А в районе Энканто — дожди
9 октября 2022 г., 04:24
— Безболезненный урок не имеет смысла. Тот, кто ничего не потерял, не сумеет ничего достичь. Стальной алхимик
— Ты звала, мама? — Бруно заглядывает в комнату своей матери, тихо прикрывая дверь. Поникшая пожилая женщина сидит за своим столом, склонившись, подобно плакучей иве, и уперевшись лбом в ладони. Её локти были расставлены на ширине напряжённых плеч, что выдавало её переживание с головой. — Брунито, скажи, я плохой человек? Мужчина нервно хихикает. — Как же я могу высказать своё мнение, мам, если я не знаю, что именно ты сделала? Повисает неловкая тишина, нарушаемая периодическими тяжёлыми и нервными вздохами. — То, что произошло с Мэй… — женщина словно выдавливает слова из себя. — Это произошло из-за меня. Я отправила её на задание, с которого она вернулась в таком состоянии. — Ты разве отправляла её на изнасилование? — Нет, но… — Тогда ты не можешь говорить, что это произошло из-за тебя. Ты не в ответе за действия других людей, мама. Это не ты приняла решение изнасиловать её, а они, — мужчина подходит к ней сзади и кладёт ладони на плечи, начиная их массировать, чтобы матриарх наконец расслабилась. — Да и если уж говорить честно, никто не может сказать, верный ли сделал выбор, пока не столкнётся с последствиями. Разве не так? — Всё так, Бруно. Всё так. Альма позволяет себе расслабиться и убирает руки от лица, откидываясь назад в кресле. Но всё же ей мысли не дают от себя отдохнуть. — Её стоит отпустить. — О чём ты? — Она не сможет здесь прижиться. — Почему ты так решила? Здесь всё же Камило, Мирабель, Антонио… Они все любят её. — Я ничего не решала. Я поняла это по её лицу, — Мадригаль смотрит на свечу. — Я видела много людей за свою жизнь. Гораздо больше, чем вы. Кое-что я смыслю. — Им будет больно. — Поэтому, чем раньше мы проводим малышку Мэй в путь, тем лучше. Боль будет менее режущей, когда ты не слишком привык к человеку. — Думаешь, его юношеский максимализм это поймёт? — Я надеюсь. Пожелав спокойной ночи, Бруно выходит из комнаты, слабо и немного растерянно улыбнувшись напоследок. Альма провожает его взаимной улыбкой, которая слетает сразу же, стоит двери закрыться.***
На следующий день Мирабель не идёт помогать семье, почти постоянно ютясь у кровати своей подруги. У той поднялась температура, в бреду она бормотала какие-то непонятные слова, извинения, и звала какого-то «Рона». Кто такой Рон? Её возлюбленный, которого она оставила во время путешествий? Нужно будет спросить, когда она очнётся… Мадригаль проводит по смуглой, веснушчатой щеке тряпкой, пропитанной ледяной водой. Мэй стонет, отворачивая лицо, после чего ворочается в попытке найти более удобное положение, в котором тело будет меньше «ломить». — Ну-ну, тише… — вздыхает очкастая, задирая ночнушку повернувшейся к ней спиной подруги. На аккуратной спине видны среднего размера гематома, мелкие, посветлевшие со временем шрамы. Мирабель смачивает тряпку, протерев спину девушки и вернув ночнушку на место. Укрывает одеялом, подправив его. Даже не заметила, как настало время обеда. — Как она? — раздаётся голос Камило, заглянувшего в комнату. — Всё ещё температура, бредит. В себя не приходила. — Что говорит? — Постоянно перед кем-то извиняется, — про Рона девушка решает умолчать. — Может быть, перед насильником, может быть, перед нами. — Перед нами-то ей за что извиняться? Очкастая пожимает плечами, мол «это просто предположение», беря миску с водой и поднимаясь со стула, идёт к выходу из детской. Камило прикрывает за ними дверь, последний раз бросив обеспокоенный взгляд на спящую. — Как работа? — Всё из рук валилось сегодня. Я не знаю, что со мной происходит. — А мне казалось, что у тебя всегда всё из рук валится. — Тц… Ну, обычно я притворяюсь, чтобы отлынивать от работы. Но в этот раз всё иначе. Юноша хмурит брови, напряжённо-расстроено прищурив глаза и закусив нижнюю губу. На шее венка едва заметно вздувается. — Просто ты беспокоишься за важного для тебя человека, вот всё из рук и валится. — И как Абуэла после смерти важного человека смогла за собой людей вести… Я поражаюсь ей. — Абуэла очень сильная и волевая женщина. Она бы горы голыми руками подвинуть сумела, я уверена. Кузен тихо смеётся, и Мирабель чувствует себя довольной самой собой. На её губах растягивается слабая улыбка. — Всё будет хорошо, я обещаю. — Раз уж это делаешь ты, я поверю, — юноша смотрит на неё с благодарностью. Зайдя на кухню, оба натыкаются на приунывшую Долорес, которая старается натянуть улыбку на лицо, стоит младшим оказаться в комнате. — Долорес, что-то не так? — Всё в порядке. — Эй-эй, оставь лицедейство на меня, сестрёнка. У тебя всё равно плохо выходит, — подходит к ней и приобнимает, кладя руку на плечо. — Давай, признавайся, что стряслось. Или твой Мариано что-то начудил? — Нет… Он тут не причём. Ну, точнее отчасти, — вздыхает старшая, подперев голову ладонью, прижатой ко лбу, пока её обнимает и Мирабель. — Я хочу перенести свадьбу, пока Мэй не придёт в себя. Просто… Я не смогу со спокойной душой выходить замуж, зная, что у нас дома бессознательная девушка. — Думаю, Мариано поймёт, он же в тебе души не чает, — Камило с улыбкой подбадривает её, пригладив кудрявые девичьи волосы. — Я надеюсь, что это не расстроит его. — Это его определённо расстроит, но, если он по-настоящему любит тебя, то поймёт, насколько для тебя важно внутреннее спокойствие в этот момент. И если для этого тебе нужно, чтобы Мэй пришла в себя, то он даст время. — Спасибо, Камило. И когда ты таким разборчивым в сердечных делах стал? — подкалывает его Долорес. — О да, на тебя явно кто-то хорошо повлиял, — Мирабель поддерживает её подколки, за что обе оказываются ущипнутыми за нос. — На самом деле я согласна с Камило, даже добавить нечего. Наш товарищ-лицедей всё верно сказал. — Тогда я поговорю с Мариано, а потом вернусь домой, — с этими словами всеслышащая встаёт со стула и уходит к выходу из виллы, исчезая в дверном проёме. — Она точно на тебя хорошо повлияла. Ты изменился. — Перестань, я всегда был добрым и заботливым. Ты просто не замечала. — Да-да, кузен Камило. Ты всегда был добрым и заботливым, — передразнивает его Мирабель, уворачиваясь от пытливых рук, потянувшихся к ней в попытке защекотать. — Фома неверующая. Девушка прыскает от смеха, уходя с поставленной до этого миской с тряпкой на улицу. Камило остаётся один, и в этот момент он ощущает то самое чувство, от которого пытался сбежать с самого утра. Чувство, отдающее омерзительным привкусом горечи на языке. Чувство отчаяния. Он боится, что Мэй не проснётся. Впервые почувствовав тягу к кому-либо, он тут же оказывается на грани того, чтобы лишиться этого человека. Несправедливо. Так несправедливо… И почему ему настолько не везёт?***
— Мам, она ведь очнётся? — слабо дёргает Пеппу за руку Антонио, смотря на дверь детской комнаты, когда они проходят мимо. Уже второй день, как Мэй принесли в Каситу, но она так и не просыпается. С каждым часом тревожность внутри семьи растёт всё больше. Рыжая женщина садится перед сыном и обнимает, похлопывая по спине. Она говорит ему правду, потому что не хочет собирать его розовые очки обратно. Второй раз их треск будет куда болезненнее. — Я не знаю, Антонио. Но я очень надеюсь, что очнётся, — говорит она, отстраняясь и гладя мальчика по щекам, зачёсывая назад волосы и целуя в лоб. Феликс, если бы увидел, начал бы ворчать, что она чересчур его опекает и тискает, но пусть так. Сейчас ей самой это нужно даже больше, чем мальчику. — Пипита, любовь моя, я ведь говорил, что пора перестать с ним сюсюкаться, — по-доброму ворчит её муж, поднимающийся на второй этаж. Упс, застукали. — Да-да, Феликс, я помню. — Помнить мало. Нужно следовать этому, — он треплет мальчишку по волосам и помогает жене подняться. — Пап, мама не уверена, что Мэй проснётся… — Некоторым людям после травм нужно больше времени на восстановление, чем другим. Нужно просто подождать. Мирабель и Джульетта внимательно следят за её состоянием, Тонито. Если будет что-то серьёзное, они обязательно скажут. — Угу… С первого этажа доносится игра на фортепьяно. Мягкая мелодия, веющая облегчением и надеждой. Надеждой, что всё скоро наладится, что всё будет хорошо. Музыка обещает безопасность дому и живущим в нём. От неё внутри словно растекается тепло, струится по венам, заменяя кровь. Улыбка сама собой появляется на лице. Как и вполне себе ожидалось, на первом этаже играет Агустин, около которого стоит Джульетта, мягко опершись о музыкальный инструмент, уложив голову и торс, глядя на клавиши. Её влюблённый и тёплый взгляд скользит от тонких пальцев, неспешно и аккуратно двигающихся по клавишам, к лицу любимого. — Я подумал, что нам всем не помешало бы немного расслабиться в связи с недавними событиями, — деловитый мужчина поправляет очки после того, как заканчивает игру, и осматривает всех присутствующих. Мадригаль начинают хлопать, сохраняя на лицах улыбки. В их глазах можно прочитать немую благодарность, на которую Агустин кивает, как бы отвечая «не за что». — Вы просто замечательная публика. — А ты замечательный музыкант, Агустин, — Джульетта целует его в щёку, мягко притянув к себе, кладя ладошку на противоположную. Бруно в это время стоит на втором этаже, неспешно и тихо помешивая чёрный кофе. На его губах слабая улыбка, почти едва заметная. Честно говоря, ему немного завидно. Он бы тоже хотел испытать прелести любви, но, к сожалению, после произошедшего в Энканто, после травли от жителей, ему тяжело довериться им, а выйти отсюда ему не позволяет трусость. Одна лишь Мэй осудила окружающих за такое отношение к нему. Он до сих пор помнит те слова. «Вы ни в чём не виноваты. Люди сами пришли к вам за помощью, а потом обиделись на ваши предсказания, хотя вы просто сказали, как есть, а не наслали на них проклятие. Они просто идиоты». Бедная девочка. Бруно хочет надеяться, что с ней будет всё в порядке. Однако будущее, которое он увидел, не обнадёживает. В видении к шее девушки чья-то жилистая рука прижимает нож. «Я правда надеюсь, что ошибся.»***
Мэй разлепляет отяжелевшие веки, устремив полуразмытый взгляд в потолок. Сфокусировавшись на одной точке, поворачивает голову в сторону окна и тут же жалеет об этом, морщась от непривычки и оголяя клыки. Привыкнув к свету, девушка садится на кровати, видит подле себя стакан с водой и миску с тряпкой внутри. На часах за полдень. В комнате никого, кроме неё. Видимо, Мирабель ушла вместе с остальными. Девушка предпринимает попытку подняться, но тут же садится обратно, чувствуя резкую боль в паху. Нет, рана не открылась. Просто болевой позыв напомнил о травме. Мэй шипит, снова опрокидываясь на койку и кладя ладони на живот, слабо массируя. «Вот же блять. Только этого мне не хватало. Я ж теперь даже со свечой свалить нормально не могу. Ещё и голова болит… Сколько я спала вообще? Чувствую себя овощем.» В комнату входит Мадригаль, вскрикнувшая радостно, за что потом сразу же начинает извиняться. — Ой, прости-прости! — машет она руками, подбежав к лежащей. — Ты как себя чувствуешь? Всё в порядке? — Голова трещит, словно по ней кувалдой приложились… — шипит Мэй, запуская руку в волосы и сощурившись. — Сколько я спала? — Три дня… — … — её глаза становятся шире, но она никак сказанное не комментирует. — Мэй? — Я в порядке. Не стоит беспокоиться. «Три дня, блять, они убьют их. Я уже почти две недели тут торчу. Они точно убьют их. Одного из них точно. Я не укладываюсь в сроки. А что со свадьбой? Со свадьбой-то что? Я всё пропустила?» — Что со свадьбой Долорес? Я всё пропустила? — Они решили её перенести до того момента, пока ты не очнёшься. «Тц, ну что ж, ещё не всё потеряно.» — Тебе нужен постельный режим, пока не вернётся моя мама. Она занята помощью в общине, вернётся только вечером. — Я не могу просто лежать и бездействовать, пока вы будете трудиться. — Тебе это нужно, иначе рана опять откроется… Врач сказал, что тебе сейчас противопоказано бегать. Если кровотечение начнётся снова — ты не сможешь иметь детей. Никогда, Мэй, понимаешь? Та лишь вздыхает, потерев уставшие глаза. Они выдают моральное истощение, которое Мэй прячет от подруги, отвернувшись к стене. — Хорошо, я поняла. — Она очнулась? — в дверном проёме появляется Долорес, старающаяся сдержать просящуюся на лицо улыбку, но это у неё получается достаточно плохо. — Да, к счастью, всё обошлось, — вздыхает Мирабель. — Угу, так что ты можешь наконец-то отпраздновать свою свадьбу, дорогая Долорес, — Мэй проговаривает это без эмоций, однако всё равно слышит благодарный смех и «хорошо». Поочерёдно к ней приходят все, даже Изабелла. Вот кого-кого, а её она не ожидала увидеть. — Разве я тебе не неприятна? — Отрицать не буду. Ты была мне неприятна. Но… Мало кто пойдёт на такие жертвы ради других. Ты всё ещё раздражаешь меня, не спорю, но в какой-то мере я тобой восхищаюсь. Мэй усмехается, с немного оживившийся искринкой смотря на девушку. — Приму за комплимент. — Это он и был, дура. — И похвалила, и подгадила. Типично для тебя. С немного обиженным выражением лица, хмурыми бровями и поджатыми губами, Изабелла создаёт в руках букет цветов, который не глядя вручает девушке и уходит. Мэй с благодарно улыбающимся и расслабленным выражением лица утыкается в розовый букет носом. Сладко. Нежно. Цветочно, как бы иронично не звучало. Антонио приходит одним из последних. Кроме него не навещали только Камило, который, со слов Луизы, ушёл в лес, и пока что не вернулся, и Джульетта, помогающая в общине. — Мэй, тут ворона прилетала. Она попросила передать тебе письмо, — сердце девушки пропускает один удар. — Я не открывал его, мама говорит, читать чужие письма невежливо. Она чувствует, как холодеют её пальцы. Как они становятся мокрыми от нервов. Пот начинает образовываться росой на её спине. Мэй не предполагает, что будет в этом письме. Мэй знает. Там будет известие о смерти. Это письмо отрезвило её, словно окатило ледяной водой. Вернуло в реальность. В её реальность. Жестокую. Грязную. Кровавую реальность. Её руки дрожат. Она не может открыть конверт, потому что тремор едва ли не выронить его заставляет. Антонио забирает письмо, отклеивая верхнюю часть, после чего протягивает обратно девушке. Та благодарно кивает, поджав губы. Её лицо не выражает эмоций, но вот тело выдаёт с потрохами. Чёрт. Это конец. Конец. Конец. КОНЕЦ. Содержимое письма гласит: «Ты задерживаешься, так что я решил тебе напомнить о том, кто ты есть, и зачем твоя жалкая тушка ещё держится в этом мире, блядь чёртова. Мои поздравления, твой отец теперь не одной ногой в могиле, как пророчили, а всем своим грёбаным телом. Надеюсь, ты довольна, и твои черепашьи шаги ускорятся наконец. О.В.» По вилле семьи Мадригаль разносится пронзительный девичий крик. Камило роняет принесённую коробочку с заколкой из города, в который он ходил (было сложно, но ему удалось поменять деньги Энканто на валюту в том городке), и бежит на второй этаж. Это был её крик. Точно её. Он переполошил абсолютно всех, кто находился в доме или поблизости. Юноша резко открывает дверь в детскую комнату. — Что случилось, Мэй?! — шокированный Антонио пятится от бьющейся в истерике, потерявшей контроль девушки, уступая место своему брату, после чего в испуге убегает из комнаты к матери. Мэриэнджела начинает биться головой о стену, сжимая собственные волосы в ладонях так сильно, что костяшки белеют, а кожа головы начинает болеть. По её щекам струятся слёзы, капающие на её пижаму и одеяло. Мадригаль садится рядом, обнимая и стараясь успокоить, но это не помогает. Девушка начинает вырываться и бить его, однако он не отпускает. Нет, он не может оставить её одну. — Отпусти меня! Отцепись! — кричит
