Another Time

— Тебе уже лучше? Юнги кивает, отпивая чай, который налил ему Сокджин. Намджун пододвигает к нему подставку. — Следи за столом. Юнги закатывает глаза, но послушно ставит чашку на подставку. Сокджин переехал к Намджуну в прошлом месяце, и теперь его квартира начала напоминать дом, а не просто место, где Намджун принимает душ и спит. — Да. Я почти в порядке. Простите, что вывалил на вас всё это. Не думал, что меня так понесёт из-за этого, — Юнги проводит пальцем по краю своей чашки. Он отражается в чайной поверхности — бледный и с чёрными глазами, но уже не такой пустой. — Это нормально, хён, — Намджун похлопывает его по спине. — Типа, вы даже не встречались, но ты потерял сразу двоих одним махом. Это дерьмо подкосило тебя, да? — Подкосило, — соглашается Сокджин. — Ты слышал что-нибудь от него с тех пор? — Юнги качает головой. Сокджин разочарованно вздыхает. — Мне всё равно. Я смог хотя бы попрощаться с Бинной. Теперь всё зависит от него. Я... приму любое его решение. — Ты бы принял его снова? — Намджун усмехается этой мысли. — Если бы он приполз обратно, я бы вышвырнул его за дверь. Хён, тот бред, который он тебе наговорил… — Не думаю, что это справедливо, — Сокджин хмурится, наливая себе чашку. — Тебе стоило учесть то, через что он прошёл. Он молод и одинок, а ребёнок — это большая ответственность. Ты сказал, что у него есть проблемы с финансами и опекой, да? — Юнги кивает. — Это большой стресс. Когда-нибудь он должен был сорваться. Помнишь тот раз, когда он сбежал от тебя? Счастливые люди не сбегают просто так, оставляя своих детей, — Юнги помнит тихий звук падения пижамы с уточками на пол, страх Бинны, забитый взгляд на лице Хосока, сидящего на краю его кровати и размышляющего, что с ним не так. — Ты просто сыграл роль катализатора, даже если не хотел этого, — Сокджин делает глоток, глаза крепко впились в его. — Вся эта злость… Даже если он сорвался на тебе, не думаю, что он правда разозлился на тебя. — На кого он разозлился? — спрашивает Намджун. — Не знаю. На всех. На свою жену, за то, что она умерла и покинула его? На свою дочь, за то, что она была обузой? На себя, за то, что так подумал? — Юнги и Намджун в удивлении смотрят на него. Сокджин вздыхает. — Знаю, что это звучит ужасно, но… если бы я был на его месте, я бы чувствовал себя так же. — Я никогда не задумывался об этом в таком ключе, — признаёт Юнги. — Я просто предполагал, что какая-то его часть ненавидит меня всё это время… — Как он мог ненавидеть тебя? — мягко улыбается ему Сокджин. Юнги, к своему ужасу, страшно краснеет и неловко потирает шею. Просто... Сокджин милый, ладно? Эта улыбка вкупе с парой комплиментов — смертельное оружие. — У, хён, — дразнит его Намджун. — Посмотри на него! Он весь красный! Хён, можно тебя обнять? — Я убью тебя, — шипит Юнги. Намджун игнорирует его, наваливаясь на него с медвежьими объятиями. Он стойко пытается отбиться от него; они падают, будто мешок с кирпичами, борясь, когда Юнги пытается вырваться из хватки Намджуна. Сокджин кричит, когда чайник угрожающе накреняется. После его спасения, он уходит на кухню за кувшином с водой, содержимое которого используется, чтобы разделить Юнги и Намджуна. — Я рад, что тебе стало лучше, — слащаво говорит Сокджин. — Но постарайся не убить моего парня. Я ценю его. Юнги прикусывает язык. Намджун хлопает его по спине, хихикая. Придя в себя, он прячет лицо в полотенце, которое бросает ему Сокджин, и рассеянно удивляется, почему, черт возьми, они терпят его, или, с другой стороны, почему он терпит их. Его поездка в Дэгу оказывается долгой и скучной, но вид дома его детства того стоит. В этот вечер пятницы, когда до Года Собаки осталось пять дней, это зрелище для воспаленных глаз. Юнги может быть взрослым мужчиной двадцати семи лет (ну, через пять дней ему исполнится двадцать семь), однако это не значит, что ему больше не нужна мама. В тот вечер она заходит в его комнату без стука, пока он пытается разложить вещи, недоумённо пялясь на две одинаковых футболки. — Зачем я взял обе? — Потому что они чёрные, — она берёт одну из футболок из его неподатливых рук. — Милый, ты прекрасно выглядишь в цветах. Почему бы тебе не надеть ту голубую рубашку, которую я тебе купила? — Завтра, — обещает он. — Ты не должна мне помогать. — Но я хочу, — она мастерски складывает футболку и убирает её в шкаф. — Ты стал каким-то тихим с последнего своего приезда. Это на тебя не похоже. Последний раз он приезжал домой на празднование Чусока. Он упоминал своего соседа и его дочь, но не подразумевал между ними ничего, кроме дружбы. Однако его мама проницательна; когда он признался ей, она поблагодарила его за то, что он сказал ей, сказала, что она любит его, сказала, что догадывалась об этом на протяжении четырёх лет, попросила его заботиться о себе и промыть рис к ужину. Она наверняка догадалась. — Я… Ты помнишь Чонов? Моих соседей? — Да. Молодой отец, верно? Ты показывал мне фото маленькой девочки в ханбоке, — его мама издаёт айгу. — Ой, как мило! Прошло так много времени с тех пор, когда я одевала тебя так. — О чём ты? Ты всё ещё так делаешь, — он встряхивает ярко-розовый свитер, который она подарила ему на прошлый день рождения. — В любом случае, я… — он мешкает. Он не знает, может ли он сказать ей. — Не бойся, Юнги-я, — кудахчет его мать, расправляя мятые брюки. — Скажи мне. Ты ведь знаешь, что я всегда тебя выслушаю. Что еще он может сделать, кроме как не рассказать ей все? Их свидание, Хёрин, завтраки, Бинна, танцевальная вечеринка, красный конверт, белуга; он рассказывает их печальную историю, и, рассказывая, проживает её снова, каждую слезу, улыбку, крик и мимолётное касание. Так мало в общем и так много для него. К моменту, когда он заканчивает, его мама сидит рядом с ним на кровати, обхватив его руки своими. Она ничего не говорит, лишь гладит большими пальцами тыльные стороны его ладоней. — Я не знаю, мам, — прерывисто заканчивает он. — Думаю, я смогу двигаться дальше, но не знаю, хочу ли я забыть его. Всё было бы в порядке, если бы был только он, но… — Маленькая девочка, — он кивает, всхлипывая. — Ох, Юнги-я. Думаю… — она тяжело вздыхает. — Думаю, твой друг прав. — Сокджин? — Ммм. Я знаю, что ты склонен принимать все близко к сердцу, но горе… оно делает с разумом забавные вещи, — она грустно улыбается ему. — Помнишь, как умерли мои родители? — Ага, — он сморит на свою фотографию с бабушкой и дедушкой, стоящую на столе. Его дедушка умер, когда он был в старшей школе, от рака легких; его бабушка умерла всего три года спустя. — Я тоже их ненавидела, — говорит она ему. — Даже несмотря на то, что мой отец болел на протяжении трёх лет, несмотря на то, что моя мама была в преклонном возрасте, когда умерла. Я всё ещё обижалась на них за то, что он покинули меня, несмотря на то, что они были со мной на протяжении сорока, пятидесяти лет. Я не могу даже представить, как ужасно чувствует себя твой друг Хосок, зная, что его дочь будет расти, становится всё красивее, а его жена не сможет увидеть этого. Это наверняка кажется ему очень несправедливым, — она сжимает его руки. — Твой друг Сокджин прав. Я правда не думаю, что в этом есть твоя вина. Всё, что ты сделал, лишь осуществило то, что должно было произойти рано или поздно. В любом случае, даже если это была твоя ошибка, не думаешь, что ты её исправил? — Надеюсь на это. Я знаю, что он ужасно поступил со мной, и я должен отпустить его, но… — он наклоняется к ней. — Он правда мне нравится, мам. Он такой добрый, не смотря на всё то, через что ему пришлось пройти. Он всегда много работает, и всегда знает, что сказать, и я скучаю по ним обоим так сильно, что это пугает меня. — Это пройдёт, — говорит она ему, успокаивающе поглаживая по спине. — Знаю, сейчас ситуация кажется безнадёжной, но дай ей время. Пообещай, что познакомишь меня с ним, и лучше раньше, чем позже, договорились? У меня есть Право матери и я не побоюсь его использовать, — он кивает ей в плечо. — Не против помочь мне приготовить немного чона? Боюсь, что твои кузены решили навестить нас в этом году, поэтому я переживаю, что приготовила недостаточно. — Не могу припомнить, чтобы ты хоть раз готовила мало еды. — Прояви уважение, — Она поднимается со вздохом боли; он поддерживает ее на пути наверх, придерживая ее за спину. — Так ты поможешь мне или нет? — Хён! Открой дверь! — Открой ты! Я занят! Юнги запускает книгу в дверь комнаты его брата. Она безрезультатно бьётся об неё. Его отец отвешивает ему подзатыльник, заставляя вздрогнуть. — Не капризничай, Сонвол-а. Иди открой дверь. — В следующий раз я не пойду, — ворчит Юнги, потирая болящую голову, и шаркает в коридор, распахивая дверь. — Я весь день это делаю! Я вам что, дво… — внезапно он замолкает. — Юнги-я? Юнги-я, что случилось? — его мать выскальзывает в коридор, за ней быстро следуют его отец и брат. — Здравствуйте, — неловко здоровается Хосок, кланяясь. — Рад познакомиться. Я Чон Хо- Бинна! Слишком поздно. Бинна, с пронзительным воплем восторга, залетает в квартиру со скоростью маленькой ракеты, чтобы вцепиться в ноги Юнги; она толкает его на пол, заставляя упасть на задницу, из-за чего его мать с визгом отскакивает назад. — Оппа! Ты здесь! — Чон Бинна! — шипит Хосок. — Милая, это грубо. Иди сюда. — Нет, — она крепче прижимается к Юнги, цепляясь за его шею. Ее острый костлявый локоть больно впивается ему в шею. — Я остаюсь здесь с Юнги-оппой, а ты можешь идти домой. Пока, папа, — она освобождает одну руку, чтобы помахать перед ним пальцами. — Бинна-я, — хрипит Юнги, пытаясь переместить её в менее опасное место. — Отпусти меня. Бинна, ожидаемо, не отпускает. Хосок мнётся на пороге, разрываясь между тем, чтобы забрать её и нежеланием входить без приглашения. Его мать беспомощно хихикает, а его отец и брат просто пялятся. Юнги начинает задумываться о том, что он может умереть прямо здесь, задушенный ребёнком в прихожей собственного дома. Его мать не перестаёт смеяться достаточно долго для того, чтобы пригласить Хосока остаться на ужин. Бинна ослабляет хватку, когда видит Холли, разрываясь между тем, чтобы продолжить обнимать Юнги и между тем, чтобы начать обнимать собаку. Собака побеждает. Юнги лежит на полу, пытаясь отдышаться, пока его брат не хватает его и не бросает за обеденным столом. — Я не хочу навязываться, — в лёгком отчаянии говорит Хосок. — Я не думал, что буду так поздно. Я просто хотел поговорить с хёном и уйти… Его мать возмущена мыслью о том, чтобы отпустить гостя некормленым, даже если он разбил сердце её сыну. — Вовсе нет, Хосок-ши. Я не могу отпустить Вас и вашу маленькую девочку обратно в Кванджу голодными! Садитесь, садитесь! — Хосока усаживают на сиденье рядом с Юнги, который пьет воду, приходя в себя после предсмертного опыта. — Прости меня, — бормочет ему Хосок. — Я только- Я не думал приезжать на ужин, и могу уйти, если хочешь… — Юнги затыкает его, кладя руку ему на бедро. Он закрывает рот так быстро, что слышно, как щёлкают его зубы. — Твоя дочь чуть не убила меня во второй раз. Думаю, ты должен мне после этого. Хосок остаётся. Как только она остывает к Холли, Бинна направляется к ним, но Юнги перехватывает её и ведёт к раковине, чтобы вымыть руки. Хосок пытается убедить её сидеть за столом во время ужина как положено, но она упрямо отказывается даже открыть рот для того, чтобы поесть, если ей не разрешат сидеть на коленях Юнги. Его брат с разинутым ртом и позабытым кусочком кимчи, висящим в воздухе, смотрит на то, как Юнги кормит Бинну, откладывая для неё самые нежирные кусочки говядины и обманом заставляя съесть немного овощей, спрятав их в рисе. Его мать наблюдает за ними с ностальгическим выражением на лице. Его отец, сидящий рядом с ней, близок к тому, чтобы заплакать; в конце концов, именно он научил своих сыновей, как нужно правильно есть, и Юнги сидел слева от него во время каждого приёма пищи до самого колледжа. Бинна всё время мило болтает, подробно рассказывая ему обо всём, что произошло с ней в последние несколько недель, о незапланированной поездке в Кванджу и событиях, произошедших в её день рождения. Она компенсирует нехарактерно тихого, но безукоризненно вежливого Хосока. Юнги не раз ловит на себе его крошечные взгляды, наполненные чем-то неразборчивым. Когда тарелки пустеют, Юнги предлагает вымыть посуду. Его мать не хочет даже слышать об этом. — Это могут сделать твой брат и отец, — оба мужчины заикаются, явно не участвуя в принятии решения. — Вам с Хосок-ши нужно наверстать упущенное. Почему бы вам не прогуляться, м? А мы с Бинной можем остаться здесь и поиграть с Холли, да? — Бинна счастливо кивает, сползая с колен Юнги и направляясь прямиком к Холли. — Милашка! В конце концов, это большее, что я могу получить взамен внуков, которых у меня никогда не будет, — она свирепо смотрит по очереди на него и на его брата. Его брат исчезает на кухне со следующим за ним по пятам отцом, а Юнги убегает за дверь, с их пальто в одной руке и крепко сжатой рукой Хосока в другой. Он не отпускает её, пока они не достигают тихого холма на краю квартала. С него открывается вид на город, и, хотя вид городской застройки даже не идут ни в какое сравнение с видом с их балконов в Сеуле, знакомый пейзаж успокаивает сердце Юнги. Это место, где он родился и вырос; здесь же он и будет похоронен, когда пройдёт свой путь. Дэгу всегда будет с ним, не смотря ни на что. Они долгое время ничего не говорят, прислонившись к перилам в тишине. Хосок продолжает смотреть на него; Юнги чувствует его взгляд на своей спине. Он всё ещё не уверен, что ему это всё не приснилось, что он не проснётся в своей постели обнаружив, что Хосок был не больше, чем игрой его воображения. Просто чтобы убедиться, что это не один из лихорадочных снов, он нарушает тишину. — Как ты узнал, где я живу? Не помню, чтобы я говорил тебе. — Я, ну… — Хосок потирает затылок. — Ты говорил, что Намджун работает в BigHit, так что я… типа пришёл к нему и выпросил у него твой адрес. — Что? — Намджун не говорил ему об этом. Юнги собирается убить его. — Ну… Я почти уверен, что он меня ненавидит — это нормально, я заслужил это за то, как поступил с тобой — но я успел узнать у него это до того, как он меня выгнал. Я набрался смелости приехать сюда только потому, что Джиу устала от моей хандры и буквально затолкала меня в машину. — Хосок-а… — Твоя семья очень милая, — бормочет он. — И ты очень похож на отца. Я, ну- — Прости, — выпаливает Юнги одновременно с Хосоком. Они смущённо смотрят друг на друга. — Ты первый, — говорит Юнги. — Нет, ты, — отвечает Хосок, криво улыбаясь. — Не думаю, что есть так много причин, по которым ты должен извиниться. Давай начнём с этого. Юнги глубоко вздыхает. Извинение, которое он подготовил, звучит пусто и странно, поэтому он придумывает новое на ходу. — Прости, что давил на тебя. Я не хотел тебя обидеть, и ты должен понять, что я сделал это из добрых побуждений. Я понимаю, почему это выглядело как… почему это выглядело как жалость, но это было не так. Я клянусь тебе. Я просто… хотел помочь, — глаза Хосока блестят в темноте. — Я правда беспокоюсь о вас обоих, и хотел показать это материально. Прости. — Не извиняйся, — Хосок обхватывает себя руками. — Я был… Боже, — он качает головой. — Я так виноват. Я вёл себя с тобой как мудак. Я так сильно скучал по тебе. — Я тоже скучал, — признаётся Юнги. Брови Хосока поднимаются в удивлении. — Почему? Хён, я обращался с тобой как с дерьмом. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто… запутался. Я знал, что ты хотел как лучше, но я все равно взбесился. Я был так зол на себя, на Бинну, на Херин, и выместил все это на тебе без всякой причины. Я так виноват. — Всё в порядке, — последний гнев Юнги — остатки боли — испарился перед лицом искреннего раскаяния Хосока. — Я прощаю тебя. — Но… как? Ты не должен этого делать. Ты должен ненавидеть меня. Я плохой человек, хён, — его лицо кривится в отвращении к себе. — Я ужасно поступил с тобой. Я заставил Бинну плакать — какой отец так делает? Она ещё ребёнок, а я иногда её ненавижу. — Хосок-а… — Боже. Хосока начинает трясти. Юнги не знает, что ему делать — он никогда не видел Хосока плачущим, и он не готов к тому, чтобы справиться с этим. Он смотрит, замерший в ужасе и не в силах помочь, как по его лицу начинают течь слёзы. — Я ненавижу её, — Хосок судорожно выдыхает. — За то, что разрушила мою жизнь. Я ненавижу, что мне пришлось бросить всё, ненавижу, что не могу обеспечить её, как настоящий отец. Знаешь, я хотел взять твои деньги. Они нужны мне. Я знал, что они нужны мне, и именно поэтому я взбесился. Я не хотел, чтобы ты видел во мне трагичного персонажа, которому нужна жалость. Я хочу быть равным тебе, хён. Я хочу- я не хочу быть для тебя обузой. — Ты не обуза, Хосок-а. Ты никогда не будешь обузой, — он просто не подумал. Не учёл это всё. Не учёл проблемы Хосока, его гордость, только свои, и подумал, что обязан ему этим. — Просто я- Это было Рождество. Я получил бонус — знаешь, за какой-то тупой контракт, который мы получили — и хотел отдать его тебе. Без обид, но это мои деньги. Я могу делать с ними всё, что захочу, ладно? Ты не можешь это контролировать. — Я знаю, знаю, но… Боже, хён, как ты можешь меня простить? Я… Юнги ничего не говорит. Что-то подсказывает ему молчать; поэтому он позволяет Хосоку высказать всё, до последней горькой капли. — Бинна здесь даже не при чём. Я ненавижу Хёрин. Я ненавижу её, хён, ненавижу из-за того, что она умерла! Что за чудовище ненавидит свою мёртвую жену? Мы должны были пройти через всё это вместе, мы должны были быть командой, а она покинула меня, — он с трудом выговаривает слова через застрявшие в горле слёзы. — У меня была Бинна, и я технически не был один, но это не так. А потом появился ты, и я не хотел влюбляться в тебя, не должен был, и я чувствую себя таким виноватым, будто я предаю Хёрин, даже зная, что она хотела, чтобы я был счастлив, но- Хён, ты спас меня. Если бы… если бы у меня был ты, я бы не был одинок, а я оттолкнул тебя! — Я здесь, Хосок-а, — он больше не может оставаться в стороне. Он разжимает руки Хосока и берет их в свои. — Ты не будешь один. Ты только что говорил со мной. Я знаю, что ты думаешь, что должен справиться со всем сам. Поверь мне, это не так. Я здесь. Он хотел успокоить его, утешить, дать ему понять, что истерика — не единственный способ справиться со своими эмоциями. Вместо этого, его слова заставляют его начать плакать лишь сильнее. Он пытается успокоить его, но Хосок близок к истерике, узкие плечи содрогаются от каждого всхлипа, он задыхается, когда Юнги тянет его вниз на скамейку. — Прости, — стонет Хосок. — Прости, прости, я не заслуживаю тебя. Мне… — он жалобно икает. — Мне нужно… Все такие уродливые, когда плачут. Хосок не исключение. Юнги устало думает о том, что его это нисколько не отталкивает, что всё, что он видит, когда смотрит на него — человек, которого он любит. Было бы легче не любить его. Просто дружить. Позволить ему исчезнуть из своей жизни как и множеству других вещей: музыке, друзьям, возможности за возможностью… однако в этот раз он хочет его удержать. Было бы легче не говорить ему. Хосок раздавлен чувством вины из-за того, что полюбил кого-то, кто не является его женой, за то, как с ним обращались. Юнги думал, что будет обижаться на Хосока за это, надеялся, что, когда посмотрит на него, не почувствует вновь ту ужасную нежность, но вот оно, то самое тепло в груди, обвивает пальцами его шею, чтобы выдавить слова. Он должен сказать ему в другой раз. В более подходящий для этого раз. Но если он не скажет ему сейчас, то больше никогда не сможет. Другой раз никогда не наступит. — Хосок-а, — начинает он, когда Хосок начинает затихать, от потока слез остаются лишь некоторые слезинки. — Я должен сказать тебе кое-что. — Да? — Я думаю… думаю, ты мог бы быть им для меня. — Хён? — Хосок замирает, руки обмякают в его. — Ты ранил меня. Очень сильно. Я еще не знаю, совсем ли я с этим смирился. Я понимаю, почему ты это сделал, но от этого не становится легче. Но за весь прошлый месяц… я так и не смог заставить себя ненавидеть тебя. — Нет? — эта эмоция вновь мелькает на лице Хосока. Юнги кажется, что надежда. — Я пытался, поверь. И не смог. Да и как бы я это сделал? Ты… — вот оно. Сейчас или никогда, Мин Юнги. Скажи это. Скажи ему. — Я думал, что знаю, каково это. Оказалось, нет. Я люблю тебя, Чон Хосок. Тишина, следующая за этими словами — тяжёлая, плотная и удушающая. Юнги больше не хочет ничего, кроме как убежать и спрятаться в какой-нибудь яме, но Хосок удерживает его здесь, заманивая в ловушку своими большими карими глазами, сжимая его руки. — Хён… — Ты не должен что-то отвечать, — Юнги тянется, чтобы стереть упрямо липнущие к щекам Хосока слёзы. — Все в порядке. Это немного пугает. Я понимаю, — Хосок качает головой. — Нет, — сдавленно отвечает он. — Я… Хён, когда Хёрин умерла, я думал, что это конец. Я думал, что потерял свой единственный шанс. — Хосок-а… Хосок смотрит на него, страх в его глазах отражается в его собственных. — Я люблю тебя, Мин Юнги. Я люблю тебя, и… — он смахивает ещё несколько слезинок. — Я не знаю, что делать. Я продолжаю ранить тебя. Я — сплошной беспорядок. Я… Хёрин не стало всего два года назад, и я не должен, я правда не должен, но в последний месяц я стал задумываться — что, если с тобой что-то произойдёт, а я так и не успею сказать тебе, как рад, что ты появился в моей жизни? Что я буду делать, если ты найдёшь кого-то ещё и я потеряю тебя? Я не смогу снова пройти через это. Я не смогу снова провести Бинну через это. Она всё время спрашивала о тебе. Она везде таскала за собой эту чёртову белугу. Знаешь, как она её назвала? — Юнги качает головой. — Шуга. Как сахар, понимаешь? Всё потому что ты как-то сказал ей, что ты милый парень. — О Боже, — Юнги не может сдержать рвущееся из него хихиканье, несмотря на то, что Хосок всё ещё в слезах. — Она запомнила это? — Она умный ребёнок. Она разговаривала с белугой Шугой больше, чем со мной, — улыбка на его лице горько-сладкая. Юнги ничего не может с собой поделать, и притягивает его в свои объятия. Хосок мякнет в его руках, и Юнги думает, что он опять начал плакать. — Хосок-а, — вздыхает он. — Мы смешные, да? — Хосок кивает ему в футболку, и, спустя короткое время, отстраняется, чтобы посмотреть на него. Его руки опускаются на грудь. — Хён, пожалуйста, скажи мне, что это тот другой раз. Пожалуйста. Юнги поначалу не отвечает, лишь берёт его голову в свои руки, лаская острую линию челюсти. Рот Хосока приоткрывается под давлением его пальцев. — Так и есть, — соглашается он, и наклоняется, чтобы поцеловать его. Поцелуй получается целомудренным, тихим и неторопливым, их губы онемели, щеки замёрзли, а носы неловко сталкиваются, но Хосок тёплый и податливый, пальцы вцепились в куртку, счастливые всхлипы вырываются из его рта, когда они отстраняются друг от друга, чтобы вдохнуть немного воздуха, дыхание сбито. Щёки Юнги влажные от слёз Хосока. — Ты не должен плакать сильнее, — бормочет Юнги, большими пальцами стирая слёзы. — Неужели я так плохо целуюсь? — Я просто так рад, что ты меня простил, — плачет Хосок. — Я… Я не могу остановиться! — Ты такой непривлекательный сейчас. Я люблю тебя, — Юнги целует его снова и снова, пока слёзы не высыхают, а Хосок не прилипает к его рукам так, будто никогда больше не желает его отпускать. Хосок пытается попрощаться и уехать домой, но мать Юнги встаёт в дверях. — Обратно нужно ехать три часа, а ты не очень хорошо себя чувствуешь, да? — Хосок бормочет что-то в свою защиту, но его лицо липкое и покрасневшее; он выглядит так, будто только что выплакал глаза. Куртка Юнги всё ещё мокрая. — К тому же, Бинна устала, — Бинна действительно зевает. Она опирается на Холли, чтобы удержать себя в вертикальном положении, одной рукой запутавшись в его кудрявой коричневой шерсти. Собака переносит это с достоинством. — Оставайтесь, вы можете позавтракать и уехать завтра утром. Вы двое можете спать в комнате Юнги, я поменяю простыни. Если хотите, я могу достать старую кроватку Юнги для Бинны. Хосок яростно качает головой и бросает на Юнги извиняющийся взгляд. — Я могу спать в комнате хёна, — говорит ему Юнги. Все в порядке. Он похудел, поэтому больше не храпит. — Я никогда не храпел, — сердито отвечает ему брат. Юнги отмахивается от него. Три часа спустя Юнги проваливается в лёгкую дрёму. Он слишком взбудоражен для того, чтобы заснуть нормально. Он заново проживает этот день в своей голове: крик радости Бинны при виде его, ощущение тёплого веса Хосока в своих руках. Он ощущает себя легкомысленным подростком; он прижимает руки к лицу, обнаруживая, что он до сих пор улыбается. Он почти засыпает, когда до его ушей доносится всхлип. Он слышит тихие голоса со стороны своей спальни, где должны спать Хосок и Бинна. Он, не раздумывая, встаёт и, стараясь не разбудить брата, выходит из комнаты, чтобы войти в свою, толкая дверь и заглядывая внутрь. Хосок и Бинна, проснувшись, сидят на кровати, Бинна свернулась калачиком на коленях отца. У Хосока слипаются глаза, он шепчет что-то блеющей имя Юнги Бинне. — Я хочу Юнги-оппу, — всхлипывает она. — Я не хочу, чтобы он снова ушел. — Он спит, малышка, — бормочет он, прижимая её ближе. — Мы не можем разбудить его. Он придёт утром, хорошо? — Я уже пришёл, — прерывает его Юнги. Бинна тянется к нему, и он садится перед кроватью на колени, поглаживая её по щеке. Она маленькая, мягкая, липкая и просто потрясающая, с короткими слипшимися от слёз ресницами и капающими из носа-пуговки соплями. — Я не хотел будить тебя, — с сожалением говорит Хосок. — Всё в порядке. Я всё равно не мог заснуть. Я здесь, Бинна-я. Обещаю, я никуда не уйду. — Точно? — Бинна шумно всхлипывает, из носа текут сопли; Хосок вздыхает и достаёт салфетку, чтобы вытереть её лицо. Юнги ничего не спрашивает. У Хосока всегда есть салфетки. Это как побочный эффект отцовства. — Ни за что. Я буду рядом завтра, буду рядом, когда вы с папой вернётесь в Сеул. Я всегда буду рядом. — А ты можешь… можешь остаться здесь на ночь? — Юнги и Хосок обмениваются взглядами. — Как когда мы с папой и мамой спали все вместе, как рыбки. Можно так? Перед умоляющим взглядом Бинны невозможно устоять. — Можно? — Юнги обращается к Хосоку, похлопавшему по кровати позади себя. — Здесь место для ещё одного. Как раз для такого маленького, как ты. — Засранец, — вполголоса бормочет Юнги, чтобы Бинна не услышала, но всё равно забирается в кровать. Попытка уместить двух взрослых и малыша в односпальной кровати требует некоторых усилий, но у них получается. Юнги лежит спиной к стене, сжимая руку Хосока. Другой рукой он придерживает Бинну между ними, её спина прижата к его груди. Хосок поднимает их переплетённые пальцы к лицу и оставляет поцелуй на костяшках. Он наклоняет голову и целует Бинну в нос, из-за чего она хихикает. — Спокойной ночи, Бинна-я. — Спокойной ночи, папа, — бормочет она, проваливаясь в сон. — Спокойной ночи, оппа. Люблю тебя… Хосок ёрзает на простынях, взъерошенный ото сна и освещённый лунным светом; сердце Бинны успокаивающе стучит под его рукой, волосы щекочут подбородок. — Спи, — говорит он ему. — Я буду рядом утром. — Спокойной ночи, хён, — Хосок наклоняется вперёд и нежно, сонно целует его. Юнги тоже засыпает, наблюдая, за тем, как грудь Бинны равномерно поднимается и опускается, и ногами Хосока, переплетёнными с его. Когда он в панике просыпается посреди ночи, они всё ещё там. Локоть Бинны утыкается ему в бок. У Хосока слегка течет слюна, он водит рукой вверх и вниз по его руке. Он раздражённо думает о том, что никогда в жизни не видел ничего столь прекрасного. Он вздыхает, и, крепче прижав Бинну, наконец крепко засыпает, потому что это будет лишь первая ночь из многих, которые они проведут вместе.