Любовь и ромашки

      — Ты спрашивал насчёт оплаты моей помощи, — Вольдемар перебирает бумаги, читая стих, который служил им ключевой частью в безумном плане. — У меня появилась весьма деликатная просьба. Нет, служить Возродителю и так моя плата, но желание у меня всё-таки появилось.       — Конечно. Я слушаю, — Лололошка поглядывает на время каждую минуту, надеясь, что он не опоздает на встречу с Тори. Всё-таки эти два часа выдались очень длинными, но слушать завораживающий голос поэта оказалось заманчивым предложением.       — Пусть я и староват, но продолжать писать стихи я могу и хочу. А мне нужна муза, — Вольдемар подходит ближе и передаёт заветную поэму без всякого смятения. — будешь ли ты моей музой?       Писать о самом Возродителе прекрасная затея, которая нравилась ему, но иногда надо отдохнуть от обычного, заняться чем-то новым, другим. И это другое Вольдемар заметил в Лололошке. Уж больно он похож на Возродителя, хотя и насчитать множество отличий проще простого. Комиссар молниеносно вдохновлял его, поэт даже готов начинать сейчас писать о "Дейве", но время поджимает и придётся назначить их встречу на другой день, но не тот, что станет роковым для поэта.       — Я не против, — Лололошка не обдумывая соглашается на эту, казалось бы, маленькую просьбу. Они прощаются и Лололошка стремительно удаляется, лишь бы не опоздать на не менее важную встречу.

***

      День пролетает незаметно, молниеносно, а на небо поднимается слепящее солнце, что лучами грело землю Империи.       Почему эта встреча назначена в самую рань — он не знал. До концерта Тори ещё около шести часов, но просьба Вольдемара похоже займёт достаточно времени. Что же такого задумал поэт? Почему просьбу нельзя перенести? Причина есть, но какая... непонятно.       Комиссар ступает на улицы Альт-Сити, попутно ища нужное здание. Всё-таки ориентироваться в некоторых частях этого огромного города стоило научиться, хотя, это больше дело времени.       Лололошка подходит к одному из многочисленных небоскрёбов, что закрывал яркие, но тёплые лучи солнца и часть нежного неба, переливавшегося во множестве цветов. Лифт в здании оказался ничуть не хуже в Башне Света, а поднимаясь всё выше и выше, можно узреть прекрасный город, его небосвод и горизонт. Вдохновение от этого вида могло прийти к любому, эта завораживающая красота... да, жил бы комиссар в городе, то точно бы взял квартиру с таким видом. У Вольдемара точно был толк и вкус в выборе чего-то совершенного и прекрасного.       Лифт останавливается почти на самом высоком этаже и после открывает двери. Здесь, перед ним, остаётся лишь одна дверь, а не как обычно — множество. Лололошка стучит, прерывая затянувшуюся тишину, но дверь оказывается открыта и он осторожно входит внутрь.       Прекрасная студия, что казалась одним большим кабинетом. Картины, словно исписанные кровью и посвященные Возродителю, но одна, более светлая отличалась. На ней уже красовался эскиз, который почти стал полноценной картиной — Лололошка, обнажённый, в бархатной алой ткани, с бокалом такого же красного вина. Почему же автор не рассказал о такой картине? Комиссару приятна эта капля внимания от неизвестного. Или же автором являлся сам Вольдемар?       — Нравится? — поэт появляется словно из пустоты, слегка даже напугав комиссара так, что по его коже молниеносно проходит волна мурашек.       — Очень. Кто автор? — Лололошка оборачивается и подходит ближе к собеседнику, продолжая разглядывать студию.       — Я, — поэт подходит к столу и наливает комиссару бокал вина, а затем протягивает его. — так уж получилось я творческая личность, но рисовать лишь хобби. О таком знает всего пару человек. Основное моё пристрастие это стихи. И, собственно, позвал я тебя ради стиха. — комиссар одобрительно кивает и берёт из рук собеседника бокал с алкоголем. Рассматривая жидкость пару секунд, он делает первый небольшой глоток. Сладкий вкус — самое то для Лололошки. — Я хочу написать стих о тебе. Это будет моим последним произведением. Так сказать, оставишь на память. Из фантазии придумывать такая себе идея, хочу увидеть всё своими глазами.       — Последним произведением? — комиссар ставит бокал обратно, всё-таки им предстоит идти на концерт, а выпивать много лучше не стоит. Он же не хочет разгромить всё и пустить план коту под хвост?       — Заканчиваю свою профессию поэта, — Вольдемар молчит пару секунд, обдумывая ответ, но у него ловко получается уйти от правдивого ответа, хотя и в его словах можно найти каплю правды.       — А мне нравятся твои стихи, — комиссар опускает взгляд в пол, раздумывая, что же подвигло собеседника к такому выбору. — мне будет не хватать их.       — Не отговаривай, я уже решил, — поэт сипло вздыхает, а в мыслях проскакивает капля сомнений. Но если он попытается забрать поэму, то и помочь Лололошке с вербовкой людей не получится. А если есть другой план? Нет, уже поздно. Поздно метаться. Думать. Всё предрешено. Можно лишь скрасить последний день их встречей, хотя и Вольдемар смерти не боялся. Это же во благо? — Поэтому я и хочу подарить тебе последнее своё произведение.       — Я буду хранить его. — комиссар не осознает, точнее даже не подозревает, что грозит его наставнику. Знал бы, то попытался придумать другой план, где Вольдемар не будет жертвовать собой.       Поэт приступает к работе, а Лололошка, принявший на себя роль музы, предстаёт перед ним как эскиз на холсте. Приходится откинуть ненужные вещи, на его теле осталась, точнее появилась та самая ткань, а в руках держал бокал. Можно было сказать, словно ту картину Вольдемар рисовал с настоящего комиссара, как сейчас, а не с фантазии.       Вдохновение накрывало волной. Этот вид наяву помогал намного больше чем мысли, с которых можно сбиться так же легко, как и прийти к ним. Вольдемар любовался каждым изгибом тела комиссара, каждой складке нежной перламутровой кожи, что словно сияла когда на неё прямо падали лучи солнца за окном. Глаза Лололошки манили. Цвета в них переливались, словно в блестящих опалах. Каждая кудряшка, да что там локоны, каждая родинка на его теле была словно созданием самих Богинь. Лололошка слишком безупречен. Он идеальная муза. В нём можно найти всё, что так искал поэт — элегантность, манящая аура, с каплей мистики, глаза, что отражали в себе целые миры. Этим можно любоваться часами напролёт.       Но время не бесконечно, оно вечно идёт. Куда-то всё спешит. Приближает концерт, что разделит их судьбы раз и навсегда.       — Готово, — поэт хмыкает, дописывая что-то на листочке, а потом смотрит на часы, высчитывая время. В запасе оставалось два часа. Не так много, но хватит, чтобы ещё посидеть. Поболтать по душам и насладиться этим моментом.       — Я уверен, это прекрасный стих, как и другие твои произведения. — комиссар подходит ближе, разминая свои затёкшие мышцы. Эти часы выдались тяжёлыми, но что не сделаешь ради искусства да и самого Вольдемара? И нет, это не благодарность за помощь. Это всё шло от души. Если бы он предложил такое до сегодняшнего дня, то он всё равно согласился на заманчивую просьбу.       Вольдемар передаёт заветные листы своей музе, наблюдая за реакцией, да и в принципе за его прекрасным личиком. За бегающими глазами, что читали текст, и губами, которые тихо проговаривали каждое слово в его произведении и манили. Манили, чтобы примкнуть к ним, поцеловать нежно, не отчуждённо, на последок, чтобы навсегда запомнить этот момент. Лололошка замечает проницательный взгляд поэта и, кажется, начинает понимать его мысли и потаённые желания, что он до сегодняшней встречи так мастерски скрывал.       Атмосфера словно становится мягче между ними, создавая идеальный момент для ласки, близости. Комиссар решается не отступать от возможности и первым накрывает губы собеседника своими, но и поэт мигом подхватывает действия Лололошки. Он углубляет поцелуй, обвивая свои руки вокруг талии комиссара, а затем слабо прижимая к себе. Горячие дыхание слегка обжигает их кожу.       Комиссар подлавливает темп наставника, учащая захват, словно их могут прервать от ласк в любой момент. Касания губ, языков приятно обжигают, будоража лёгкую дрожь, которая, словно разряд, проходит по их телам. Вольдемар отлипает от нежных губ и примыкает к шее, целуя каждую неровность, попутно спускаясь всё ниже и ниже, на слегка красные ключицы. Лололошка рвано вдыхает и выдыхает, а по телу проходят мурашки. Да, в ласках наставник тоже имеет немалый опыт.       — Я хочу тебя здесь, — опьянённый алкоголем комиссар наслаждается каждой достовляющей удовольствие лаской, но от вина слегка начинает нести голову и мысли, а уже из-за них на языке словно вертятся пошлые слова, которые он не в силах сдержать за зубами. — Хочу чтобы ты трахнул меня своим членом. Чтобы вошёл в мою дырочку и натянул на всю длину. Хочу стонать как сучка от наслаждения под тобой.       И откуда в этом милом пареньке столько грязных мыслишек и просьб? Удержаться Вольдемару не по силам — устоять перед просьбами музы для него окажется пыткой. Поэт перемещается с комиссаром на ближайшее кресло, дойти до другого "места" займет время, которое у них и так почти в обрезе.       Вольдемар стягивает с себя одежду, продолжая ласкать перламутровую кожу и оставлять на ней следы — укусы и даже иногда покраснения от неожиданных шлепков, из-за чего из уст Лололошки выбиваются обрывчатые постанывания. Наставник располагает комиссара на мягком кресле, раздвинув его ноги, чтобы ниже растянуть для большего наслаждения телами друг друга. Он подставляет пальцы к анусу и медленно вводит их внутрь, следя за реакцией партнёра. Больно сделать не хотелось. Два пальца постепенно набирают темп, растягивая дырочку с каждым толчком, а через пару минут Вольдемар добавляет к ним третий.       — Блять, умоляю, наставник, быстрее. — Лололошка сипло стонет, слегка извиваясь от каждого попадания пальцев по простате. — Я хочу насладится членом, а не одними пальцами. Возьми же меня.       — Какой же ты вредный, — Вольдемар самодовольно хмыкает и на самом пике убирает пальцы, переставая доставлять удовольствие. Комиссар скулит от прерывания его удовольствия и выгибает спину, попутно выстанывая имя поэта, как только он нецеремонясь резко входит внутрь уже членом, сразу же набирая быстрый сбивчивый темп. Лололошка закрывает рот руками, стараясь утихомирить свои звуки, но они даже из-за преграды громко раздаются по студии и даже эхом пробегают по стенам. — Замолчал? И где же вся смелость, муза моя?       Вольдемар довольно улыбается, а после приближается к комиссару, накрывая его губы своими, но стоны продолжали вырываться и заполнять тишину сквозь поцелуй. Член касается чувствительного места невольно вызывая по телу Лололошки волну дрожи от удовольствия.       Тихий скрип кресла, пошлое хлюпанье, вперемешку с рваными вздохами — тишине места не было. Этот момент прекрасен, насыщен, это лучшее что происходило за долгие дни и недели. Это то, что оба хотели.       Темп, пусть и сбивчивый, быстро доводит комиссара до неслучившегося тогда оргазма. Он выстанывает пару раз имя поэта, а после кончает себе на живот. Вольдемар тихо рычит, но и сам доходит до пика — вынимает член и изливается на тело Лололошки, что старался наладить дыхание после рьярных толчков в нём. Пару капель спермы марает обвивку дивана, но это совсем не важно.       — Хорошего по немногу, а нам пора заняться концертом и прийти пораньше. Мне еще многому стоит обучить тебя за это оставшееся время.       Да, после такого казалось, что голова у Лололошки мигом протрезвела после бокала вина.