И ведь не то чтобы сам Цзян Чэн был неженкой, но тут и привычный по военному времени к работе с мертвечиной братец скроил бы недовольную физиономию. В конце концов, одно дело – жить на дрянной улице какое-то относительно недолгое время (А-Ли говорила, поиски отца затянулись не больше, чем на полгода) или столкнуться со оттенками смрада уже будучи взрослым, и совсем другое – родиться в этом. А ведь Сюэ Ян другой жизни-то и не знал. – Если все, то идем отсюда, – Цзян Чэн кивает, привычно окидывая мальчишку – на самом-то деле уже, разумеется, юношу – взглядом, и забрасывает в цянькунь последнюю цветочную головку, тут же затягивая горловину. – Чего это вы так коситесь? – паршивец вскидывает брови и передает ему свой мешочек. Цзян Чэн сует его в рукав и поводит плечами. – Да вот думаю, как ты можешь быть таким громким, при этом не заставляя свой колокольчик сходить с ума, – это первое, что в качестве ответа приходит в голову, но Сюэ Ян неожиданно увлеченно фыркает. – Не держите этого ученика совсем уж за недоумка, Саньду Шэншоу, – отзывается он весело. – Может ли кто-то лучше наследника ордена Юньмэн Цзян знать, что тихая поступь к колокольчикам относится мало? Впрочем… – его глаза сияют по-детски шкодливо, заставляя вспомнить, что пятнадцать ему только в месяце орхидеи. – Есть ли смысл нам с господином наследником говорить об этом сейчас? Пускай поступь моя тяжела, зато в голове у меня легко, а вот вы последнее время ступаете тихо, да громко думаете. Мелодичный перезвон фамильного колокольчика – особого, не такого, как у иных адептов – беззлобной поддевке Сюэ Яна лишь вторит. Цзян Чэн раздраженно цокает языком, не будучи в настроении ни мириться с поражением, ни оспаривать его. – Красивый, конечно, ответ на просьбу нос свой в чужие головы не совать, – признает он в конце концов, – но все-таки запоздалый. Идем уже. Сюэ Ян смеется, необыкновенно довольный собою, но, к счастью, больше не собирающийся использовать свои провокации, и вприпрыжку следует за ним с пустыря назад, в сторону крайних павильонов Пристани Лотоса, за которыми и начинается примыкающий к землям усадьбы лесок.

*

В Доме Целителей оживленно. Днем здесь всегда толчется кто-то из младших адептов, но в этот раз дело ради разнообразия не в шкодливом нраве юных обитателей усадьбы – голос брата Цзян Чэн слышит еще издали, как будто его слух специально натренирован распознавать шутливые нотки знакомого с детства голоса. – Мне кажется, ты делаешь это специально! – его возмущение кажется таким искренним, что постороннему человеку никак не заметить фальши. – Тебе не кажется, – голос Вэнь Цин звучит наоборот приглушенно, не звонко. Она не то чтобы не имеет привычки повышать голос, но, скорее, просто не желает расточать свою громкость на Вэй Ина. Ответом на это ей служит очередной оскорбленный вскрик, который легко было бы счесть действительно обиженным, если бы не очевидно приподнятое настроение обладателя голоса. Цзян Чэн толкает дверь, не утруждая себя стуком. – Странно, как Пристань Лотоса еще не оглохла от твоего визга, – ворчит он, окидывая брата взглядом с ног до головы и с облегчением замечая его переставшие выступать ребра. – Твои причитания слышно на весь Юньмэн. – Легко тебе шутить! – Вэй Ин тут же вскидывается, скрещивая на груди руки. – Это не тебя тут уже вторую палочку благовоний истыкивают иголками! Они даже не думают друг друга поприветствовать, привычно возвращаясь к своей нескончаемой перебранке, и Вэнь Цин также привычно хмыкает, даже не пытаясь скрыть искривленные усмешкой губы рукавом. И в первое мгновение все это взаимодействие кажется Цзян Чэну таким обыденным и заземляющим, что он расслабляется, почти переставая чувствовать, как исчерна-лиловая жемчужина прожигает ему одеяния, а пожертвовано-выстраданное ядро – внутренности, но в следующий момент – цепляется взглядом за край бело-голубых одежд. Второй молодой господин Лань сидит на кушетке, по своему обыкновению не изменяя ни идеальной осанке, ни благожелательному молчанию, и от его высоконравственности у Цзян Чэна тут же сводит челюсть. – Ханьгуан-цзюнь, – он поджимает губы, совершенно не пытаясь скрыть свое раздражение его присутствием, но все же приветственно кивает. Лань Ванцзи благосклонно кивает ему в ответ. – Господин наследник Цзян, – говорит он бесцветно – и вновь возвращает все свое внимание очевидно рисующемуся перед ним Вэй Ину. Ну естественно, для кого еще, если не для Второго Нефрита Лань, этот театр одного актера? – Боюсь представить, как ты будешь голосить через неделю, – между тем, словно и не заметив чужого обмена любезностями, отзывается Вэнь Цин. Цзян Чэн вытаскивает из рукавов мешочки с масляными цветами и пахучим дурнопьяном и, откровенно сморщившись, бросает их на пустой столик у окна, сам предусмотрительно усаживаясь подальше. – В этот раз у него будет чем подышать или что ты там собираешься с этой травой делать, – замечает он, может быть, излишне сварливо. Проклятый Лань. Может он отлипнуть от Вэй Ина хоть на шичэнь? Когда брат страдал на коленях у А-Ли и заливал горечь вином, что-то он не спешил развеивать его сомнения и печали, а теперь, посмотрите, нарисовался, как только все начало меняться в лучшую сторону. Вэнь Цин скашивает на него острый взгляд. Ловко и проницательно прочитывает настроение – по изгибу губ ли, по складке ли меж бровей – и безжалостно взрезает зреющий отвратительной опухолью нарыв. – Что собираюсь делать, то тебя уже не коснется, не правда ли? Игла в ее пальцах блестит, отражая прокравшиеся в окно предзакатные лучи, похожая скорее на смертоносный дротик, чем на лекарский инструмент, и на мяо Цзян Чэну чудится, что сейчас она окажется у него точно промежду глаз. Вэй Ин, как он предсказывал, брезгливо морщит нос, стоит ему получше принюхаться. – А ведь я до последнего надеялся, что он еще не расцвел! – выдает он своим лучшим канючащим тоном. – Могла бы обойтись и без этой травы в своих далеко не приятных снадобьях! Игла, до того угрожающе нацеленная на Цзян Чэна, не на того человека решившего выплеснуть свое недовольство, тыкает прославленного Йоулин Ди точно под лопатку, как раз в сердце свежей отметины, настолько не похожей на синяк от обычного удара этого остолопа обо все углы, насколько это возможно. Вэй Ин уже совсем не картинно вскрикивает и обиженно смотрит на целительницу исподлобья. – Ты! Жестокая! Живодерка! – запальчиво объявляет он, заставляя ее невпечатленно вскинуть точеную бровь. – Неужели? – насмешка в ее голосе тоньше осенней паутинки, но сверкает так же ярко в вечернем солнце. – А я-то думала, что лечу тебя. – Лань Чжань! – Вэй Ин надувает губы и, накинув на себя воздушные нижние одеяния, скрещивает на груди руки. – Разве ты не видишь этого произвола? Почему ты меня ни капли не защищаешь? – Иглоукалывание еще никому не вредило, – Второй Нефрит – о небеса! – вздрагивает уголком рта, как будто действительно пытается улыбнуться, и протягивает кривляке его бережно сложенное верхнее ханьфу в насыщенных нарядных цветах пурпура, которое до того держал на коленях. Ну просто заботливая женушка, гуй его побери. Вэй Ин патетически вырывает одеяние у него из рук и торопливыми рваными жестами набрасывает себе на плечи, туго запахивая и затягивая расшитый лотосами пояс почти до скрипа. – В таком случае, я буду первым! – провозглашает он, совершенно не считаясь с тем фактом, что лицо единственного заинтересованного в его спектакле зрителя практически никак не переменилось. – Ты, видимо, как раз этого и хочешь! – Я хочу, чтобы Вэй Ин был здоров, – непререкаемым тоном отрубает в ответ Лань Ванцзи, и, вопреки неприязни к нему, на момент Цзян Чэну хочется хохотнуть. Он, в отличие от нефритового Лань, никогда не умел так невозмутимо игнорировать выходки своего братца, хотя практика у него была куда как богаче. – Ай! – Вэй Ин машет руками и прячет в рукавах красные от смущения щеки. – Ты ни капли этому не способствуешь! Кажется, это смущение – единственный проблеск искренности в нем сейчас, в конце концов, обычно он не любит, когда Цзян Чэн заглядывает на его осмотры, даже если это происходит случайно. Все думает, что это напоминает ему о плохом и заставляет его чувствовать себя должным, «хотя никаких долгов нет». Дурак. Цзян Чэн с ласковым раздражением встряхивает головой. – Иди уже отсюда дальше предаваться своим наслаждениям жизни, сибарит бестолковый, – заявляет он в итоге и как можно более красноречиво указывает на дверь. После всей этой драмы Лань Ванцзи придется очень постараться для того, чтобы переменить отношение к себе в лучшую сторону. И уж точно пусть даже не думает о том, чтобы забрать Вэй Ина в Гусу! Никакая «Улыбка императора» не стоит соблюдения трех с лишним тысяч правил! Да и что там будет ждать Вэй Ина, здесь занимающего важное место и являющегося членом семьи? Лань Цижэнь, на каждом шагу осуждающий его методы, и неустанно играемая «Песнь очищения сердца» после всякого талисмана, начерченного кровью вместо киновари? – Конечно-конечно! – брат насмешливо фыркает, тут же стряхивая с себя обманчивый флер оскорбленной невинности, и расплывается в пакостливой ухмылке. – Как может этот балагур мешать шепоту робкого сердца! За дурацкую (правдивую) шутку он зарабатывает от Цзян Чэна пинок под зад. Цзян Чэн в свою очередь в качестве награды за ногоприкладство удостаивается от Второго Нефрита Лань тяжелого взгляда, который обменивает на насмешливое вскидывание бровей. Вэй Ин хохочет. Вэнь Цин наблюдает за ними, не изменяя своему неприступному виду. Только уголки ее рта чуть приподнимаются в слабом намеке на улыбку, обнажающую трогательные впадинки грушевых омутов, так и манящие отметить их существование десятком маленьких поцелуев. Цзян Чэн позволят себе усталый вздох, но снова падает на самую удаленную от пахучих мешочков дурнопьяна кушетку только когда брат покидает Дом Целителей и уводит своего молчаливого ухажера прочь. Вэнь Цин действительно избавляется от неаппетитных ароматов быстро – ветер из распахнутого окна крадет остаток пахучего сока с ткани мешочков, а мятные курения убивают даже сам его призрак. – Ты чего всполошённый такой, объясни? – подруга садится рядом, отточенным жестом привычной к нарядам особы расправляя широкие, богато украшенные рукава одеяния, положенного старшей целительнице. – Неужели наследника Цзян действительно так раздражают неаппетитные травяные запахи? Наследник Цзян скашивает на нее взгляд, как всегда цепляясь за мягкое закругление широких скул, и качает головой. Теплое, близкое присутствие Вэнь Цин умиротворяет, а горьковатый аромат ее волос и кожи, несущий в себе лишь легкое воспоминание о женственности (не саму женственность), отрешает от напряжения, непременно предшествующего началу серьезного поединка. – Наследника Цзян раздражают нефритовые истуканы, которые повсюду следуют за их братьями как будто имеют на это право, – признается он. «Золотые Руки» коротко смеется, легко поводя плечом, полная плавных линий – и абсолютно невыносимой резкости. – У твоего старшего брата наконец-то наладилась личная жизнь, – произносит она без намека на насмешку – с самой насмешкой. – Вот это беда, конечно. Цзян Чэн недовольно выпячивает подбородок, отворачивая лицо от чужой издевки, безошибочно подковыривающей его собственную зависть, густо замешанную на опасениях за сердечные привязанности брата. – Ты так говоришь, как будто саму тебя это не раздражает. Вэй Ин – нежная фиалка, когда дело касается таких тонких материй, как чувства людей к нему. Он может сколько угодно растрачивать на близких самого себя, слепо уверенный, что его хватит на всех и еще останется, пока не превращается в беспомощную тень, но если речь идет об ответе… Придется убеждать его с своей искренности очень долго, прежде чем он действительно поверит в то, что ее заслуживает. Может быть, именно поэтому Цзян Чэн до сих пор вновь не завел собак, хотя и знал, что теперь, будучи уже взрослым, брат на него не обидится. И, может быть, именно поэтому поведение Лань Ванцзи так ему досаждает. Ведь если в своей безоговорочной привязанности к Вэй Ину Цзян Чэн уверен – как и в чувствах Вэнь Цин к нему – то вот так просто доверить брата нефритовому истукану Лань… Вэнь Цин излишне сдержанно для подлинной искренности приподнимает брови. – А с чего вдруг это должно меня раздражать? – уточняет она спокойно – и скрещивает под грудью руки, пряча выпачканные травной пылью пальцы в потоках вышитых серебром рукавов. Как будто бы защищается. Цзян Чэн ухмыляется, вновь поворачивая к ней лицо. Профиль подруги – точеный, ласковый, безупречный – обманет своей плавностью любого. Так прячется в складках текучего шелка клинок, способный рассечь и несущегося на него врага, и легкомысленно влекомое ветром перышко. – Вот только не надо врать, что нет никакой влюбленности, – с понимающим нисхождением в голосе просит он. В конце концов, они плывут в эту бездну в одном сампане. Да и, положа руку на сердце, из них двоих Цзян Чэн тоже выбрал бы Вэй Ина, а не самого себя, даже если бы понимал всю безнадежность своих намерений. Однажды он так и сделал. Щека целительницы красиво приподнимается от улыбки. Грушевый омут – теплое озеро, гладкая скула – нависшие над ним скалы. – О, – в ее голос вкрадывается ядовитая ласка. – Так все дело в ревности? Конечно, она слишком умна, чтобы не понимать его. Цзян Чэн поджимает губы, растягивая их в линию. У него – не улыбка, сухая щель промеж челюстей. Не лотосовые озера на щеках – морщины наметенного ветром песка в углах жесткого рта. – А она причем здесь? Они с Вэнь Цин схожи – чувствами, нравами, характерами, стремлениями. Но его внешность никогда не давала ему ни единого шанса спрятаться. Впрочем, ему это и не нужно. – А влюбленность моя причем? – уголок рта подруги дергается еще выше, углубляя омут щеки и скругляя сильнее пологую скальность скулы. – Вэнь Сюлань, – не уходи от ответа. Не надо шутить сейчас. – Цзян Ваньинь, – тянет она в ответ с отчетливым удовольствием. Цзян Чэн жмурится, наслаждаясь тем, как округло выкатывается из-под ее губ его имя. – В эту игру можно играть вдвоем. Только не в этот раз. – Просто признай, что ты влюблена в него, – прямо требует он, изо всех сил игнорируя ее беззлобную покровительственность. Но не то чтобы его требовательность когда-либо с ней работала. Вэнь Цин поворачивается к нему всем телом, наконец позволяя увидеть лотосовое озеро на второй щеке. Улыбка у нее не кривая – яркая, насмешливая, полновесная, она обрушивается на Цзян Чэна всей своей беспощадной силой и заставляет его беспомощно замереть. Он только и может смотреть, как подруга с величественной небрежностью откидывает в сторону широкие рукава, чтобы в следующий момент скользнуть тылами длинных пальцев по его не вовремя защетинившимся щекам. – Сразу понятно, что росли вы вместе, – замечает она со своим неколебимым спокойствием. Только улыбаться не перестает, будто знает, из-за чего Цзян Чэн замер настороженной кошкой. Ее руки освежающе (опьяняюще) пахнут мятой. – Оба так и не повзрослели. Прикосновение ощущается непривычно, но так мягко, что его хочется повторить, хотя оно еще даже не обрывалось. И господин наследник Цзян, совершенно беззащитный перед этой уверенной безыскусной нежностью, не находит в себе никакого позыва злиться. Только рвано дергает уголками рта. – Это ты оскорбила меня сейчас? Цзиньшоу-тай (самая успокаивающая, самая восхитительная, самая необыкновенная женщина в Поднебесной) лукаво щурит в ответ дымчатые глаза. – Можешь считать, что да. Она задевает кончиком пальца его обветренную губу – и останавливается в середине движения. Мгновение, или два, или три, или вечность они молчат, так и не разрушая застывшего между ними прикосновения. А потом Вэнь Цин перестает улыбаться и бестрепетно напоминает, глядя ему в лицо: – Ты хотел знать, влюблена ли я в Вэй Усяня, – в ее тоне нет ни удивления, ни вопроса, только какая-то мирная, отдохновенная безмятежность. – На самом деле, – она усмехается, – не более, чем в тебя. Цзян Чэн осоловело моргает, пьяный ее обыденной (невозможной) близостью – и бестолково утыкается взглядом в лотосовые озера, от улыбки вновь обозначившиеся на ее щеках. – Я тоже, – отзывается он негромко, почти даже как будто шепотом. Вэнь Цин полновесно, ласково, тяжело смеется – и уточняет: – Влюблен в чертова Вэй Усяня? – ее голос мерцает в мятной тишине комнаты золотой искрой. Цзян Чэн улыбается. – Не более, чем в тебя. Надо будет заказать у ювелира в городе абсолютно исключительную заколку. И действовать впредь хоть немного мужественнее отца.