Мгновения

5 лет назад Италия, поместье Мальдини

Само собой, я укладываю его на лопатки. Только вот… — О, боги! Антонио, что ты делаешь?! Отпусти моего друга, ты же его задушишь! …только вот он меня — тоже. Поддаюсь? Да. Но он заслужил, потому что по человеческим меркам — очень хорош. Я поначалу даже не понял насколько. А он, очевидно, решив, что мой мозг затуманен итальянским вином, не стремился мне это показать. Он легко и быстро передвигается, пару раз достает меня, нанося хлесткие, но легкие удары, и явно сдерживается, контролируя себя, чтобы не причинить вреда. Первое, что понимаю — несмотря на слова Бернардо о необщительности, присутствие японцев для Антона мимо не прошло. Многое умеет, но некоторые приемы не отточены, как бывает у тех, кто старательно учится, впитывая в себя новое, как губка, но пока не способен качественно применять полученные навыки на практике. Второе — он в отличной физической форме. И третье — мне скучно. Мы кружим по площадке, атакуя и блокируя выпады друг друга, шесты порхают в воздухе, солнце припекает обнаженную кожу, а мне все сильнее хочется чего-то более захватывающего. Для начала — хотя бы проверить, как у него обстоят дела с самообладанием и насколько легко будет вывести из себя. Все-таки, он моего друга сторожит, нужно же убедиться, что Бернардо в надежных руках. Ухожу из-под очередного удара, припадая к земле, и цепляю его ногу своей, опрокидывая на спину. Слышу, как от удара воздух с шумом выходит из его легких, но поднимается быстро: группируется и, сделав кувырок назад, так и не выпустив из рук шест, снова оказывается на ногах. Кажется, в этот момент он и понимает, что не так уж я и пьян… Он отступает, оценивая, и, оказавшись на безопасном расстоянии, роняет шест на песок. Вытягивает руку, подзывая меня пальцами. О, вот это уже по-нашему. Что нам эти их деревянные палки? Не зря же на Руси была старинная забава — стенка на стенку. Боковым зрением замечаю, как метатель ножей подходит ближе, останавливаясь у края площадки. За ним подтягивается еще пара человек. А Антон… ну а что он? Капля пота, стекающая по виску, и глаза, которые на фоне июльского неба кажутся даже не голубыми, а синими. В голове проносится неуместное, но крепко оформившееся «Хочу». Вот прямо сейчас, здесь, на песке. Мокрого и горячего. Хочу. Только вот… Отбрасываю шест и плавно двигаюсь ему на встречу, вскинув руки и готовясь к нападению, а когда оказываемся достаточно близко, медленно провожу языком по губам, проверяя: отреагирует или нет. Если не обратит внимания, если это движение пройдет незамеченным — это мимо. Он замечает: кадык на загорелой шее дергается быстро и резко, а взгляд на мгновение соскальзывает с моих губ на грудь, потом — на прокачанный пресс и бедра. Значит, да. Значит, можно. Схватываемся мы, неожиданно для меня, яростно. И это куда приятнее, чем кружение с бодзюцу. Удары не в полную силу, но все-таки ощутимые, а сжимать его в захвате, ощущая горячую кожу, слышать биение сердца и чувствовать, как он сатанеет, пытаясь высвободиться — и вовсе заводит. Народ все подтягивается, образуя у края площадки полукруг, слышу как кто-то встревоженно переговаривается, поняв, что мы с Антоном явно выходим за рамки тренировочного процесса, а я все больше вхожу во вкус. Почти с удовольствием отмечаю, что его колено прилетает в мой бок с куда большей скоростью и точностью, и предусмотрительно отступаю, погрозив ему пальцем, чтобы не увлекался. Хотя знаю — поздно. Он уже. Я вижу это в румянце на его щеках, в испарине на его коже, в блеске синих голодных глаз. Не с того мы с ним начали, ой не с того… Выжидаю момент, чтобы все выглядело естественно и для него, и для зрителей, и позволяю ему перехватить себя за руку, а после и швырнуть на песок, перебросив через себя. Так, чтобы стоя на коленях, позади оказался, прижимаясь всем телом. Так, чтобы мог выгнуть мой позвоночник дугой, запрокидывая голову вверх и фиксируя мою шею предплечьем. У летнего неба потрясающий цвет. Круче разве что… — О, боги! Антонио, что ты делаешь?! Отпусти моего друга, ты же его задушишь! Кто-нибудь, да отцепите же вы его! За что я вам всем деньги плачу? Как же не вовремя… или наоборот. Слышу его сорванный выдох над самым ухом и чувствую, что хватка ослабевает. Теперь могу повернуться и выгнуться так, чтобы наши лица оказались совсем близко. Теперь могу забросить руку назад и уложить ему на затылок, надавливая и заставляя склониться. Могу дотянуться до его шеи и, прикрывая нас ото всех собственным предплечьем, тягуче и медленно провести по ней языком. — Сдаюсь… Его от меня словно взрывной волной сносит, а я, сдерживая улыбку, поднимаюсь на ноги. Бернардо, размахивая руками, что-то бурно поясняет на итальянском своим телохранителям, мечется взглядом от меня к Антону и обратно, но, поняв, что все у нас хорошо, постепенно остывает. А у нас ведь все хорошо, да? Убеждаюсь на всякий случай еще раз, подходя и протягивая руку: — Александр. — Антон, — его ладонь впечатывается в мою крепко и сильно. ...Как истинно радушный хозяин Бернардо весь день таскает меня по своим владениям, рассекая по дорогам на своем канареечно-желтом кабриолете с откидным верхом, останавливаясь то здесь, то там, чтобы устроить дегустацию в собственной сыроварне или похвастаться очередным виноградником, сопроводив рассказ о редком сорте древней легендой или преданием. Его охрана следует за нами по пятам на огромном тонированном джипе и добросовестно, хотя и с с трудом скрываемой скукой, выполняет свои обязанности. Антона среди них нет. Бернардо, уже определенно почувствовав неладное, оставил его прохлаждаться дома. Время пролетает незаметно и, когда солнце начинает клониться к земле, а мы выдвигаемся назад, я ловлю себя на странном предвкушении, которого не испытывал уже очень давно. И это предвкушение только растет, когда уже заходя вслед за Бернардо в дом и приветственно кивнув встречающему нас Антону, я чувствую долгий внимательный взгляд в спину. Когда на поместье опускается густая тьма, а мы с Бернардом сидим в его кабинете, я мельком глянув в окно, замечаю странные всполохи вдалеке. Там, где расположена тренировочная площадка. Поначалу кажется — что-то горит, и я уже собираюсь сказать об этом Бернардо, но потом понимаю, что нет — не пожар. Огонь не растет, не увеличивается, огонь — танцует… — Это у тебя там что? — Где? — Пламя. — А. Это тот парень, Антон. — И что он делает? — Развлекается, — Бернардо небрежно взмахивает рукой. — Не лезь к нему. Это его личное время, и он не любит, когда пялятся. Отвешиваю ему шутливый поклон, со всей искренностью, на которую способен, обещая: — Я только одним глазком. И по тому, как выразительно Бернардо цокает языком, понимаю, что он мне не верит. Правильно делает, кстати. Уже выходя из гостиной, слышу, как в спину мне прилетает ворчливое: — Миро́слав, ты же ведь знаешь: я не использую людей для плотских утех. Я тебя прошу: можем мы обойтись без этого твоего блядства в моем доме? ...Я наблюдаю за ним, стоя под одним из раскидистых деревьев в саду. Что-то в нем есть. Ну, такое… чарующее? Переоделся, теперь во всем черном и облегающем — это, наверное, чтоб не мешало. Он босиком, на голове бандана, в руках — цепи, оканчивающиеся горящими шарами. Разминается, стоя с опущенными вдоль тела руками, работает только кистями, заставляя огонь раз за разом вычерчивать по бокам от него два больших круга. Двигаться начинает плавно, небольшими шагами перемещаясь по песчаной площадке, меняет движение на более сложное, и огонь всполохами высвечивает его лицо, шею и плечи, рисуя перед ним большие горизонтальные восьмерки. Делает еще пару шагов и останавливается, глядя в мою сторону. Заметил. Улыбаюсь, выходя из своего убежища под ветками, и подхожу ближе. — У тебя левая рука косячит, ты в курсе? Постоянно из плоскости выбиваешься. — Лучше можешь? Качаю головой, хотя, вообще-то, я — да. Могу. Потому что давным-давно, когда я еще был юн не только по нашим, но и по человеческим мерках, один из моих прадедов, на которого собственная жизнь наложила нездоровый отпечаток, решил что мне очень пригодятся навыки владения ручной пращей. Не пригодились, конечно. Но тело помнит. И я точно знаю, что если сейчас возьму в руки его пои, нанесу нехилый урон его самооценке, потому что угнаться за моей точностью и скоростью он не сможет никогда. Никто из смертных не сможет. — Да нет, я так просто, из благих побуждений. — Я зрителей не приглашал. — Но раз уж я здесь — не прогонишь? Интересное у тебя хобби, выглядит круто. — Я еще только учусь. — Зачем тебе это? — Незачем. Так просто, для души. Разумеется. Меня всегда забавляли рассуждения людей о душе. То есть: они верят в то, что эта их драгоценная душа, в отличии от тела, бессмертна. Вот прямо как… я, например. Но при этом, им никогда не приходит в голову, что бессмертное, вечное, долгое — оно же, по логике вещей, пресытившееся. Потому что все давным-давно попробовано. Не-е-ет, они все пытаются что-то для этой души сделать, чем-то ее удивить и порадовать. Как правило, это «что-то» — бесполезное, нахрен не нужное, не несущее пользы, но отнимающее время, силы и деньги. Неловко, и вот тут приходит на помощь эта дивная мантра: ну, это я для души. Смертные очень обеспокоены тем, чтобы этой самой душе было в их бренном теле комфортно. Смешно. Смешнее этого только их обеспокоенность временем: время бежит, время уходит, время проходит… Когда слышу подобное, так и хочется глаза закатить и сказать: ай, да расслабьтесь. Не нужно вам беспокоиться о времени. Время никуда не уходит, оно вечно. Это вы уходите. — Можно я все-таки посмотрю? Кивает и отходит к разложенному на песке тефлоновому листу с реквизитом, бросив через плечо: — Близко только не подходи. Присаживается на корточки, на этот раз раскладывает перед собой какие-то не то веревки, не то плети белого цвета, поливает их керосином и поджигает, тут же вскакивая на ноги. Он на расстоянии теперь, а я глаз от него оторвать не могу. Я даже дышать перестаю, глядя на этот танец мышц и огня. Восьмерки, круги и спирали. Взрывы песка под босыми стопами. Отсветы на лице, закрытые веки, сосредоточенность. Он ускоряется, я — замираю. Пламя превращается в беспрерывный, плывущий в воздухе световой шлейф, который все обрастает деталями и постепенно складывается в большие ангельские крылья у него за спиной. Он делает шаг, поворачиваясь в пол-оборота, и крылья двигаются вместе с ним, раскрываясь и поднимаясь вверх. Я все еще не дышу. А он вдруг сбивается. Мне хочется верить, что этот момент совпадает с его взглядом, брошенным на меня. Хочется верить, что у меня в глазах он увидел то, что заставило сбиться. Горящая плеть чертит в воздухе неверную траекторию, ломает картинку, потом и вовсе идет вкривь и вкось, а он не успевает ее правильно остановить. Слышу глухой удар и его мучительный выдох сквозь зубы. Шоу окончено. По плечу прилетело, и это больно до одури. Слежу за ним, когда он, полностью остановившись, стоит еще пару секунд, пережидая, пока вспышка боли ослабнет, когда идет и бросает плети на тефлон, присаживается на корточки и накрывает их мокрой тряпкой. Подхожу ближе, так, чтобы мои ноги попали в поле его зрения. Поднимается, выпрямляясь во весь рост и оказываясь со мной лицом к лицу. На левом плече — отчетливый отпечаток: содранная раскаленным металлом кожа и сочащаяся кровью плоть. У него дыхание сбилось. И это не от движения. Не от боли. Это из-за меня. — Ты знаешь, что существует светодиодный реквизит? — Конечно. — И? — Не те ощущения. Ну, знаешь… только олд скул, только хардкор. — Обработать бы. — Поможешь? Смотрит в глаза твердо и прямо, и я, желая убедиться, что понимаю все правильно, делаю шаг вперед, почти касаясь его груди своей. Не отступает и не отводит взгляд, только медленно проводит языком по пересохшим губам: — Эта площадка видна почти изо всех окон в доме. Киваю и отступаю назад. Потом и вовсе спиной поворачиваюсь, оставляя его в одиночестве. …Я прихожу в его комнату ровно в полночь. Один-единственный раз ударяю костяшкой по двери, зная, что он услышит — он ждет. Волосы влажные, запах геля для душа, на бицепсе — марлевый прямоугольник, перетянутый полосами лейкопластыря. Правильно, мы оба знаем — я здесь не за этим. — Можно? Еще одна глупость, придуманная людьми в давние времена для самоуспокоения. Но почему-то так хочется, чтобы он пригласил. Чтобы позвал. — Входи. Перешагиваю порог, и по тому, как расширяются его зрачки, понимаю, что дверь за моей спиной он закроет… мною же. А я и не против. Я вижу людей, вижу их темперамент и знаю, чего от них ждать. В том числе и в постели. С Антоном вот будет горячо, как в аду. С Антоном будет… Теряюсь, когда дверь за моей спиной он закрывает хоть и с грохотом, но своей рукой, и двигает меня, упирая в нее спиной мягко, подставив под затылок свою ладонь. — Я боялся, ты не придешь. И совсем оторопью пробирает, когда он стягивает с моих волос шнурок, загребает их, тянет пальцами на щеки и лоб и осторожно, трепетно прижимается губами к губам, заодно целуя и попавшую между ними длинную прядь. Подбородок, бровь, скула — будто бабочка крылом погладила. — С ума от тебя сойти. Я тебя захотел, раньше чем ты лицом ко мне повернулся. Волосы эти твои. И спина. Ты… весь… целиком. — У тебя странные способы проявлять симпатию. — Я не планировал. А сам тянет с меня футболку, заставляя поднять руки, и тут же проходится языком по груди от соска до ключицы, прикасается приоткрытым ртом к шее, возвращаясь к губам, и целует на этот раз уже по-настоящему. На этот раз уже так, что земля из-под ног уходит. До кровати мы добираемся, на ходу стягивая друг с друга одежду, гладя и трогая все, до чего дотянуться выходит. У него белоснежные простыни. Как оказалось — улыбка такая же белоснежная. И ямочка на правой щеке. И смотреть он умеет так, что в груди все крошится на осколки. Вот тебе и зверюга…

***

За окном начинает светать, а мы так и лежим, сплетясь в один клубок, не желая друг от друга отрываться. Его пальцы лениво перехватывают прядь моих волос, приподнимают в воздухе, поглаживая до самых концов. — Ты здесь надолго? Целую его в плечо, пряча улыбку. Я здесь насовсем, Тош. А вот ты — на жалкие по моим меркам мгновения, которые зовутся человеческой жизнью. И нам пора прощаться. — На пару недель. Гладит пальцами шею, натыкается на цепочку, тянет, заставляя ее елозить по коже со стороны в сторону. — Что это за язык? — Арамейский. — И что там написано? — Самая большая глупость, которую я слышал в своей жизни. Рассказать? Переворачиваю его на спину, нависая сверху и улыбаясь, и, когда кивает, делаю характерный жест рукой, с заговорщицким видом предлагая подставить ухо. Он слегка поворачивает голову. Я кусаю его резко и глубоко. Крепко удерживаю обеими руками: знаю, что в первые пару секунд, до того, как яд подействует, может дернуться, а мне очень не хочется тайком от горничных менять постельное белье, если он перепачкает его кровью. Я пью его медленно, наслаждаясь и вкусом, и его долгим стоном над моей головой. Почти как ночью, когда он двигался в моем теле сильными размашистыми толчками. Почти так же сладко. Чувствую, как обмякает все больше, как окончательно расслабляется и непроизвольно выгибает шею так, чтобы мне было удобнее. Кровь чистая, без примеси страха, который часто все портит. Замечательный мальчик. — Антон, слушай меня… внимательно, слушай, ладно? — отрываюсь от него, встаю, удерживая зрительный контакт и начинаю неторопливо одеваться. — Вчера вечером ты танцевал с огнем. Ты был один. Ты обжегся. Пошел в дом, в свою комнату. Обработал ожог, а потом долго исступленно ласкал себя, принимая душ. Чувствуешь, как телу хорошо, да? Ты лег спать, забыв включить кондиционер. В комнате было жарко и душно, поэтому утром тебе будет казаться, что ты немного не выспался. После знакомства на тренировочной площадке, мы с тобой больше не виделись. Склоняюсь к нему, успокаивающе поглаживая пальцами по виску, натыкаюсь на его взгляд и вдруг понимаю, что не смогу. Это ни хера не конец. И если я оставлю все так, как есть, сегодняшним вечером я снова постучу в его дверь. И все повторится. Потому что после сегодняшней ночи мне его не перехотелось, нет. Мне теперь только больше хочется. Тяну время, прочищая горло и прислушиваясь к себе. Да быть не может. Это еще что такое? — Антон, слушай… Тот парень, с которым ты дрался, Александр… У него очень светлая кожа, серые глаза, узкие губы и крупный нос с горбинкой. Представь его себе. Запомни. Через пару недель образ начнет стираться — тебе он не нужен. И еще. Слушай меня. Тебе не нравится эта работа, тебе здесь до смерти надоело. Поэтому утром ты пойдешь к Мальдини и скажешь, что увольняешься. Уедешь сразу, без сожаления, даже не оглянувшись. Да? «Да», — отвечаю я сам себе и ухожу, плотно прикрыв за собой дверь. ...Когда я спускаюсь к завтраку, Бернардо окидывает меня насмешливо-понимающим взглядом: — Полагаю, моей просьбе ты не внял. — Само как-то вышло, — улыбаюсь, опускаясь в кресло и раскладывая на коленях салфетку. Я голоден и настроение у меня отличное. Я же проверил: прежде чем присоединиться к Бернардо, заглянул на тренировочную площадку и убедился, что Антона там нет. Потому что Антон занят. Антон собирает вещи. — Синьор, прошу прощения за беспокойство, — в интонации дворецкого звучат извиняющиеся нотки. — Один из ваших телохранителей просит уделить ему пару минут. Настаивает, что это срочно. Бернардо недовольно хмурится, но все же откладывает приборы и поднимается на ноги, обещая мне, что скоро вернется. Киваю и, когда он проходит мимо меня, мягко перехватываю его за запястье, придерживая и заставляя склониться так, чтобы то, что скажу, услышал только он. — Отпусти его… За тем, как Антон уезжает, я наблюдаю из окна кабинета. Такси останавливается на подъездной дорожке, и он идет к машине неторопливым шагом с объемной дорожной сумкой на плече. Закидывает ее в багажник, открывает заднюю дверцу, но прежде чем сесть в салон, оборачивается. Непроизвольно делаю шаг назад и замираю, не понимая, что это сейчас было. Как, черт возьми? Как среди такого количества одинаковых окон, он безошибочно нашел именно это? Нашел меня?.. — Счастливого пути, Тох, — киваю ему и даже небрежно вскидываю напоследок руку, возвращая себе самообладание. Он не может видеть. Здесь стекла зеркальные. А я вот его — могу. И не отхожу от окна, даже когда он садится в машину и захлопывает за собой дверцу. Не отхожу до тех пор, пока такси не скрывается из виду, подняв в воздухе облачко пыли, увозя его из поместья и от меня…