За всё надо платить

      Чонгук не ушёл.       Он сам не понял, почему остался. Утром, когда солнце залило белую гостиную, Ви предложил позавтракать, и Чонгук кивнул. Потом Ви сказал, что сегодня никуда не торопится, и Чонгук снова кивнул. А потом наступил вечер, и Чонгук всё ещё сидел на том же диване, в той же чужой футболке, с телефоном в руке, на котором мигали сообщения от Юнги.       «Ты жив? Чонгук, ответь, блядь».       Он набрал короткое: «Жив. Занят. Не ждите». И выключил звук.       Занят — хорошее слово. Оно ничего не объясняет и не требует оправданий.       Ви готовил ужин. Чон наблюдал за ним с дивана — как он ловко резал овощи, как помешивал что-то в сотейнике, как двигался по кухне с ленивой грацией крупного хищника. Это зрелище гипнотизировало. В груди снова разливалось то тёплое, тошнотворное чувство, которое Чонгук уже научился не анализировать.       — Ты умеешь готовить? — спросил Ви, не оборачиваясь.       — Нет.       — А что умеешь?       Чонгук задумался. Убивать? Мстить? Ненавидеть?       — Выживать, — ответил он.       Ви повернулся. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное, почти болезненное. Но он ничего не сказал.       Ужин прошёл в полумолчании. Они ели пасту с морепродуктами — Чонгук никогда не пробовал ничего подобного. Ви пил вино, Чонгук — воду. Ему хотелось сохранить голову ясной. Хотя с каждым часом рядом с этим мужчиной ясность становилась обременительной.       После ужина Ви убрал посуду и сел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы Чонгук чувствовал тепло его тела.       — Расскажи о себе, — попросил Ви.       — Нечего рассказывать.       — Я не верю.       Чонгук усмехнулся — горько, одними губами.       — Мой отец мёртв. Мать умерла, когда я был ребёнком. Я живу с парнем, который спас меня от утопления, и его братом. Всё.       — А ты? — Ви повернулся к нему лицом. — Что насчёт тебя? Не твоего прошлого. Тебя. Каким ты был до того, как… — он не закончил, но Чонгук понял. До того, как решил мстить.       Чон молчал долго. Так долго, что Ви уже, наверное, не ждал ответа.       — Я не помню, — наконец сказал он. — Я был другим. Смеялся, наверное. Мечтал. Хотел стать… неважно.       Он замолчал. Потом добавил почти неслышно:       — Иногда кажется, что того мальчика убили вместе с отцом.       Ви медленно поднял руку и коснулся его щеки. Чонгук вздрогнул, но не отстранился.       — Он не умер, — тихо сказал Ви. — Он просто спрятался. Очень глубоко.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я вижу его иногда. Когда ты забываешь быть сильным. Когда ты спишь. Когда ты смотришь на огни города.       Чонгук сглотнул. В горле встал ком.       — Ты говоришь красивые слова, — прошептал он. — Но я не верю в красивые слова.       — Тогда, может быть, поверишь в это? — Ви наклонился и поцеловал его.       Поцелуй был медленным. Совсем не таким, как в ту ночь в «Skyfall». Там была страсть, голод, желание доказать что-то друг другу. Здесь было… ожидание. Осторожность. Будто Ви боялся его спугнуть.       Чонгук ответил. Сначала нерешительно, потом смелее. Его руки сами поднялись и сжали чужую футболку на плечах. Язык встретил язык, и в голове снова потемнело.       — Остановись, если не хочешь, — прошептал Ви между поцелуями.       Чонгук не остановился.       Он хотел. Боже, как он хотел. Не только тела — хотя и тела тоже. Он хотел забыться. Хотел почувствовать что-то, кроме тоски и ярости. Хотел, чтобы этот мужчина смотрел на него так, будто он — единственный человек на свете.       — Не останавливайся, — выдохнул Чонгук ему в губы.       Ви поднял его на руки — легко, будто ничего не весил — и понёс в спальню.       В спальне было полутемно. Только свет из окна — огни Лас-Вегаса, такие же бессонные, как и они. Ви опустил Чонгука на кровать, навис сверху, разглядывая его так пристально, что по коже побежали мурашки.       — Ты красивый, — сказал он. Не спросил. Констатировал факт.       — Ты тоже, — ответил Чонгук. И удивился, что говорит правду.       Ви стянул с себя футболку, и Чонгук впервые увидел его торс. Широкие плечи, рельефные мышцы, тонкая полоска тёмных волос, уходящая за пояс брюк. И шрамы. Три длинных, бледных, на левом боку. Чонгук хотел спросить, но передумал. У каждого есть скелеты в шкафу.       — Твоя очередь, — мягко сказал Ви, касаясь подола его футболки.       Чонгук сам стянул её через голову. Футболка полетела на пол. Он лежал перед Ви — с татуировками на руках, грудью, с пирсингом на бровях и губах, с красными следами от вчерашних поцелуев на шее. И чувствовал себя обнажённым. Не телом — душой.       — Ты так смотришь, будто извиняешься, — заметил Ви.       — За что?       — За то, что ты — это ты.       Чонгук не ответил. Потому что это была правда.       Ви наклонился и поцеловал его плечо. Потом ключицу. Потом татуировку на груди — череп, переплетённый с розами. Его губы были горячими, влажными, и Чон выгнулся навстречу, позволяя делать всё, что тот захочет.       Ви не спешил. Он исследовал его тело, будто читал книгу — страницу за страницей. Проводил языком по каждому рисунку, прикусывал кожу там, где она была особенно тонкой, заставлял Чонгука дрожать и выдыхать короткие, сорванные стоны.       — Ты так реагируешь, — прошептал Ви, спускаясь ниже. — Как будто тебя никогда не трогали.       — Не трогали, — честно ответил Чонгук, задыхаясь. — Только ты.       Ви замер. Поднял голову. В его глазах отражались огни города — и что-то ещё, тёмное, глубокое, почти отчаянное.       — Только я? — переспросил он.       — Да.       Ви закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них горела такая жадность, что Чонгуку стало страшно. Но страх был сладким.       — Тогда я сделаю так, чтобы ты никогда не забыл моих рук, — хрипло сказал Ви.       Он стянул с него штаны вместе с бельём одним движением. Чонгук не успел смутиться — Ви уже накрыл губами его член, и все мысли вылетели из головы.       Это было не похоже на тот раз, когда он сам делал минет Ви. Тогда он действовал почти механически. Сейчас же Ви касался его так, будто знал каждое нервное окончание. Язык обводил головку, опускался ниже, втягивал в горячую влажность рта. Чонгук вцепился в простыни и зажмурился, потому что смотреть было невозможно — слишком ярко, слишком много.       — Ви… — простонал он. — Я сейчас…       Тот отстранился. Улыбнулся его мокрыми губами.       — Не сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил со мной.       Он развернул Чонгука на живот, приподнял его бёдра. Чонгук уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как пальцы Ви — холодные, скользкие от слюны — проникают в него. Сначала один, потом два. Растягивают, массируют, находят ту точку, от которой всё тело выгибается дугой.       — Здесь? — Ви нажал снова.       — Да-а-а… — выдохнул Чонгук в подушку. — Пожалуйста…       — Чего ты хочешь, мой мальчик? Скажи.       Чонгук ненавидел это прозвище. Но сейчас, в этой комнате, с этими пальцами внутри, он не мог ненавидеть ничего.       — Хочу тебя, — прошептал он. — Войди в меня. Пожалуйста.       Ви убрал пальцы. Чонгук услышал шорох — брюки летят на пол — а потом горячая, пульсирующая плоть упёрлась в его вход.       — Расслабься, — тихо сказал Ви. — Дыши.       Чон выдохнул — и Ви вошёл.       Медленно. Так медленно, что каждый миллиметр ощущался отдельно. Больно — но не так, как в первый раз. Скорее, тянуще, заполняюще до краёв. Чонгук закусил губу, чтобы не закричать. Ви замер, давая привыкнуть.       — Хорошо? — спросил он, уткнувшись лбом в затылок Чонгука.       — Да, — выдохнул Чон. И понял, что не врёт.       Ви начал двигаться. Ритмично, глубоко, почти не выходя наружу. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Чонгук слышал свой голос — громкий, неприличный, но не мог его остановить. Ви стонал тоже — низко, с присвистом, в такт толчкам.       Они двигались вместе, будто давно практиковали эту симметрию. Чонгук подмахивал бёдрами навстречу, и Ви в ответ сжимал его талию так сильно, что наверняка останутся синяки.       — Ты мой, — прохрипел Ви, ускоряясь. — Скажи, что ты мой.       — Твой, — выдохнул Чонгук, теряя остатки стыда. — Только твой.       Ви кончил первым — с глухим рыком, судорожно вжимаясь в него до предела. И почти сразу же опустил руку на член Чонгука, сжал, провёл несколько раз — и Чонгук взорвался, выгибаясь и крича в подушку, чувствуя, как кончает на чужую ладонь и на простыни.       Они лежали, переплетённые, мокрые, задыхающиеся. Ви не выходил из него. Чонгук не просил. Тишину нарушало только их прерывистое дыхание и далёкий гул города.       — Почему ты называешь меня «мой мальчик»? — спросил Чонгук спустя несколько минут. Голос был хриплым, чужим.       Ви помолчал.       — Потому что ты напоминаешь мне о том, что я потерял, — сказал он наконец. — И о том, что, возможно, нашёл снова.       Чонгук не понял смысла. Но не стал переспрашивать.       Ви вышел из него, перевернул на спину и притянул к себе. Чонгук уткнулся носом в его шею — пахло потом, сексом и тем самым дорогим одеколоном. Уютно. Чёрт возьми, почему ему было так уютно?       — Ты останешься? — спросил Ви.       — На неделю, — напомнил Чонгук. — По уговору.       — Я не про уговор.       Чонгук поднял голову. В полутьме глаза Ви блестели — влажные, серьёзные.       — Не проси меня о том, чего я не могу дать, — тихо сказал Чон.       — А что ты можешь дать?       Чонгук подумал. Месть. Боль. Ненависть. А потом посмотрел на мужчину, который только что любил его так, будто он — единственный смысл жизни, и понял, что врёт.       — Я не знаю, — признался он. — Но, может быть… может быть, я хочу узнать.       Ви улыбнулся. Не надменно, не хищно. Тепло. Почти по-мальчишески.       — Этого достаточно, — сказал он и поцеловал Чонгука в лоб.       Чон закрыл глаза. И впервые за двенадцать лет ему показалось, что завтра может быть лучше, чем вчера.       Он ошибался. Но сегодня — сегодня он позволял себе эту ошибку.