хоть разорвись

***

      — Чонгук, постой, прошу…      — Вы были совершенно правы…       — Пойми, мы вместе можем…      — Я не хочу…       Они замолчали одновременно, не сразу заметив, как перебивают друг друга.       — Простите, — первым сказал Чонгук.       — И ты прости… Не уходи, пожалуйста.       Чонгук покорно остановился. Честно говоря, сил на то, чтобы отвоёвывать своё право на побыть одному, вообще не осталось. Дешевле и экономнее было услышать просьбу и не двигаться.       — Чонгук. Пойми… — Намджун подыскивал слова, но они упорно не складывались. Мужчина замолчал, кусая изнутри щёки.       — Хорошо, — выдохнул Чонгук обречённо. — Давайте я начну. Миндже сейчас совершенно другой человек. Я её еле узнал. А она меня вообще не узнала. Или она специально так сказала — у меня нет фактажа. И нашего третьего друга, Тэхёна, она тоже не помнит. — Заканчивая фразу, он почувствовал себя гораздо спокойнее. Наверное, это было правильным решением — замедлиться и обсудить своё переживание с кем-то, кто в теме.       — А может, и помнит, но так говорит, — подсказал Намджун.       Гук кивнул и дополнил:       — И само собой, она не помнит Пусан.       — А для меня те полгода были самыми счастливыми в моей жизни. — Намджун улыбнулся, но вздрагивающие брови выдали его страдание. — Минни, конечно, всё равно немного капризничала — во-первых, девушка-подросток, во-вторых, стресс от переезда. Но она была такой… Хорошей!       — Да, она была очень классной.       Мужчины помолчали.       — Господин Ким, а почему она решила стать офицером?       Намджун внимательно посмотрел на Гука.       — Она не решила. И скорее всего, офицером она не станет. Но если бы я её сюда не устроил, то она бы точно умерла. Уже насовсем.       — В смысле… насовсем?       — Это было перед тем, как мы переехали в Пусан. Здесь, в Сеуле, её чудом спасли от смерти. — Намджун помолчал, но решился и закончил: — Она отравилась. Алкоголем и таблетками.       Чонгук ошарашенно смотрел на отца, которому пришлось рассказать такое о своей единственной дочери. У парня не было слов. Сочувствовать? Говорить слова утешения старшему мужику? Гук молчал, но не мог отвести испуганных глаз от лица Намджуна.       — Да, ты не знал, — покачал головой тот. — Реанимация здесь, переезд, полгода относительного покоя. Невозможно было, конечно, расслабиться после того, как она вела себя раньше. А потом пусанская больница — и… Словом, Военная академия спасла ей жизнь.       — Почему она не хочет вас видеть? — Чонгук почувствовал некий азарт корреспондента: он может задавать неудобные вопросы, а ему отвечают. И это важно!       — Я могу только предполагать. Миндже всё понимает: если бы не моя строгость и суровые порядки тут, с нею всё было бы очень печально. Но она не может смириться, что я лишил её так называемой свободы. Мнимой! Ты же понимаешь, что я эту ситуацию не пустил на самотёк. Я обращался к психологам, к педагогам. Насколько я уяснил, моя дочь и сама хочет вырваться из порочного круга, но не может найти ни сил, ни опоры. Так мне объяснили.       Чонгук помимо воли отмечал, что избитые выражения «на самотёк, порочный круг» в тексте интервью смотрелись бы позорно, это позапрошлый век. Надо изменить… И спохватился — это ведь не интервью! Он разговаривает с отцом Мелоди.       — А вы знаете, — сказал он, когда Намджун задумался и замолчал, — сейчас она даже запретила называть её очень милым именем. Но когда мы с ней начинали дружить, она просила называть её Мелоди.       — Да… Это имя придумала няня. А я уже и забыл, — улыбнулся Намджун. — Мне кажется, что кроме нас с тобой никто не сможет её убедить, что она была мягкой, ласковой, неопасной. И если захочет, то снова такой станет!       — После сегодняшнего разговора я вообще не чувствую в себе способности убеждать, — устало хмыкнул Чонгук.       — Я надеялся… Но по большому счёту, ничего не изменилось. Когда я понял, что она не помнит Пусан, то забил тревогу. — Намджун вздохнул, а Чонгук опять удивился, как мужчина в своей речи использует штампы. Тревогу он забил… — Минни прошла обследование. Врачи допускают самое простое, на их взгляд: дисфункция мозга с кратковременной потерей памяти. Или долговременной. Она ведь тогда, в Пусане, без сознания была около часа. Что за это время случилось с мозгом, никто не знает.       С Намджуном было спокойно. Чонгук внимательно слушал, глядя под ноги. Он осторожно обмакивал носок кроссовки в маленькую круглую лужицу и рисовал на тротуаре влажные лучи, превращая в солнце.       — Сложно это всё. — Чонгук дорисовал своё мокрое светило и посмотрел в глаза мужчине. — Память. Я читал, что когда мы что-то сильное и болезненное переживаем, наша память может это вытеснить. Как бы не совсем забыть, но…       — Да-да, я понял. Неужели Пусан был для Миндже болезненным? — Намджун поднял брови.       — Не знаю. — Чонгук глубоко вздохнул, будто расправляя лёгкие. — Я хотел бы думать, что… Что мои слова… — Он низко опустил голову, ярко вспоминая, как метался взглядом по пустому коридору, где только что стоял Тэхён, и с каким раздражением бросил в лицо Мелоди свои обидные слова.       Намджун сделал шаг ближе и положил руку на плечо юноши.       — Не переживай, Чонгук. Я уверен, что Минни не от твоих слов потеряла сознание. Ты, конечно, красивый парень, и очень возможно, что она была в тебя влюблена. Немного. Но если бы её чувство было сильным, настоящим… — Он неожиданно улыбнулся так, что появились ямочки на щеках. — Можешь считать меня после этого глупым старым романтиком, но я всё-таки скажу: если бы она действительно полюбила, она бы вспомнила тебя. Уверен. Так что… Надеюсь, я не расстроил тебя?              Намджун заметил, как изменилось выражение лица Чонгука: он растерянно и восторженно моргал, во все глаза глядя на отца девушки, которую он не любил и которая не любила его.       

***

      Миндже беззвучно плакала, глядя в окно.       Дежурный отвёл её в комнату, где обычно проходили беседы с психологом или с офицером-воспитателем. Химчан, вцепившись ей повыше локтя, вёл по коридорам и раздражённо выговаривал:       — Мин, ну сколько можно, а? Вот чего ты залупаешься? Тебе не живётся спокойно? Кого ты испытываешь на прочность? Себя? Психолога? — Но ни на один вопрос дежурный не получил ответа. Он в глубине души симпатизировал этому маленькому колкому ежу. Ким Миндже была умной, красивой, дерзкой. Свободолюбивой. Нередко грубой — бранные слова с её языка слетали настолько легко, что могли позавидовать выпускники-парни. Ёжик и есть: колючий и милый. Химчан не показывал девушке своей симпатии. Пока что.       Лишь когда он мягко втолкнул её в «комнату вливаний», она обернулась и полыхнула на него глазами, полными горячих слёз.       — Привёл? Доволен? Хуй ли тут никого нет?!              Химчан закатил глаза и покачал головой.       — Жди, дура. У офицеров тоже отдых бывает — от таких как ты. Или им на любой твой матюк надо срываться?       Он постарался сделать суровое лицо. Но на самом деле хотелось обнять девчонку, чтобы она всхлипывала ему в плечо. А он бы гладил её спину и говорил что-то такое… Ну, типа «чш-ш-ш, малышка…» И конечно он не станет никого вызывать. Ну побеседуют с ней — Миндже как обычно будет смотреть в окно или в пол, никак не отзываться, но и грубить не станет. Химчан уже наблюдал такое. Так что он просто через час вернётся и отведёт свою дурёху в кабинет самоподготовки.       Только дежурному никак не светит, чтобы красивая Миндже захотела открыть ему сердце и показать свою слабость: хоть ростом природа и наградила, но Химчан был отчаянно некрасив. Особенно по меркам южно-корейских стандартов. Наверное, он с такой готовностью и бросился оттаскивать Миндже от посетителя. Тот был красивым! И Химчану было тяжело видеть, как парень пристально смотрел на девушку: властно, сверху вниз, расставив ноги. Дежурный с облегчением вывел грубиянку из зала свиданий, как только она повысила голос.               …Тут, с четвёртого этажа, было прекрасно видно, что происходит за оградой Академии. Для взгляда не становились помехой ни двухметровые стены, ни раскидистые деревья, растущие с внешней стороны. Девушка всё это время смотрела, как разговаривает её отец и одноклассник, Чонгук. Кто он? Отец сказал, что этот парень тоже помнит её. Опять фазер резал по-живому, когда рассказывал, какая якобы замечательная она была в этом Пусане. Что с ней там случилось?!       Она хочет вспомнить эти полгода, выпавшие из памяти. Но пока не получалось. Зато она точно помнит, что было здесь, в Сеуле, сразу после возвращения. И вопросы от приятелей: «Где ты была? Мы не могли тебе дозвониться».              Вот эти двое мужчин — взрослый и молодой — помнят другую Миндже. А она разрывается надвое: хочется им поверить и при этом остаться собой. Но не той Миндже, которая сразу, как только вернулась, с головой погрузилась в вечеринки, а следом в чужие постели, в пугающе-веселящие коктейли и в несмешной смех… Лица подружек и приятелей стали казаться ей какими-то бесовскими масками, но вырваться из их липких объятий было слишком сложно. Она обречённо смеялась и отвечала на приглашения, покорно надевала вульгарные одежды и по инерции легко выскакивала на порог, когда машина с друзьями сигналила с улицы.       А с утра по спине бежали ледяные мурашки омерзения, когда она смутно вспоминала, что делала с очередным партнёром или партнёршей.       Понимание на неё обрушилось как тяжёлый камнепад.       Проснувшись в воскресенье после вечеринки, она почувствовала нечто другое, чем привычные похмельные признаки. Кроме мерзкой сухости во рту и траурного звона в голове — что было понятным, — на лице, на груди и в промежности тянуло болью. Миндже, не вставая, попробовала наощупь понять причину дополнительного дискомфорта. Ей вполне было достаточно раскалывающегося черепа и ежей во рту. Но когда пальцы коснулись века и в этом месте тут же вспышкой прострелила боль, она оцепенела. Её били? Она упала?       Дрожащими руками девушка схватила телефон: может, приятели уже рассказали друг другу, что там приключилось вчера? Они ведь собирались отметить «пять дней до сунына», а не устроить женские бои!       И первым — ровно в одиннадцать утра — высветило сообщение от одного из парней:              DunKan       «Ну что детка, тебе понравилось жёстко? Я бы повторил»       Осознание ещё не полностью затопило её мозг, но начало ядовитыми струйками просачиваться, разъедая страхом.       Максимально аккуратно она постаралась сползти с кровати. Не доходя до ванной, Миндже встала перед зеркалом…       Её били. Так упасть лицом невозможно. Девушка аккуратно приподняла футболку, в которой спала, и…       От ужаса, что она даже не помнит, как это было и почему она позволила это с собой сделать, Миндже расплакалась — слёзы тут же разъели ссадину под глазом и трещины в углах губ. И, уже не стесняясь, она заревела, как в детстве.       Намджун влетел в комнату через несколько секунд — словно почувствовал, что с дочерью неладно. Он, конечно, уже привык к их постоянным скандалам и к своим безуспешным попыткам воззвать к разуму дочери. Но то, что он видел сейчас, привело его в шок и наполнило душу отчаянием. Он даже не смог прикоснуться к дочке — из их быта исчезла такая опция, как объятия.       — Всё, — сказал он глухо, — больше никогда. Ни разу, Миндже. — И позвонил врачу.       Когда через несколько дней отец с совершенно багровым лицом, брызгая слюной с пухлых губ, орал и ругался, она слушала — традиционно закатывая глаза — и понимала, что он совершенно прав. И что только он имеет право её остановить. Но как примирить в себе это понимание и маниакальное нежелание подчиняться? Она этого не понимала.       А потом отец показал заключение, которое было сделано в медкарте почти год назад: интоксикация и клиническая смерть.       «Тебя чудом спасли», — сказал он.       Чудо… Что это за чудо было такое — Пусан?       Ради чего это чудо? Какой в нём смысл?       И Чонгуку она всё наврала: нет у неё здесь никакого секса.       Честно говоря, это было как гора с плеч. В стенах академии для того, чтобы завести интрижку, нужно было извернуться ужом на горячей плите. И какой смысл? Миндже, наверное, ничем нельзя было удивить или привлечь в этом плане. Ну что она не видела между чужих ног? Всё одинаково, всё испробовано. И даже то, что она хотела бы забыть… Она пресытилась.       Но когда этот симпатичный парень, Чонгук, посмотрел ей в глаза и назвал ласковым именем Мелоди, она словно ужаснулась… И выбрала знакомый очень глупый путь — грубить, отталкивать, прогонять.       И вот теперь смотрит, как могут разговаривать нормальные люди. В этот момент ей остро захотелось подбежать к ним обоим и попросить прощения. Но конечно, она так не сделает никогда…       Мелоди стала всхлипывать громче, не в силах сдержать рыдания.       

***

      Ашер и Томио стояли за спиной Миндже и смотрели через её плечо на мирно беседующих Намджуна и Чонгука.       — И что ты мне хочешь сказать? — спросил Светлый. — Мы не станем вмешиваться.       Томио вздохнул:       — По-моему, мы облажались. У нас учёба, практика, а у них — слёзы и страх за себя.       — Слёзы очищают.       — Да-да, ты ещё скажи, что страдания закаляют.       — И скажу, — буркнул Ашер.       — Фу, какая пошлятина…       Томио, нахмурившись, наблюдал, как вздрагивают плечи Миндже.       — Но она плачет, видишь? Она в растерянности, — повернулся он к своему Светлому другу.       — Но она жива. А если бы не мы, то она бы ещё тогда умерла, — сурово ответил тот.       — Мне кажется, что больше всех в нашей практической работе пострадал отец.       — Намджун? — удивился Ашер. — Ты таки двоечник, Том. Чего ты расчувствовался, будто сам Светлый?       — Она не должна была помнить Пусан, — продолжал сокрушаться Томио. — Но Намджун пытается до неё донести… А тут ещё и Чонгук.       — Он прекрасен, — вздохнул Ашер.       — Ты всё-таки влюбился, — убеждённо кивнул Томио.       — Ну, совсем чуть-чуть. — Светлый сразу стал мечтательным. — Я был так очарован, когда видел, что он влюбляется в меня — неблагополучного и опасного, а не в тебя — перспективного и женственного. И когда он произнёс «Я люблю тебя»… О-о-о! Мой гром меня спас!       — Да сколько раз тебе объяснять?! — вспылил Тёмный. — Он не тебя любил и не того мальчика, которого ты выбрал!       — Не кричи, — спокойно остановил Ашер.       — Если ты не заметил, то мы тут мысленно разговариваем.       — А меня всё равно трогает, даже если мальчик любил не меня. Ты бы видел его глаза, когда он произнёс те слова! Знаешь, это… — Ашер поджал губы и сказал очень тихо: — Это как наркотик.       — Так нельзя-а-а, — прошелестел Томио.       Ашер просто кивнул, что да, понимает, но всё же…       — Мы всё-таки двоечники, Аш, — помолчав, сказал Тёмный. — Сколько всего после себя пооставляли.       — Двоечникам тоже надо на чём-то учиться, — тактично выкрутился Светлый дух.       — Не на чём-то, а на ком-то! Это люди. Я хочу выпросить у Старшего разрешение на коррекцию, — сдвинул брови Томио.       — Ноэлли всегда разрешает, можешь даже не спрашивать. Опять напомнит про клятву Гиппократа.       — «Не навреди»?       — Именно.       Томио с надеждой посмотрел в лицо другу и аккуратно предложил:       — Давай подумаем?       Ашер тяжко вздохнул, понимая, что Томио на последней паутинке держит своё терпение и вырывающееся сострадание.       — Ну, давай подумаем, ты ж всё равно не успокоишься.       — Я только… — Он показал на Миндже, которая уже затихла и забралась на подоконник с ногами, положив голову на колени.       — Не трогай её! — зашипел Светлый. — Руку!       Томио безропотно дал свою руку Ашеру, и друзья тут же исчезли в неизвестном направлении.       — Вот я своего Чонгука и пальцем не тронул. Он сам справился! — с некой гордостью сказал Светлый, примостившись на крыше центрального корпуса Университета.       — Я ничего не хочу сказать, но что страдания принесли Чонгуку? — забавляясь с низкими облаками, ответил Томио. — Он стал циником.       — Это защита. Он никого не обижает своим цинизмом. Он дарит радость и удовольствие. Ты же видел, как он себя ведёт в постели.       — Ну да, видел… — немного смутился Томио. — А ты знаешь, кстати, что девушки в универе считают его талисманом?       — В смысле? — встрепенулся Светлый дух.       — Такая бытовая магия. Дескать, если поцеловаться с Чонгуком, то вскоре встретишь своего настоящего возлюбленного.       — Ничего себе! Да они его используют! — рассмеялся Ашер.       — Ну он-то этого не знает. Мне кажется, что наш высокочтимый Наставник Ноэль нам не всё рассказал после практики. Он как тогда объяснил: «Вы, двоечники, оставили мальчика с разбитым сердцем. Я забрал его боль», так?       — Да, очень похоже. Поэтому он ни в кого не влюбляется.       — А мне кажется, — проницательно всмотрелся в горизонт Томио, — что он защитил всех, кого к Чонгуку притягивает. Никто ведь и в него не влюбляется, понимаешь? Всё легко и ненадолго.       — И ведь если спросим Ноэля, он может не ответить.       Они вздохнули синхронно.

***

      Во время самоподготовки Миндже сидела в читальном зале и только делала вид, что читает. На столе лежала книга «Немного солнца в холодной воде» Франсуазы Саган. Сначала было интересно, а потом она задумалась о своём — и всё, чтение отошло на самые задворки.       — Привет. — Спокойный мягкий голос прозвучал как приятный будильник. Миндже словно очнулась и подняла глаза. Перед ней стояла взрослая женщина — около сорока лет. Выше среднего роста, немного полновата, но изгибы такие приятные, плавные. Лицо открытое, необычное — точно не корейское.       — Здравствуйте. — Миндже поднялась перед старшим, как положено по уставу. Незнакомка была почти на голову выше.       — Неинтересно? — женщина указала подбородком на оставленную книгу.       — Не очень.       — Томиу Спирит, — протянула руку женщина. — Я психолог.       — Очень приятно, Ким Миндже, — странно смутившись, ответила та.       — Я сегодня первый день на работе. Поможешь мне освоиться?       — Д-да, — кивнула девушка. Глаза этой женщины были совершенно удивительными: лучистые, сложного зелёного цвета. Европейцы не понимают, как им повезло с глазами. Завораживающий взгляд — хочется погрузиться в него и плавать там, словно в океане…       Миндже и сама не заметила, как уже шла по узкому тротуарчику рядом с казармами и рассказывала что-то психологу. Почему-то на щеках её были слёзы. Миндже остановилась и словно опомнилась. О чём они говорили? Почему она расплакалась?       — Госпожа Томиу, — легко произнеслось чужое имя, теряясь в догадках, — я прошу прощения… Не понимаю, что на меня нашло. Но…       — Тебе не нужно стесняться своих слёз. Слёзы очищают. И облегчают. — Психолог вынула из кармана небольшой платок и протянула руку к щеке Миндже — ткань удивительно мягко коснулась кожи. Девушка прикрыла глаза. Негромкий голос звучал, как музыка: — Ты девочка, чувствовать и сомневаться — это в нашей природе. Мужчины более прямолинейные, а мы гибкие. Мы умеем быть разными. Твой отец — самоотверженный человек. Он за тебя готов отдать сердце, понимаешь?       — Сердце? — переспросила Миндже, понимая, что всё это время стояла с закрытыми глазами и наслаждалась голосом и прикосновениями.       — Образно выражаясь. — Госпожа Томиу спрятала платок и протянула на ладони кофейную карамельку. — Он предан тебе. Он тебя любит за всех, кого рядом с тобой нет: мамы, няни, любимого парня, подруг…       — У меня нет подруг, — выдохнула Миндже и взяла конфету.       — Я об этом и говорю, милая. А отец готов отдать тебе всю любовь. — Женщина легко погладила её по волосам. — Но скоро у тебя всё будет.       — Почему вы так уверены, госпожа? — В этот момент и сама Миндже была совершенно уверена, что вот-вот в её жизни станет всё совсем иначе, и это будет так хорошо, что она и не представляет как.              — Потому что я вижу твою доброту. Сказать проще — ты очень хорошая. Очень. Только нужно самой это понять.       Часы на запястье тонко просигналили.       — Тебе пора, Миндже. Скоро ужин и вечернее построение. Ты ведь пришла сюда за железной дисциплиной? — Госпожа Томиу так комично вытянулась и приложила руку ко лбу, что девушка невольно прыснула.       — Да, слава богу, хоть это я успела понять, — просто сказала она. Оказалось, что признавать ошибки — это вообще несложно. Вот так? Честно произносишь — и всё? И не больно, не страшно и не начинается гроза?       — Беги, девочка, — женская рука коснулась плеча Миндже. Вообще все прикосновения этой доброй женщины были лёгкими, почти невесомыми.       — Мы ещё увидимся? — не постеснялась спросить она.       — Непременно, — кивнул Тёмный Дух и дождался, пока хрупкая фигурка в мешковатой военной форме легко побежит в сторону столовой.       — Томиу Спирит? Ты такой очевидный. Любой спиритист тебя раскусит, — прозвучал рядом голос Ашера.              — Нормальное имя, — с улыбкой обернулся к нему Томио, растворяя свой принятый женский облик в воздухе. — Я ж не использую тело, только образ.       — Очень симпатичная иллюзия. Ты где-то видел эту красавицу?       — Это Орнелла Мути. Только причёску изменил. С образом легко, но и касания почти не чувствуются.       — Да понятно. Ты ведь не собираешься целоваться ни с кем в этом образе? — хохотнул Светлый дух.              — Очень смешно, — фыркнул Томио. — И я, кажется, тебя понял.       — В чём же?       — В том, что влюбляться в них легко. Они такие милые…       — Мелоди милая?       — Очень, — убеждённо кивнул Томио.       — Вот так да-а-а…       — Кстати. Надо попробовать напомнить ей, что имя Мелоди ей очень шло.       

***

      Миндже стали сниться сны, где она просто гуляет с папой, они смеются, едят мороженое. Иногда они взлетали и фланировали над деревьями. После сигнала будильника, механически заправляя постель и надевая форму, чтобы направиться в душ, она старалась подольше задерживать образы чудесных снов. В этих снах она любила отца. Вообще в последнее время она стала удивительно чувствительной: больше замечала, тоньше улавливала. Она вообще-то перестала нарушать дисциплину — это оказалось совсем несложно.       Когда она рассказала обо всём этом госпоже Томиу, та улыбнулась так по-доброму, что Миндже захотелось её обнять. И женщина каким-то чудесным образом уловила это желание! Она просто распахнула объятия — и Миндже впервые с тех времён, когда её обнимала няня, позволила себе быть ласковой девочкой в руках взрослой женщины. Сейчас она точно понимала, отчего по щекам заструились слёзы. Её в очередной раз удивило, насколько мягко и почти невесомо ощущаются прикосновения её новой знакомой. Она словно окутывала пушистым тёплым облаком. Поразительно!       — Госпожа, я так вам благодарна, — прошептала Миндже. — Вы словно открываете мне глаза.       — А может, всё дело в том, что ты много плачешь? Говорят же, что слёзы очищают. — Томио как наяву почувствовал, будто Ашер в этот момент фыркнул. С него станется подслушивать! — Мне пора, малышка. Я должен уходить.       — Спасибо вам, — искренне ответила Миндже и поклонилась.       Когда она выпрямилась, то госпожа Томиу уже, видимо, ушла. И тут в мозгу снова прозвучали слова психолога: «Мне пора, малышка. Я должен уходить». Почему в мужском роде?!       — Кошмар! — воскликнул Ашер. — Ты палишься как ребёнок!       — Ой, — в раскаянии покачал головой Томио. — Сейчас всё будет.       Он тенью подлетел к Миндже, ошарашенно глядящей в ту сторону, где исчезла госпожа Томиу, и погладил её по волосам. Девушка потрясла головой и подумала: «Нет, показалось».       — Двоечник, — сказал Светлый дух. И он был, конечно, прав.

***