хоть разорвись

***

      Господин Ким Намджун считал себя плохим отцом: он мало уделял внимания дочери. Работа занимала почти всё его время, и даже находясь дома, он по большей части просиживал с документами и отвечал на звонки. Конечно, он в меру сил и разумения старался участвовать в воспитании Миндже. Но с этим лучше справлялись женщины — его жена и помощница по хозяйству, которая была скорее няней.       Мужчина, глава семьи — это прежде всего добытчик, советчик, образец для подражания. Намджун старался безукоризненно следовать правилам, предписанным этой роли. Жена и дочь были обеспечены всем необходимым и даже более — заработная плата сотрудника министерства образования позволяла. Семья регулярно — два раза в год — отправлялась в отпуск, дочь училась в высокорейтинговой школе, посещала секции, ходила с классом на экскурсии и спектакли. До пятого класса её учёба и поведение вообще не вызывали отцовских нареканий. Минни была умничка и милашка.       А потом жена умерла. Совершенно глупо: измученные пандемией врачи словно забыли, что люди болеют не только ковидом. Бывает, например, воспаление мозга. И счёт для таких больных идёт на часы. И можно не успеть спасти. Вот и не успели…       Пока Намджун занимался похоронами, с дочкой безотрывно находилась няня. Несколько раз приходил детский психолог нужной квалификации — его Намджун вытребовал из отдела социальной поддержки.       Сам же он, поставив урну с прахом в ячейку и закрыв окошечко колумбария, воззрился на портрет миловидной женщины. Глядя в её неживые глаза, он чётко понял: покойная жена была ему почти не знакома. Последние девять-десять лет, совпавшие с началом карьерного роста в министерстве, Намджун не знал о ней почти ничего.       Образцово-показательные отношения. Кому и что он в результате показал? Кому образец подал?       На поминальном обеде он выслушивал слова бесчувственного сочувствия, благодарил за соболезнования, с соответствующей моменту скорбью приобнял за плечи тестя, трогательно сжал сухие лапки тёщи… Всё холодно, выхолощено…       И оказавшись — по большому счёту — один на один с четырнадцатилетней дочерью, он познал ад на земле.       Миндже повзрослела за его спиной, вне его влияния и взгляда. Он неожиданно обнаружил, что в одном доме с ним живёт хрупкий, очень миловидный, по-своему талантливый, лживый, изворотливый и мстительный манипулятор. Монстр. Его родная дочь.       Министерская работа не предполагала взаимодействия со школьниками: он решал все вопросы по качественным срезам своих инспекций только с администрацией школ. Иногда присутствовал на педагогических советах, где озвучивал цифры, показывал графики, излагал перспективные планы.       А теперь каждый день он почти с ужасом ждал звонка от классного руководителя или от помощницы с очередным рассказом или жалобой на жуткую выходку, на хамство, на аморальное поведение. Несколько раз его вызывали к начальству. Пока ещё с сочувственной миной замминистра спрашивал, не нужна ли помощь. О какой помощи можно говорить?! Намджун делал всё возможное! Визиты к детскому психологу два раза в неделю, постоянный водитель, забирающий девушку после школы, помощница, что была с ней дома до того, как вечером возвращался Намджун. Присмотр и контроль! Но Миндже умудрялась в школе вести себя так, что это повергало в шок — мало того, что ученицы в элитных школах так себя не ведут вообще, так тем более дочери министерских работников буквально не имеют права вести себя подобным образом! Слова отца девушка пропускала мимо ушей, успевая только кривить презрительно губы во время частых воспитательных бесед. Такие вливания не имели ни малейшего эффекта, но Намджун слишком привык полагаться на силу своего официального статуса, поэтому никак не мог выйти из поучающей роли. Дочери на его статус было совершенно начхать. Своими постоянными выходками она ставила его репутацию под удар.       В день своего пятнадцатилетия она умудрилась найти алкоголь и в пьяном виде так оскорбила свою няню, заботившуюся о ней много лет, что женщина категорически потребовала у Намджуна расчёта. Он не смог её уговорить.       Первым мужчиной Миндже стал её одноклассник — один из самых задвигаемых и принижаемых. Она просто воспользовалась тем, что мальчик чувствовал себя каким-то фриком в классе. А тут сама Миндже! Он вспыхнул, как факел. Этот перепихон был самым жалким в её жизни. Минни обошлась с партнёром прямо-таки по-мужски — развела на секс. Парень не смог бы никак воспротивиться. У него бы не хватило сил. Первая красотка класса сама вызвалась с ним в пару на проект по экологии. Сама приехала к нему домой.       По дороге, сидя на переднем пассажирском сиденье, Миндже сняла трусики, нимало не заботясь о том, что водитель мог попасть как минимум в ДТП с таким раздражителем рядом с собой. Но кто-то там на водительском сиденье для неё был пустыми местом — обслуга считалась людьми второго и третьего сорта. Девушка бросила трусики, а оплаченный отцом сотрудник почти с ужасом косился на маленький комочек розовой ткани, не прикасаясь к нему — как к скорпиону.       А в это время Миндже занималась ну никак не экологией. Скорее, физиологией. Она всё взяла в свои руки: мгновенно опухший член парня ловко упаковала в презерватив, а сама легла на кровать, широко раздвинув ноги. Ей не пришлось как-то особенно стимулировать и направлять одноклассника. Партнёр был выбран для лёгкой хирургической операции. Он дробно подёргался внутри неё, с мерзким всхлипом кончил и потянулся поцеловать свою первую женщину.       — Иди нахуй, сморчок. Не подходи ко мне и даже не смотри на меня. — Голос Миндже был полон такого пренебрежения, что после своего первого коитуса мальчику пришлось отходить ещё долгое время. Психолог, ночное недержание… Вскоре родители перевели его в другую школу.              Своим отцом Минни научилась манипулировать первее всех остальных мужчин — рычагов у неё было предостаточно. Отец был готов простить всё ради нескольких минут просветления в отношениях. Это случалось только по желанию Миндже.       Иногда бывали светлые моменты, когда Намджуну казалось ненадолго, что всё можно исправить, что его доченька снова такая же милая, какой он хотел её видеть. Но каждый раз, когда дочь вела себя мягко и неожиданно заботливо («Папочка, ты ужинал? Я заварила рамён — будешь?»), наступал момент, когда она показывала, ради чего напрягалась и вела себя по-человечески. Чаще всего просила ещё денег сверх тех, которые отец выдавал ей каждый день на карманные расходы.       Когда Намджуну сообщили, что его дочь видели выходящей из лав-отеля в обнимку со взрослым мужчиной, он не мог поверить. Ему предоставили фото с камер видеонаблюдения. Сомнений не было, кто запечатлён в кадре. Только лицо незнакомца было скрыто антипылевой маской, поэтому его личность не смогли установить. А Миндже, увидев своё фото, сначала насмехалась над багровеющим лицом отца, потом расплакалась и стала обвинять его, что чувствует себя нелюбимой и поэтому готова даже за деньги получить хотя бы иллюзию любви. Хоть на час! Намджун не сразу смог осознать, что дочь говорит. За деньги? Любовь за деньги?!              — Он… Этот мерзавец… заплатил тебе за… секс? — прошептал потрясённый отец.       — Ха! Папочка, ты отстал от жизни! Я ему заплатила, чтобы он меня как следует…       Намджун от грохота вскипающей в голове крови почти не слышал циничных слов.       Он не мог принять такой сценарий, в котором та самая умничка и милашка Миндже говорит страшные вещи и ведёт себя так, что в пору лезть в петлю от стыда.       Намджун сам пошёл к психологу, а затем к замминистра. И попросил помощи…              — Дочь моя! Это переходит все границы! Ты не оставила мне выбора! Я почти год пытался тебя вразумить, но теперь все доводы исчерпаны!       Отец тряс воздух казёнными фразами, которые он очень хорошо натренировал в своём отделе образования, а дочь закатывала в ответ красивые глаза, понимая, что деньги на всё даёт папочка и поэтому нельзя вот так развернуться и выйти. Друзья уже прислали сто сообщений — тут и геоточка, и фотки коктейлей, и кружочки с раскрашенными и уже весёлыми подружками, и обжимающиеся в углу парочки. Но ей надо было дотерпеть до конца отцовского вливания. Ещё немного, он уже явно выдыхается — повторяться начал.       — Миндже, доводы исчерпаны. Мы переезжаем. Я уже получил назначение. Небольшой город и, заметь, гораздо ниже моя зарплата. Водителя я себе позволить не смогу. Школа там тоже меньше, я буду тебя контролировать.       — Что?! — наконец среагировала девушка чем-то, кроме движений глаз. — Какой нах… Как это переезжаем?! Я никуда не поеду! — завизжала она, опрометчиво выплёскивая свой шок.       Теперь пришла очередь отца не реагировать никак, кроме бугрящихся желваков и прищуренных век. Он наблюдал, как дочь мечется по гостиной, заламывая пальцы и брызгаясь слюной. Господи, во что превращается красивая по сути девочка, когда ведёт себя подобно бешеной стерве…              В кармане зазвонил телефон. Отец, продолжая следить глазами за дочкой, принял звонок.       — Ким Намджун слушает. — Он повернулся к дочери боком и, нахмурившись, уточнил: — Когда? Прямо сейчас? До утра не подождёт? — Голос в трубке звучал взволнованно. — Понял. Да, понял. Еду.       Он сбросил звонок и глянул на Миндже. Та свирепо смотрела на родителя, сложив руки на груди.       — Надеюсь, ты меня поняла, — постарался строго сказать господин Ким. — Поговорим утром. Отправляйся в свою комнату, Минни. Я уеду по работе.       Дочь ничего не сказала, продолжая демонстрировать непокорность.       Намджун поправил галстук — благо, что он даже не успел переодеться — и, подхватив свой неизменный чемодан с документами, хлопнул дверью. Вскоре раздался звук удаляющего автомобиля.       Мелоди сразу набрала номер лучшей подружки и сказала главное, перекрикивая биты:       — Дэдди свалил! Я еду!       …Вернувшись домой через четыре часа и никого не обнаружив в доме, Намджун был в бешенстве. Он сразу стал вызванивать беглянку. Но его сигналы оставались без ответа. Куда ехать?! Где искать дочь?!       Под утро раздался звонок:              — Господин Ким Намджун? Здравствуйте. Ваша дочь, Ким Миндже, находится в реанимации городской больницы…       Её откачали, проведя детоксикацию и три дня удерживая под капельницами. Доктор сыпал незапоминаемыми терминами, и единственное, что понял Намджун, что дочь привезли её друзья, когда она почти впала в кому. Врач сказал, что он даже не будет утруждаться и озвучивать, что принимала и пила девушка перед поступлением в неотложку. Главное, говорил нарколог, исключить повторение. Девушка ещё и упала, будучи в невменяемом состоянии. Черепно-мозговая травма усугубила все симптомы.       Намджун ясно осознал, что оставшись в Сеуле и продолжая отдавать себя министерской работе, он потеряет дочь. Морально и эмоционально он её уже потерял. Теперь грозило потерять в прямом смысле. На вторую ночь, когда он смог забыться, ему приснилось, что он ставит в колумбарий вторую урночку. Он с криком скатился с дивана, где заснул, не раздеваясь.       После выписки Миндже всё было готово к переезду.       И наступил рай…       Девушку как подменили. Намджун не мог нарадоваться и боялся спугнуть эту новую чудесную фею, которая была теперь с ним: она неизменно по-доброму приветствовала его по утрам, одевалась скромно и чаще всего в школьную форму, проводила всё оставшееся после дополнительных уроков время дома, много читала, держала комнату в порядке.       Намджун боялся поверить своему счастью — неужели такое возможно? Ведь это совершенно другой человек! Он, конечно, старался почти каждый день забирать её после учёбы, держал контакт с руководством школы и классным руководителем, просмотрел все личные дела её одноклассников. Паренёк, который один раз провожал Миндже, был изучен буквально под микроскопом.       Чон Чонгук. Увлекается физкультурой и спортом, учится выше среднего, семья полная и благополучная. Можно допускать дружбу с таким мальчиком. Но держать под контролем! Память о тех фотографиях у дверей лав-отеля ещё не успела стереться. Всё-таки доверяй, но проверяй — эта мудрость должна быть соблюдена.       Только один одноклассник вызывал серьёзные опасения. Контакты Миндже с ним нужно прямо-таки исключить!       Ким Тэхён. Учится ниже среднего, сирота. Официальный опекун — тётка по отцовской линии. Живут на окраине, в неблагополучном районе. От такого можно ждать всяческих неприятностей. Заместитель по безопасности сразу взял его на карандаш. А как иначе? Тут и учёт в отделе образования, явная травма от потери родителей, отказ от визитов к психологу… Школьное личное дело утеряно. Но многие учителя с сочувствием отнеслись к этой ходячей неактивированной бомбе, которая может рвануть в самый неподходящий момент.

***

      Все его странности и явное снисхождение учителей объяснялось одним словом. Вернее, двумя: «Я сирота». Заплакать, конечно, Чонгук не заплакал, он даже не мог найти, что сказать Тэхёну. «О-о-о, как мне жаль»? Пошлятина. Такой классный, спокойный, чуть печальный — он смотрел на растерянного Чонгука очень внимательно, а тот молчал и только метался взглядом, не поднимаясь до красивого лица одноклассника. Почему-то взгляд цеплялся за небольшое бордовое пятнышко на пальто — ровно в том месте, где показывают сердце.       Тэхён сказал тихо:       — Ну и забей. Давай пока. — Он легко хлопнул Чонгука по плечу и, развернувшись, просто ушёл. Не оборачиваясь, не позвав с собой. А Чонгука словно приклеили к месту: он не понимал, почему не догнал, не позвал в крайнем случае, а лишь смотрел, как удаляется широкоплечий светлый силуэт…             Теперь Чонгук смотрел на Тэхёна иначе.       Ему очень хотелось продолжить дружбу, напроситься покататься на роликах — ведь они так и не успели. Но Тэхён словно заморозил их общение. Теперь он стал опаздывать и пропускать уроки. Конечно же, многие учителя перестали быть такими снисходительными, как в начале года.       Прямо сейчас Чонгук пялился на пустую соседнюю парту: Тэ не пришёл ни на первый, ни на второй урок.              — Чонгуки, — мурлыкнула Миндже, выводя его из задумчивости, — у тебя есть запасной карандаш?       Гук молча вскинул на неё глаза и словно посмотрел в волшебное окно: какая она красивая, свежая, нежная…       — Ты чего? — смутилась девушка от его лучистого взгляда. — У меня что-то на лице?       — У тебя на лице — красота, — прошептал Чонгук, словно не понимая, как это откровенно звучит.       — Гу-уки… — она прикусила губку и опустила ресницы.       А Гука вынесло в какое-то широкое поле, где волнами гуляет ветер по розовым головкам неизвестных цветов, где шелками струится ковыль и можно всё.       — Когда ты краснеешь, ты похожа на бутон, — так же тихо произнёс юноша, глядя снизу вверх. И тут в нём поднялось то самое осознание своей мужской власти, которая не возвращалась к нему с первого поцелуя в канцелярском магазине. Он почувствовал, что сейчас может сделать с этой девушкой всё. — Я поцелую тебя, Мелоди. Сейчас все наши подглядывают, как ты краснеешь, стоя передо мной. И никто не слышит. А я обещаю тебе поцелуй. Сегодня после школы. Скажи да.       — Да, — выдохнула Миндже, не в силах сдержать румянец. Влажными огромными глазами посмотрела на Чонгука и, взмахнув юбочкой, резко развернулась и почти выбежала их класса.       — Ты что ей сказал? — негромко произнёс Чимин, как всегда материализовавшись неожиданно и увидев достаточно много. — Она красная, как краб!       — Ничего страшного, Альпака. Всё с ней будет в порядке. — Чонгук поднялся наконец из-за парты и, похрустев суставами, потянулся.       — Ну-ну… — проследил за ним Пак.       Перемена прервалась неожиданно: появился зам по безопасности, этот зверюга Хан, и учитель истории. Они ввели под руки Тэхёна. Все, кто были в классе, затихли и повернули лица к вошедшим. Историк брезгливо морщился, безопасник был непрошибаемо зол, а вот Тэхён был не в лучшей своей форме. Его явно били. Или он бил, а ему досталось. Как бы ни были сформированы слова, всем стало понятно, в чём дело. Последняя драка в их классе была, наверное, никогда — слишком дисциплинированные подобрались выпускники, которые за два года старшей школы не нашли поводов набить кому-то морду. Учёба, учёба и ничего кроме неё. И сунын — всё ради него и ради того, какие путёвки в жизнь он даёт. Но дорамы смотрят все, а там неизменно кто-то с кем-то дерётся, причём после этого у подравшихся очень похожий на Кима грим.       Так что вид разукрашенного лица Тэхёна вызвал в одноклассниках искренний интерес. В плохом смысле этого слова. Драка ж была явно на самом деле!       Девчонки сразу зашушукались, неосознанно попятившись за спины мальчиков. Парни смотрели кто с осуждением, кто с брезгливостью, кто с самой малой долей сочувствия. Но всем было любопытно рассмотреть Тэхёна: его заплывший чернотой глаз, подсохшую кровь в ноздре, слипшиеся волосы, разбитую вспухшую губу… Аттракцион. Кунсткамера.       Чимин с Чонгуком оказались в задних рядах зрителей.              — Итак, — начал Хан, — ваш одноклассник вот в таком виде пришёл в школу. Полюбовались? Отлично. Довожу до сведения всех: если кто-то из вас позволит себе нечто подобное — пеняйте на себя. А сейчас…       В этот момент затрещал звонок и тут же в класс влетела Миндже.       Сцена, на которую она наткнулась и от которой остановилась, была похожа на традиционный театр: стопроцентный отрицательный герой со свирепой рожей, обличающий его судья и хор возмущённого народа.       И тут бы на подмостки выпрыгнуть борцу за справедливость с обнажённым, например, клинком и вскричать: «Оставьте его! Он невиновен!»       Но нет.       Единственный человек в классе, который совсем немного, но всё же познакомился с Ким Тэхёном, сейчас стоял в заднем ряду народного хора и не вытаскивал клинок из ножен. Из-за отсутствия клинка. Что он мог сказать в защиту Кима, даже если бы набрался храбрости и вспрыгнул на авансцену?       Ни-че-го.       Как только Чонгук это осознал, именно в это мгновение Тэхён своим единственным открывающимся глазом посмотрел прямо на него: безысходно и печально. Тем же взглядом, которым сопроводил слова «Я сирота». И в этом взгляде сквозило такое невыносимое одиночество…       Чонгук снова не заплакал, хотя глаза защипало.       Помешала Миндже: она продолжала стоять около двери и во все глаза смотрела на Тэхёна. Но выражение её лица больше всего передавало возмущение, недовольство. Такую эмоцию на лице девушки никто бы не ожидал увидеть.       — К-какого хрена, Тэхён… — кривя губы, произнесла она.       Чонгук молниеносно перевёл шокированный взгляд на Тэхёна — и если бы он этого не сделал, то не увидел бы, как разбитые губы прошептали: «Ты палишься». Лицо драчуна оставалось бесстрастным, могло даже показаться, что он ничего не говорил красотке. Но Чонгук точно видел! Чем же эти Кимы связаны? И пока он гонялся за собственными мыслями, класс снова зашушукался — теперь уже из-за неожиданно грубых слов девушки-скромницы.       — Садитесь, Ким Миндже, — пришёл в себя учитель истории. — Все остальные тоже займите места.       Одноклассники быстро и почти бесшумно расселись за парты.       — А что с Тэхёном? — выкрикнул Пак.       — Мне помешали договорить, — тут же рявкнул Хан. — Ким Тэхён ввязался в драку с незнакомыми хулиганами. — Безопасник рубил воздух фразами по два-три слова, как лаял. — Полицейский патруль доставил всех четверых участников инцидента в участок. Меня вызвали забрать нашего ученика, так как он… Есть некоторые нюансы. Но несколько таких приводов в полицию обеспечат Ким Тэхёну отчисление из школы. — Он обвёл свирепым взглядом притихший класс. — Это касается всех. Ваша главная задача — учиться, а не вот это, — и он показал на Тэхёна, всё это время прижимающего ладонь к рёбрам.       Тот смотрел с какой-то мечтательностью за окно. Чонгук помимо воли глянул туда же: начиналась весна, лёгкая дымка пробуждающихся листьев уже окутала деревья у ограды школы. Красиво… Гук, перестав слушать надоевшее гавканье Хана, снова перевёл взгляд на Тэхёна. Странный парень.       — Я всё сказал! — грохотнул безопасник. — Надеюсь на понимание. Сел! — отдал он указание Тэхёну, чуть дёрнул головой в сторону историка и вышел.              Другой бы юноша, каким бы наглым ни был, хотя бы поморщился от слова-пощёчины. Но Ким сохранил невозмутимость и, придёрживаясь рукой за бок, прошёл на место. Рюкзака с ним не было. Чонгук порылся в своём, достал запасную тетрадь и ручку и молча положил на край парты Тэхёна.       Тот накрыл обложку рукой с содранными костяшками и повернулся к Чонгуку. Несколько секунд смотрел на него, а потом тихо сказал:       — Спасибо, малыш.       И вновь от одного лишь слова в голове Гука взорвалось несколько бомб с вопросами: «Почему малыш?! Какой ещё малыш?! Мы же ровесники!» И тут же всплыло почти забытое «Ну, привет».       — Какого хера, Тэхён? — прошипел Чонгук и заметил, что повторил слова Миндже.       — Что именно тебе интересно? — усмехнулся Ким.       — Ким Тэхён! Чон Чонгук! Встаньте! — раздался голос учителя. Ребята встали. — Вы мне мешаете вести урок! Ким, вам нужно ещё к послужному списку добавить? Вас выгнать?       — Простите, сонбэним, — быстро за обоих извинился Чонгук. — Простите, мы взволнованы. — И несколько раз коротко поклонился. — Этого не повторится.       Учитель пронзительно смотрел то на одного, то на другого. И, видимо, нашёл в словах Чонгука рациональное зерно — подростки действительно были взволнованы.       — Хорошо, на этот раз обойдёмся извинениями. Садитесь.       От греха подальше Чонгук старался больше не смотреть на Тэхёна. Но мысль про какое-то двойное дно в его словах не давала толком сосредоточиться. Гук заработал ещё два замечания от учителей, злился на себя, нарычал на Пака. Словом — не задался денёк. Ещё и дополнительных уроков сегодня было больше, чем во все остальные дни. Голова к вечеру была квадратная, а желудок выл от голода.       Мама сразу увидела его расстроенную мину — она всегда легко считывала настроение сына.       — Что-то случилось, Гуки? — с мягким волнением спросила она.       — Привет, ма, — чмокнул её в щёку. — Всё нормально, в порядке всё.       — Рыба моя, ты плохо врёшь. Давай поешь для начала, а потом я снова спрошу. — Мама взяла его за щёки и, дотянувшись, поцеловала в лоб.       Чонгук кивнул и пошёл мыть руки.       И мама действительно ничего не спрашивала, пока он с удовольствием ужинал, буквально с каждым укусом становясь спокойнее и благодушнее. Она возилась у плиты и у раковины, напевая.       — Спасибо, ма! — Чонгук дал сигнал к беседе. Он точно знал, что эта женщина дождётся и обо всём расспросит.       Она тут же вытерла руки и подхватила две чашки чая.       — Начинай.       Чонгук сделал длинный глоток и попытался начать хотя бы мысленно… И тут застонал, запрокинув голову:       — Твою ж ма-а-ать…       — Чью? — смутилась мама.       — Не знаю-у-у! Я такой козёл! — взвыл Чонгук. — Я забыл! Я совсем забы-ы-ыл… — И, чуть не плача, закрыл лицо руками.       — Ну-ну-ну, — всполошилась мама и быстро встала за спиной сына, обнимая и гладя по волосам.       — Как я мог… — страдал тот. — Она же теперь вообще меня…       — Так, погоди. — Мама остановила свои руки и положила голову на макушку Гука. — Кто она? Что ты натворил? Предупреждаю — я сейчас начну волноваться и тебе мало не покажется.       За что Чонгук нежно и по-настоящему любил свою мать, так это за то, что она с неизменным деликатным юмором могла разговорить его или поругать. Но от разговоров с ней никогда не мучило чувство вины или обиды. Мать умела всё повернуть так, что Гук был уверен в её любви. Он всхлипнул и медленно отнял руки от лица, накрыв ими мамины обнимающие ладони. Вздохнул несколько раз, зная, что его не станут подгонять.       — А па дома? — зачем-то спросил он.       — Ещё нет. Он так рано не приходит по будням, ты же знаешь. Ты и ему хочешь рассказать?       — Не, давай с тебя начну, — опять вздохнул Гук. — Я… Я сегодня обещал поцеловать девушку.       Мама мелкими шагами обошла стол и села рядом, лицом к сыну. Чонгук тоже чуть развернулся, но пока не мог взглянуть матери в глаза, зная, что она неотрывно смотрит на него.              — Я пообещал, что поцелую её. Я её смутил. А потом началась такая фигня, что я совсем забыл. Вот.       Мама помолчала и тоже глубоко вздохнула несколько раз.              — А теперь сначала, если можно. Она — это кто?       — Моя одноклассница, Ким Миндже. Очень красивая. Её отец — инспектор по школам.       — Ого.       — Да, серьёзный мужик. Он её всегда забирает после уроков. Ну, почти всегда.       — А вы с ней встречаетесь?       — Не знаю… — пожал плечами Гук. — Она всего пару месяцев как у нас учится. Я ей несколько раз по урокам помогал, мы гуляли возле школы. Ну, так всё… В пределах дружбы. А сегодня… Ну, мам, мне неудобно прям рассказывать всё, — нахмурился он как маленький.       — А я и не прошу, — ласково улыбнулась мама. — Но девушка хорошая, я так понимаю?       — Наверное.       И Гук закрылся. Ему было ясно, что не сможет маме рассказать, что Миндже не совсем «хорошая девушка», что у неё есть свои откормленные тараканы, что сегодняшняя фраза в адрес Тэхёна поставила в тупик не одного Гука. И про Тэхёна тоже не порасскажешь — там вообще всё мутно. Ох, эта взрослая жизнь!       — А что с поцелуем?       — Всё плохо… — ответил Гук так, чтобы показать, что больше ему нечего рассказывать, и встал. — Я к себе пойду.       Он с размаху бросился на кровать, собираясь порычать в подушку, но телефон как специально пиликнул сообщением. Чонгук почему-то очень хорошо догадывался, кто это был…       И в это же мгновение в стекло что-то стукнуло. Чонгук отвлёкся от телефона и подошёл к окну. Под уличным фонарём стоял Ким Тэхён и уже замахивался, чтобы, видимо, снова чем-то запульнуть. Но увидел, что Чон смотрит на него, и помахал ладошкой.       Сказать, что Чонгук опешил — этого будет мало. Он охренел. Что за качели-то такие?! Если с одним из Кимов фигня, значит, с другим — зефир. Потом с первым всё зашибись, так со вторым не пойми что…       Но Гук смотрел на подскакивающего Тэхёна и невольно улыбался. Тот показывал двумя руками «Выходи!» Как отказаться?       Чонгук мигом переоделся в джинсы и футболку и, на ходу кинув маме: «Я ненадолго!», выскочил в подъезд.       Тэхён широко улыбался, глядя на приближающегося Гука. Странный он и очень интересный, даже сейчас — с разбитой мордой — привлекательный. Чем он привлекает?       — Привет, — негромко сказал он и поднял с земли ролики, повесив их на плечо, как рюкзак.       — И тебе, — ответил Гук.       — Я гулял и ехал мимо твоего дома. Подумал, что классно будет тебя позвать.       — Классно, — согласился Чонгук. — А куда пойдём?       — Это твой район, покажи ты мне, — предложил Тэхён.       — Окей. Давай в сквер, там турники.       Но уже направившись в нужную сторону, Чонгук резко вспомнил:       — Так у тебя ж это… Ну, ребро там болит, нет?       — Чуть-чуть. Я быстро восстанавливаюсь, — легкомысленно ответил Ким. Действительно, даже его заплывший с утра глаз сейчас выглядел лишь чуть прищуренным, будто он усмехался.       — А ты часто дерёшься?       — Бывает.       — Расскажешь?       — Не стоит. Ничего интересного.       Конечно, ничего интересного… Гук и не помнил уже, когда дрался. Всё у него благополучно: школа, район, родители, друзья. Пак вот, к примеру — чего с ним драться?              — А ты далеко живёшь? — спросил Чонгук.       — Довольно-таки. Там, — махнул рукой Ким, — на Ноксан-дейро, после двухсотого номера.              — Нифига себе! Так это ж вообще на окраине!       — Ничего, я быстро доеду.       … Всё-таки с Кимом было очень легко — о чём угодно трепаться, ржать от любой ерунды, перекидывать ролики вместо мяча через волейбольную сетку, играть в царя горы на детской площадке…       — А классно, что ты без телефона, — сказал чуть запыхавшийся Тэхён. — А то бы точно потерял, когда я сейчас тебя скину.                    — Чего? — только и успел сказать Гук, как его одновременно столкнули с вершины и крепко ухватили за руку, чтобы не свалился.       — Телефон говорю, потерял бы. А так нет, — хохоча, повторил Тэхён. И подтянул поверженного врага к себе, подхватив за спину и давая восстановить равновесие.       Чонгук замер. Момент был такой двусмысленный и неожиданно волнующий: лицо Тэхёна со слегка опухшей губой, его весёлые глаза, шумное прерывистое дыхание в приоткрытый рот Гука.       Тэхён медленным скользящим движением снял руку с его спины и спросил прямо в губы:       — А с парнями ты целовался?              — Н-н-не… — И Гук, не сдерживаемый руками Тэхёна, честно скатился с горки.       — Ты проиграл, — серьёзно сказал сверху победитель. — Пойдём, отведу тебя домой.       Странно они шли: Чонгук пребывал в шоке и смущении, а Тэхён, как будто не спросил ничего необычного, наматывал вокруг него узоры на роликах. Гука спасло, что они ушли совсем недалеко от его дома, поэтому пытка смущением продолжалась недолго. Но всю дорогу Чон обдумывал одну очень важную мысль.       — Пришли, — объявил Ким и, завершив некий пируэт, поклонился.       — А ты целовался с парнями? — выдавил Чонгук.       — Конечно, — легко ответил Тэхён.       — Офигеть…       — Когда как. Но иногда и офигеть.       — Ты так просто об этом говоришь! — чуть возмутился Чонгук.       — У тебя есть выбор: хочешь — целуешься, не хочешь — не надо. Выбираешь сам, понимаешь?       — А общество? А… Ну не знаю. Воспитание, может?       Тэхён фыркнул и пожал плечом пренебрежительно.       «Позаботьтесь о себе рядом с ним», — вспомнил Чонгук.       — Не загоняйся, малыш. Я поехал! — И рванул с места, едва ли не взвизгнув колёсиками.       — Почему малыш-то?! Ты же сам такой! — крикнул вслед Чонгук.       — Не-а! Я старше! — донеслось в ответ.       Старше он… Хён-батон… Надо узнать через Пака, когда у него днюха и где именно он живёт на своей окраине. Чимин же вроде как дружит со старостой Лиён, а у неё наверняка есть все данные.       И тут Гук внезапно остановился от ставшим уже за сегодня привычным шока: а откуда Ким Тэхён знал, где живёт Чон Чонгук?       

***