хоть разорвись

***

      — Вот из-за таких оболтусов люди страдают намного больше, чем им надо! — Ноэлли потрясал руками, отчего рукава его белоснежных одежд были похожи на кучевые облака, которые клубятся в небе, чтобы вскоре стать грозовыми. — Как можно?! Вы в своём похотливом стремлении вообще про совесть забыли! И вот — полюбуйтесь! Вами любуются люди!       Да, тот момент, когда Чимин вынес на поверхность то, что было лишь в его памяти, был подобен внезапной грозе… Никто не должен был увидеть этого! Поцелуй длился три секунды!       Томио всхлипывал, как настоящий человек — почему-то он себя считал более виноватым. Он был в теле Миндже, но дух знал, что тело юноши Тэхёна податливее, однако продолжал девичьими прелестями и ароматами жонглировать рядом с другом. Понимал, что они с Ашером ходят по тонкому тросику над бездной, что молодая человеческая плоть слаба. Но они касались друг друга, обменивались словами, которые распаляли, заставляли желать ласки, разрядки… И как результат — они не выдержали в самые последние мгновения, которые были им даны в телах Тэхёна и Миндже. Да, они просто бросились друг к другу, зная, что через несколько секунд юношу выдернет на другую сторону земного шарика.       Кто ж мог знать, что именно Чимин, на тот момент лучший друг Чонгука, заворожённый стихией, посмотрит в окно?! Это ведь немыслимое совпадение! Сверхъестественное попадание! Вероятность накладки была ноль целых одна миллионная! Но это произошло.       — Я даже не представляю, когда вы получите допуск, кем вы станете. Духом противоречия? — пристально всмотрелся он в глаза Томио. — Или духом странствий? — повернулся к Ашеру. — О да-а-а! — протянул наставник. — Вы станете духами авантюризма! С таким безалаберным, непостоянным, неразумным подходом, вам, двоечникам, только авантюры затевать!       — Мы не хотели, Учитель! — искренне воскликнул Ашер. — Вернее… Мы хотели…       — Ты за себя отвечай, мальчик! Неужели настолько невыносимо тянуло?!       — Невыносимо… — опустив виноватую голову, промолвил Светлый дух. — Эта девушка была такая красивая. Мои глаза, мои ноздри, мой член — всё хотело её в это мгновение. Понимаете, — вскинул он глаза, горящие возбуждением, — за мгновение до этого Чонгук произнёс свои слова — как заклинание! Он меня околдовал… Это ведь как стрелой Амура пробивает с головы до пят: «Я люблю тебя», — со всхлипом вдохнул Ашер. — И я бросился на Томио… Ну, то есть на Миндже.       — Лучше б ты на Чонгука бросился, ей богу…       Оба младших духа с удивлением уставились на Ноэлли, а потом друг на друга. Наставник, глядя поверх их голов, задумчиво молчал. Томио пожал одним плечом — Ашер зеркально повторил его жест. Друзья поняли.       — Значит так, — гораздо спокойнее произнёс наконец старший дух, — что сделано — то сделано. Тот парень, Чимин, уже рассказал новому другу Чонгука о вашем поцелуе. Вернее, не вашем. Ну, вы поняли. Этого уже не изменить. Я надеюсь, что этот… — он на мгновение задумался, — Чон Хосок держит слово. И что Чонгуку не придётся снова плакать. Ведь они никак не смогут догадаться, кто на самом деле целовался. — Он укоризненно покачал головой. — Как подростки, ей-богу… Хотя так и было.              — Чон Хосок очень чувствительный, — заметил Ашер, — он сердцем чует, что в этой истории всё правда. Знаете, сколько он всего такого перечитал и пересмотрел? Страшно представить! А вот тут, на моём Тэхёне как настоящая охотничья собака след взял.       — А вы не думаете, что, может, надо было бы чуть его интерес поубавить? — предложил Ноэлли.       Томио и Ашер одновременно вскинули на него взгляд, полный отрицания и мольбы. Наставник несколько мгновений читал в их душах.       — Понял, — сказал он обречённо. — Привязались. Двоечники, — тяжело выдохнул и попросил: — Только очень аккуратно, понимаете? Очень! Вы так наследили… Ведь именно из-за нашей неаккуратности появляются рассказы, сказки. Кино ещё теперь.       — И ещё игры, — поддакнул Томио.       — И картины, — добавил Ашер.       — Не отвлекайтесь! — остановил их Ноэлли, сам увлёкшись. — Всё. И да… — Его лицо внезапно стало смущённым. — Отца девушки, ну, Ким Намджуна, тоже… Хорошо?              Духи кивнули синхронно.       — И ещё сны, — задумчиво произнёс Ашер, когда наставник исчез.       — Что? — прищурился Томио. — Сны? Чьи?       

***

      Виктор и не думал, что пару бокалов лагера и буквально две стопочки брэнвина приведут его в такое жалкое состояние. Сейчас, с трудом проснувшись, он рассматривал себя в зеркале и заготавливал объяснения. Все разной степени убедительности: для Эклунда, для его жены Адель, для хозяев собак, которые непременно что-то сочувственное будут спрашивать. Им тоже по паре слов нужно будет ответить — вежливо, легко, чтобы никак не напрячь клиентов. От герра Эклунда, конечно, нужно получить самую чистую индульгенцию. Например: приехал друг и привёз настоящий домашний сюрстрёминг. Ну как не наесться до отвала? Зато потом всю ночь просыпался от дикой жажды и без конца бегал на кухню по воду, поэтому совершенно не выспался. Результат налицо: отёк и заплывшие глаза. Вполне удобоваримая причина такого внешнего вида. Остальным уже как-нибудь по наитию можно наговорить.       Самая-то главная проблема — его собакены. Они такие ярые поборники трезвости, что непременно унюхают испарения вчерашних излишеств и будут воротить носы.       Вик вздохнул и опустил лицо в таз с ледяной водой, куда сыпанул ещё и целый лоток льда.       И в результате никому не было дела в полвосьмого утра до его опухшей морды. Начальник ещё не приехал, его жена тем более. Только Со́га — напарница, старше него всего на пять лет — внимательно и цепко взглянула на Виктора и выдала вердикт:       — Детка, ты до обеда сидишь в вольере и пытаешься поспать. Я детей принимаю. После кормёжки выгоню тебя на воздух. — Женщина приложила тыльную сторону ладони к носу коллеги. — Даже нос сухой. Страшилище…       Виктор мысленно возблагодарил господа за то, что эта тактичная, полная, мягкая, добрая, заботливая… На шестом эпитете он забыл с чего начал, поэтому просто пошёл в крытое помещение вольера, как обычно неярко освещённое. Он притулился на продавленном кресле в углу, месте недолгого отдыха сотрудников. С собаками сильно не отдохнёшь, но всё-таки на игровой площадке беготни и возни гораздо больше, чем тут. Буквально через пятнадцать-двадцать минут начнут прибывать самые ранние «собачьи родители», так что если быстро закрыть глаза…       … Этот парень будто вынимал душу и, удерживая в ладонях, аккуратно целовал. Душу. Виктор терял дыхание от нежности, которая наполняла всё его тело. Он потянулся руками, чтобы коснуться блестящих абсолютно чёрных волос и припасть к губам. Ему всё равно, кто это, какой у него голос и какой характер. Он не мог рассмотреть лица — только вороные волосы. И ему безумно хотелось поцеловать этого человека. Но неожиданно незнакомец произнёс:       — Тэхёо-они…       И Виктор проснулся мгновенно — как от выстрела! Отец… Это был отец?! Лишь он так произносил почти забытое корейское имя. Вик шмыгнул и почувствовал вкус соли — оказывается, он плакал.       Да что ж такое… Всё, больше никаких пьянок среди недели! Но с другой стороны, когда друг звонит и просит сочувствия, отказать невозможно.       Виктор потёр глаза и глянул на часы: офигеть. Он спал всего семь минут. С улицы уже доносилось сольное тявканье — кого-то одного привели. Наверняка это Чарли, скандальный пудель, который вообще не живёт молча. Виктор потянулся и во весь рот неприлично зевнул.       Потом поспать толком не удалось: на улице было пасмурно, и их подопечные время от времени сырыми пушистыми вихрями влетали в вольер, чтобы запрыгнуть на колени скорчившегося в кресле Виктора. И чего им не гулялось… Вот было бы солнечно, они бы всё время скакали и резвились на площадке, выматывая Со́гу — то принося палочку, то бегая за мячиком, то раскапывая ямку у ограды.       В полдень Со́га растолкала его окончательно: они вдвоём разложили корм по мискам. Дружный аппетитный хруст обычно веселил душу Виктора, пока он шёл вдоль подставок для еды и аккуратно наливал воду из бутылки каждому питомцу.       Но сегодня он сам себе казался необычайно задумчивым — мысли витали не тут. Ведущая из них — «Прийти домой и сразу завалиться спать!» — иногда перебивалась несмелым замечанием: «Но по дороге ненадолго заскочить в «мотафэр», ведь он точно знал, что в холодильнике нет ничего, кроме холода. Виктор вздыхал, аккуратно тёр гудящую голову и вёл обратный отсчёт до времени окончания смены.       Три часа…       Два часа четырнадцать минут…       Час и всего двадцать две минуты…       — Подвезти? — с сочувствием в голосе спросила Сога, когда последнего бигля — конечно же, Майло — забрала хозяйка.       У шведов не принято переходить личные границы. Социально-нейтральная вежливость, так называемые «холодные разговоры», когда никто никого ни о чём толком не спрашивает, не интересуется на самом деле ничем — вот настоящий стиль общения. Так что вопрос Соги мог бы кого-то напрячь: женщина явно позволила себе лишнее. Однако они с Виктором пережили несколько таких эмоциональных эпизодов, которые сблизили их до буквально родственной связи. А что бы вы чувствовали по отношению к молодой женщине, которая вместе с вами спасала от неминуемой гибели дурного и шаловливого шпица, который решил… Ох, даже сейчас страшно вспомнить! Но до приезда медиков Виктор и Сога смогли удерживать в четыре руки маленького пса, не позволяя ему захлебнуться собственной желчью… Когда они, уставшие и победившие, посмотрели друг на друга, то поняли — теперь они друзья. А друзьям позволено чуть больше.       Поэтому в ответ Виктор благодарно улыбнулся и спросил:       — А тебе нужно в магазин?       — Думаю, да, — с улыбкой ответила женщина.       Уборщик, молодой серб, беззвучно поздоровался и ненамного громче стал возиться со своей тележкой.       — До завтра! — сказала ему Сога. Серб помахал затянутой в ярко-алую резину рукой. Виктор молча отсалютовал…       — Приехали.       Вик ошарашенно крутил головой: ему показалось, что он только что пристегнулся на переднем сиденье. А вот уже за лобовым стеклом — двери продуктового.       — Ну я и развалина сегодня, — вздохнул он. — Вообще выпадаю.              — Вижу, ты даже хвостом не виляешь, — хмыкнула подруга. — Давай быстрее затаримся — и скорее на лежанку. У тебя всё в порядке? — уточнила она, пикая сигнализацией.       — Да, я в норме. В том смысле, что у меня ничего не случилось. Это Пэр вчера страдал от неземного проёба. Так что я обязан был посочувствовать. Ну и немного — вот честно, совсем немного! — выпили. Даже не знаю, чего меня так развезло.       — А ты вчера ел до прихода Пэра? — Друзья катили перед собой тележки, быстро заполняя их: молоко, чипсы, паста, хлебцы, яблоки…       — Блин… Я даже и не э-э-э…       — Значит, нет. Поэтому и развезло, — сделала логичный вывод Сога. — Сейчас не забудь поесть.       — Да, дорогая, — без улыбки отозвался Виктор.       Ещё ближе их отношения стали после того, как подруга узнала, что он сирота. Какой-то слишком сильный материнский инстинкт — только так можно объяснить, что Сога стала иногда заботиться о младшем коллеге. Да, он был некой местной знаменитостью. Но как это принято в сверхтактичном шведском обществе, никто не подходил к нему, чтобы взять автограф, и не тыкал пальцем, шепча в спину: «Это он, он, видите? Тот парень, что ожил после комы!» Так же могла себя вести и Сога, но нет. Что-то в ней перемкнуло на программу «забота о ближнем». Видимо, человек, который с удовольствием работает в собачьем детском саду, уже по сути добрый, заботливый, сострадающий. Как и сам Виктор. Но к этому добавляется ещё и то, что молодому мужчине испытать не пришлось — родительские чувства. А Сога это пережила. И смерть своего едва родившегося ребёнка пережила. Пороки в развитии плода — так что она не реализовала свой материнский инстинкт даже на четверть.       — Всё, давай уже в будку. — Голос подруги выдернул Виктора из задумчивости. Такой коллегиальный сленг принят в их собачьем садике. Как-то веселей становится на душе, когда всё «собаками мерить».              — Ну да, в будку, — кивнул он, — надо только ещё кустик пометить.       — Непременно, — серьёзно согласилась Сога и направилась к кассам. Вик послушным щенком поплёлся за ней.       — А ты веришь в прошлые жизни? — спросил он, когда они перекладывали пакеты в багажник.       — Фифти-фифти. А ты?       — Я в них не сомневаюсь. Особенно после своего «возвращения», — показал он в воздухе кавычки. — Я много раз видел во сне несколько повторяющихся эпизодов. Незнакомые места, незнакомые люди… — Они обошли ярко-оранжевую машину, сели в салон, без слов понимая друг друга, пристегнулись, и Сога завела мотор. — Но всё это смазано, я с каждым разом стараюсь всмотреться в лица, запомнить дорогу. Странно… Это точно из прошлой жизни.       — Ну, ты вообще-то уникален в своём роде, — аккуратно сказала женщина. — Если следовать духу легенд, то твоя душа где-то была всё то время, пока ты находился без сознания. Но я ничего такого не хочу… — поспешно начала она, осознав, что затронула тему, которая, вполне возможно, неприятна Виктору, что сейчас друг почувствует ментальный дискомфорт и…       — А я ведь не знаю, где была моя душа, — просто ответил Виктор. — Я просто как будто проснулся, сладко так выспавшись. Открываю глаза — на меня смотрит женщина. Я помолчал и говорю ей: «Доброе утро, фру. А завтрак скоро?» — Вик хихикнул. — Ты бы видела её лицо! Было ясно и понятно, что я в больнице: стены, приборы, простыня под пальцами. Но когда эта фру чуть в обморок не упала — глаза так закатила, — Виктор показал как, — а потом набежали врачи, массажисты, психологи. Или психиатры. Мозгоправы. — Он вздохнул. — Всё нормально… Только никто толком не сумел объяснить, как после комы я таким свеженьким восстал, как из спа вышел. Врачи очень опасались мышечной атрофии, а я даже в этом плане их поразил: бодрый сильный, мускулистый. И самое нереальное — никаких следов от переломов.              — Чудо, — с полной уверенность изрекла Сога. — Ты ходишь в Церковь?       — Нет. А надо?       — Ты сам почувствуешь. Но всё это очень смахивает на чудо, согласен?       — Наверное, — ответил Вик и, прикрывая рот, шумно зевнул.       — Не засыпай, — заботливо попросила женщина. — Продукты я ещё так-сяк донесу, а твою тушу никак. Так что продержись минут пять.       — Договорились, — пообещал Виктор и стал тереть лицо, чтобы усилить приток крови и не дать себе расслабиться. Машина уже подъезжала к дому, где он снимал небольшую уютную квартиру.       Поблагодарив и попрощавшись с подругой до завтра, Вик помахал вслед оранжевому капоту и скорее пошёл в подъезд. Он быстро разложил продукты, согрел молоко и открыл шоколадный пудинг. Наскоро поел и полминуты размышлял: пойти в душ или так провалиться в сон? Победила привычка к чистоте. Он вошёл в душевую кабинку, кинул себе под ноги носки и боксеры и стал топтаться по белью, одновременно умываясь, моя голову и всё остальное. В многолетней кочевой жизни с родителями он привык за один заход в душ проворачивать сразу и стирку. Быстро, удобно, экономно.       Зубы он чистил уже с закрытыми глазами.       До кровати дошлёпал почти наощупь…       Он любил свою будку, как её называла Сога. И воспринимал своей. Муниципальная съёмная квартира для него вполне подъёмный проект. И когда он смотрел на сайте меблирашки, то чуть не вскрикнул, когда увидел жилище таких же битников, какими были его родители. Среди чистых и безликих интерьеров от IKEA обнаружилась дивная жемчужина! Почему-то первой привлекла внимание кровать — она представляла собой толстый матрас, уложенный прямо на пол и застеленный каким-то индийским пледом: слоны, блёстки, вшитые бусины. Ах, как затрепетало сердце, когда он почувствовал, как прогнётся под его весом эта прелесть! По стенам — постеры и змейки мелких лампочек; кухонный остров сделан из кажущегося неошкуренным дерева — как будто выбеленный временем и морем кусок корабельного настила. Столько приятных глазу ностальгических акцентов! Да! Это его дом.       На следующий же день Виктор Ким подписал договор долгосрочной аренды и внёс плату.       Восемь часов здорового сна — и вот уже будильник не убивает его своим сигналом, а зовёт к новому чудесному дню. Виктор открыл окно и распахнул шторы. Начинается весна: все ручьи под мостами уже стекли в реку, да и она потеряла нервную весеннюю прыть — стала спокойнее и задумчивее. На клумбах вовсю улыбаются мелкие яркие цветочки.       Он теперь очень трепетно относится к таким моментам: новая жизнь мира, постепенное пробуждение от морока зимы… Очнувшись в больнице, он не сразу осознал, что ему снова дана полнокровная и бесценная жизнь. И он проживёт её со всем возможным счастьем и массой впечатлений! Он и уже счастлив!       Пэр — рыжий, дурной, шумный, эмоциональный — был счастлив, наверное, сильнее всех, когда новость о «воскрешении» Виктора разнеслась среди близких знакомых. Он страшно винил себя за то, что поддержал идею проехаться автостопом. Он понимал, что себя изводить — не есть путь к исцелению. Он не помогал ни себе, ни другу. Но поделать ничего не мог. В ушах ещё долго стоял жуткий звук тормозов, затем глухой удар и… вскрик боли. Голос Вика на повторе врезался в память. Пэр тогда выскочил на дорогу и, конечно, бросился к другу — там уже стоял перепуганный водитель.       — Он взялся как из ниоткуда, — бормотал мужичок, — прямо из тени… Надо вызвать скорую, да?       — Конечно… — Пэр и сам был испуган не меньше участника происшествия — он старался не смотреть на неестественно вывернутые конечности друга, на его залитое кровью лицо, на откинутую тонкую руку… Он не запомнил подробностей, но навсегда запечатлел свой ужас, который испытал при взгляде на лежащего Виктора.       После того, как неотложка забрала покалеченное тело, Пэр его видел только на фото в своём телефоне: всего пара кадров, на которых мальчишки дурашливо показывали языки и висели вниз головой на рибстуле. Он ничем не мог помочь, пока лучшая в мире медицина боролась за жизнь друга.       Приёмная мать Виктора тоже была лишена возможности его видеть. Фру Марти́на не стала настоящим другом приёмному ребёнку, но и не сильно выедала ему мозги. Минимально необходимая забота — вот была её миссия, с которой она справилась. Так же, как и Виктор, ждала окончания их «семейной» жизни: парнишка был совершенно самостоятельным, уже подрабатывал и вот-вот должен быть получить аттестат. Оставалось каких-то полгода — и всё, она могла считать себя свободной от материнских забот. Хотя, положа руку на сердце, она и без этого была не слишком обременена. Мальчик был довольно спокойным, добрым. Мог бы очень хорошо учиться, но у Виктора были другие увлечения — например, кататься на роликах с друзьями и развозить продукты из небольшой лавки. Этого заработка вполне хватало на карманные расходы. Ничего криминального ни в его учёбе, ни в поведении не было.       Но когда Виктор попал в больницу и ей примерно обрисовали его перспективы на будущее, она, конечно, поплакала. Затем каждую неделю по почте ей присылали отчёт о состоянии больного. Она перезванивала доктору и переспрашивала, неизменно получая в ответ вежливое: «Нужно надеяться, фру Марти́на».       В начале лета из госпиталя ей сообщили, что Виктор очнулся — причём, в ясном сознании и добром здравии. Женщина не поверила. Как это возможно? Странно, но больше всего её убедили в реальности чудесной новости восторженные интонации администратора. Та захлёбывалась воодушевлением. Сыпались фразы: «Чудо Господне!.. Никогда ничего подобного… Совершенно здоров…». Приёмная мать наконец смогла обрадоваться, но сразу в её голову пришла масса хозяйственных вопросов: когда сына забирать? как ему сдать экзамен? выплатят ли страховку?       Всё сложилось действительно чудесно. В первую неделю в больницу даже приезжала команда телевизионного канала, а у неё самой взяли интервью для городской газеты. Вскоре Виктор без проблем сдал экзамены и получил аттестат зрелости. Он очень быстро нашёл работу в собачьем детском саду.        Но вот только было одно но… Виктор стал немного другим. В чём это заключалось, фру Марти́на не могла бы даже толком объяснить, это были какие-то едва заметные изменения: юноша часто замирал, словно вглядываясь в себя, стал ещё более культурным и мягким. Кто-то бы только успевал радоваться, что рядом такой славный мальчик, но женщину это необъяснимым образом тяготило. И когда после испытательного срока его официально оформили на работу, он вошёл в дом, поднял свои раскосые красивые глаза на приёмную мать и сказал:       — Марти́на, я хочу снять квартиру и жить отдельно. Я очень благодарен тебе за всё, но я уже взрослый.       — Да, — ответила она с невероятным облегчением. И понадеялась, что мальчик не расслышал этого в её голосе. Через неделю она в последний раз собственноручно насыпала в две тарелки кранчи и залила их тёплым молоком. Прощальный завтрак закончился некрепкими объятиями и помахиванием рукой с крыльца дома.              Первой крупной покупкой, которой Виктор отметил свою настоящую зарплату, были… ролики. Да, роликовые коньки. Куда подевались его старые любимые — он так и не понял. Мартина говорила, что не выбрасывала их, сам Виктор не брал их в тот злополучный вечер, после которого он полгода провёл неизвестно в каких райских кущах. Но выяснять и разыскивать, когда можно без проблем купить более современные, он не стал. И с совершенно не меньшим удовольствием рассекал в новых роликах нежный летний воздух по дороге на работу. Коллектив в хунд-дагисе был вполне дружелюбный, Виктор влился очень мягко. А животных — особенно собак — он любил всегда. Может быть, из-за того, что родители не разрешали заводить питомца? Но как бы то ни было, свою страсть к четвероногим хвостатым умным гавкунам он не растерял, а теперь ещё и с удовольствием приносил этим пользу людям. А себе деньги.       

***

             — Так. — Томио сдвинул брови и строго посмотрел на Ашера. — И давно ты промышляешь у него во сне?       — А что такое? — вскинулся Светлый дух.       — Не навреди. Зачем ему воспоминания о Чонгуке? — Томио подошёл к другу вплотную и всмотрелся в его глаза. — Тебе недостаточно того, что мы имеем с праздничной корейской кухней? Тебе подавай праздничную шведскую? Шведский стол, так сказать.       — Не понимаю причину твоих хихонек, — поджал губы Ашер. — Ты помогаешь своей Мелоди, почему я не могу помочь Тэхёну?       — Кому-у-у? — Томио позёрски приложил ладонь к уху. — Это Виктор! Виктор Ким, швед и собачий нянь!       Ашер упрямо засопел и ничего не ответил на выпад.        — Между прочим, — мягче заметил Тёмный, — у твоего Виктора никаких проблем. Он не помнит Чонгука, он не знает ничего про Корею, пусть себе спокойно возится с собачками. Что ты пристал к человеку?       — Помнит.       — Что?       — Уже помнит. Чуть-чуть, — еле слышно ответил Ашер.       — Что ж ты творишь, романтичная твоя аура, а?       — Я хочу… — неожиданно всхлипнул Светлый.       — Что случилось? — тут же с заботливой нежностью спросил Томио.       — Я хочу, чтобы мой Тэхён услышал… Вернее, Виктор.       — Что услышал?       — Неужели ты не понимаешь? — воскликнул Ашер. — Я хочу, чтобы он тоже когда-то услышал «Я люблю тебя».       — Так и услышит, не сомневайся! Посмотри, какой он ладный и видный. Всё сложится!        — А Чонгук? — спросил Светлый. — Ох, Томио, ты не видел его глаза… Он был такой, господи… Так, как он сказал Тэхёну, никто и никогда не сможет сказать.             

***