Золотая пора

      — Наилучшее место для хорошего секса — библиотека, библиотека. Секция мондштадтской классики, лиюэйский эпос и наследие Фонтейна, — вкрадчиво почти что мурлычет на ухо Кэйа, практически полностью навалившись на Дилюка так, что тот почти лежал на столе. — Слышал такую песню? В таверне исполняли в прошлые выходные.       Ох уж эти барды. К сожалению, он все прекрасно помнит.       — Ты хочешь, чтобы нам в библиотеку навсегда вход запретили или чтобы из ордена выгнали? — шумно выдыхает через нос Рагнвиндр, прикрывая глаза и пытаясь абстрагироваться. Кэйи было слишком много и мало одновременно: лицо с таким довольным выражением и озорными искорками в глазах настолько близко, что теплое влажное дыхание ощущается прямо на губах. — И сегодня на площади ты вел себя крайне опрометчиво. А если бы нас заметили? — в ответ ему только смеются, так, как умеет только Кэйа, посылая новую волну мурашек по спине вниз.       — Ты невыносим.       Кэйа на это лишь шире усмехается. Дилюк возвышался над толпой с высоты своего роста. Сильный, красивый, еще больше привлекательный в своем парадном костюме, само самообладание и благородство, что Кэйа даже на миг будто увидел взрослого Дилюка. Серьёзного. Статного. С залегшей тенью между нахмуренными бровями. И все это было так ему к лицу. Настоящий лидер, которому не страшно доверить свой тыл и с которым одна честь сражаться плечом к плечу. И как Кэйа должен был удержаться? О, он ни капли не жалеет. А Дилюк смотрит, смотрит своими невозможными алыми глазами с абсолютно пропавшим, поплывшим взглядом. Старается выглядеть собранно, но голос его полностью выдаёт; при этом он абсолютно не пытается вырваться или встать. И Кэйе на минуту становится так плохо и так хорошо от мысли, почти наконец-то осознания, что этот суровый альфа с горящими глазами и как будто весь сам сотканный из пламени, но с самыми теплыми руками и пылким сердцем, весь его. И своим огнём не жжет, а согревает.       — Расслабься, Капитан, — Кэйа напоследок любовно проводит кончиками пальцев по торсу от шеи вниз, трется носом о щеку и отстраняется. — Увидимся вечером.

***

      Переступив порог таверны, он сразу встречается с Чарльзом.       — Кэйа, мои поздравления! — он приветливо улыбается, махнув рукой со стаканом. — Давно вас тут не было видно. Молодцы. Дальше только больше!       — Благодарю. И Дилюку обязательно передам ваши слова, — Кэйа легко смеётся. Настроение было замечательное. — Отец уже тут?       — Скоро должен подойти, — Кэйа присаживается у барной стойки. — Раз уж вы здесь, подождете минуту? Хочу кое-что показать.       Кэйа согласно кивает, обводя взглядом помещение, и невольно останавливается на стойке. Здесь хранились самые дорогие бутылки. Не на продажу. Дорогие сердцу. Потому – бесценные.       Особое вино, сделанное Крепусом. Посвященные памятным датам. Для Праздника вина. Отец всеми ими дорожил. И когда взгляд доходит до последней, с виду самой обычной, с едва различимыми буквами "а в р о р а", возвращается Чарльз.       Перед Кэйей появляется стакан.       — Недавнее предложение Мастера Крепуса. Пока ещё думаем над финальным вариантом. В такую пору хорошо продаются соки, но к этому сезону мы уже опоздали.       Сладость ненавязчиво оседает на языке и затем мягко обволакивает горло, освежая. Чувство беззаботности и легкости, парящей в воздухе, окутывает его с головой. Запах земли, колючая трава, впивающаяся в спину, шелест ветра, теплая приятная тяжесть тела над ним... Он прикрывает глаза, смакуя свои ощущения. Кэйа не был фанатом соков, но этот он оценил. Дилюку, наверное, это понравилось бы больше. Летом самое то. Хотя данный напиток можно бы было ввести в постоянное меню. О чем Кэйа и говорит Чарльзу.       — Достаточно. Всего ровно столько, сколько надо.       — Дадите название? В честь такого дня мой вам подарок.       Кэйа задумчиво замолкает, отложив стакан, а затем выдает:       — Закат зеленой долины.       Сразу же за этим распахивается дверь за спиной, занося внутрь шум с улицы и бодрый голос:       — Сын! Чарльз!       В помещении как будто резко становится светлее и ярче. Даже на люстре весело заплясали огоньки, приветствуя своего хозяина. Таков был Крепус Рагнвиндр. Куда бы ни пришел, он заряжал все вокруг своей энергией. В этом мужчине тоже горела искра непотушимого огня.       — Надеюсь, не долго пришлось меня ждать, — Крепус подходит к Кэйе, приобнимая за плечи одной рукой и оставляя легкий поцелуй на макушке. Кэйа ойкает и смеётся, прижимая плечо к уху, когда волнистые красные пряди касаются лица, а борода щекочет чувствительную кожу. Его окутывает родным родительским теплом. Крепус, немного его помучив, тоже смеётся и все же оставляет в покое. Кэйа никак не мог привыкнуть. Отец часто так делал в детстве. Будучи тактильным, он никогда не скупился на ласку и сейчас тоже время от времени не упускал такой возможности, ведь "вы все еще мои дети".       — Когда закончишь, поднимайся наверх. Все уже готово, — он улыбается ласково и, потрепав по голове, удаляется, что-то радостно приговаривая про себя. Крепус сегодня будто светился больше обычного. И видя его таким, Кэйа сам становится счастливее.

***

      В бокалах плещется вино, и слышится весёлый перезвон посуды. За столом сегодня собрались самые близкие люди, чтобы отметить важное событие. Поздравления и пожелания лились ото всех со всех сторон.       — Мои сыновья! — Крепус во главе стола встает, поднимая высоко бокал. — Защитники Мондштадта! Моя гордость, моя радость! Нет во всей вселенной счастливее отца, чем я. О таком можно только мечтать. Вы упорно трудились, и ваши старания принесли свои плоды. Всегда идите к своей мечте и цели. Я верю в вас, всегда верил и буду верить.       Мужчина заключает своих сыновей, стоящих по обе стороны от него, в тесные объятия:       — Срывайте бутоны роз в юности. Наступает золотая пора вашей жизни. Насладитесь же ей сполна.       Глаза непроизвольно встречаются, маленький разряд тока проходится по пальцам соединенных за спиной ладоней. И Кэйа не может отвести взгляда от Дилюка, зачарованный этими горящими рубинами на расслабленном радостном лице с мягкой улыбкой, и не может не улыбнуться в ответ, когда Дилюк большим пальцем гладит его запястье, посылая приятное тепло. Затем Крепус, опустив голову так, что волосы занавесили лицо, издает едва заметный выдох.       — Отец, ты плачешь?       — Только если от счастья, — поднимает он обратно лицо с широкой улыбкой, чуть крепче сжимая пальцы на их плечах, и уже тише, только между ними, добавляет. — Я горжусь вами.       Они втроем стоят в уютной мягкой тишине, каждый думая о чем-то своем, не желая спугнуть этот искренний момент единства, пока к ним не подходит Аделинда со словами:       — Ну что вы тут сырость развели? Сегодня же праздник. Я пирог как раз разрезала, — но все они заметили ее блестящие глаза.       — Дайте старику порадоваться, — притворно сетует Крепус, и Кэйа решает ему подыграть, как бы невзначай подкидывая:       — Ты не так уж и стар, отец. Подумаешь, седина.       — Седина? Где? — Рагнвиндр старший, опешивши, хватается за голову, будто готовый сейчас же броситься к зеркалу. Затем все вчетвером взрываются смехом, разряжая обстановку.       — Ты права, Аделинда. Как всегда, — отдышавшись, добавляет Крепус. — Нам есть еще о чем поговорить, но это потом. А сейчас отдыхайте.

***

      — Не может быть! Три раза подряд.       — И ты три раза сделал ту же ошибку.       — Я разгромлен в пух и прах!       — Ты был достойным соперником, отец.       Дилюк лишь качает головой с легкой улыбкой, скрытой за книгой, слушая, как они смеются и переговариваются. Приятный запах выпечки еще витал в доме. Гости разошлись, всему персоналу были даны выходные, поэтому остались только они. За окном уже заметно стемнело, и единственными источниками приглушенного света были лишь подсвечники и уютно потрескивающий камин. Так пах его Дом. Все самые важные родные люди были здесь, рядом с ним. Дилюк хотел бы продлить этот момент подольше. Сегодня он стал самым молодым капитаном, в Ордене все идёт так, как надо и даже лучше. Можно ли мечтать о чем-то большем?       Кэйа вновь звонко смеётся с какой-то шутки, слегка запрокинув голову.       И Дилюк, чувствуя себя самым, наверное, неблагодарным и жадным человеком, думает, что можно. Очень просто.       — Я отыграюсь, как только вернусь.       — Буду с нетерпением ждать.       Однако не все длится вечно. Дилюк встает с кресла, откладывая свое занятие, когда отец зовет его к себе.       — Помнишь господина Мина? — Дилюк коротко кивает, он был как раз в числе гостей Винокурни и хорошо ладил с отцом. Хотя был ли вообще кто-то, с кем Крепус Рагнвиндр не мог поладить. — Это прислали в качестве поздравления с продвижением в службе и знака надежды на наше дальнейшее плодотворное сотрудничество. Господин Мин приезжает послезавтра с семьёй и также надеется, что ты окажешь достойное внимание его дочери. Ты ведь понимаешь, что это значит?       В руках оказывается увесистая коробка из дорогого дерева, которую Дилюк гипнотизирует взглядом, будто ожидая, что она исчезнет. Но пальцы только сильнее сжимают ее, и Дилюк, все еще рассеянно, с абсолютно пустой головой, выдыхает:       — Да, отец.       Вместе с этим раздаётся и второй тихий, но оглушающе громкий для него, выдох, и сердце наконец-то делает кульбит, выводя из оцепенения. Дилюк переводит взгляд на притихшего Кэйю, замершего с недособранной колодой в руках. Льдистые глаза смотрели на него с таким отчаянием, будто все уже решено. И, что хуже всего, смиренно. Дилюк прикрывает глаза, как будто от головной боли.       — Они приедут через три дня, я выезжаю им на встречу, чтобы встретить и сопроводить. Еще нужно решить пару деловых вопросов.       Дилюк решительно следует за отцом в кабинет.       — Отец, я понимаю, что это будет выгодно для бизнеса, но не думаю, что помолвка состоится.       — Сын, — Крепус разворачивается и кладет ладони ему на плечи, смотря прямо в глаза. — Я не стану толкать тебя под венец, коль ты сам того не желаешь. И не пойду против твоего выбора. Ведь главное для меня то, чтобы ты был счастлив. Наш бизнес не обеднеет. Но давай не будем торопиться, господин Мин приедет со своей дочерью и вы познакомитесь, посмотрите друг на друга, узнаете друг друга лучше.       — Отец, мне нужно рассказ...       — Потом, Дилюк. Мне уже пора, — не дав договорить, Крепус захлопывает дорожную сумку и покидает комнату, а затем и дом. И по затихающему цокоту копыт Дилюк понимает, что он уехал.       В доме как будто резко стало пусто, темно и холодно. Или Дилюк просто себя накручивал.       Кэйа обнаруживается в спальне. С неестественно прямой спиной, в темноте, отвернувшийся к окну, из которого дул легкий сквозняк и лился блеклый лунный свет.       — Я говорил с отцом.       У Кэйи внутренности скручивает и просится наружу сегодняшний ужин. Холодный липкий пот накрывает с головой, пальцы начинают мелко трястись.       — Ты слышал все?       Кэйа кивает.       — Оставь меня, пожалуйста, сейчас. Мне нужно.. — обрывается фраза с надрывом, в голосе задрожали слезы. Что-то вместе с этим разбивается и в груди Дилюка. Болезненное выражение расцветает на его лице.       — Что ты такое говоришь..       Дилюк тут же оказывается рядом, со спины заключая его в объятия, прижимая к своей груди, так сильно, будто боясь, что Кэйа испарится в воздухе прямо сейчас. Тишину комнаты разрезает звонкий всхлип. Вместе с ним по крыше начинает тарабанить дождь.       — Прости, прости меня, — Дилюк кладет подбородок ему на плечо. — Моя душа. Моя любовь. Моя звезда, — он не перестает шептать, осыпая его шею, плечи, волосы поцелуями, и Кэйю разрывает от этого только больше. Горячие капли раз за разом падают на стиснутые на коленях пальцы.       Кэйа не понимает за что он просит прощения.       Неужели это их последний..?       — Нет.       Он сказал это вслух?       — Мне не нужен никто кроме тебя. Еще три дня. Мы придумаем что-нибудь.       Затихнув, Кэйа кивает и накрывает его руки своими.       — Архонты, твои ладони просто ледяные. Сколько же ты с открытым окном просидел?

***

      Кап. Кап. Кап.       Дилюк стучит костяшками по двери, но не получив ответа, просовывает голову в проем. В лицо тут же бьёт теплый пар.       Кэйа сидит неподвижно, откинувшись назад с закрытыми глазами, и только грудь время от времени размеренно вздымается, по точеным плечам в такт дыханию стекает вода.       — Заходи.       Дилюк проходит дальше, мимо ванны в середине комнаты, и кладет полотенце на тумбочку. Затем подходит к подсвечнику, прибавляя огня. И когда он идёт обратно, слышится всплеск воды, и Дилюк чувствует, как пальцы сжались на его предплечье.       — Я здесь, — только после этого его руку отпускают, и Дилюк снова подходит к тумбочке. В полусумраке в домашней свободной рубашке с закатанными рукавами его спина казалась ещё шире. По издавшемуся копошению Кэйа догадывается, что он ищет что-то. И в этом сочетании легкого перезвона склянок и дождя снаружи Кэйа пропускает момент, когда Дилюк оказывается у него за спиной.       — Можно? — он переходит на шепот. Кэйа кивает и слышит, как открывается флакон и как ладони растирают что-то между собой. Он втягивает носом воздух из любопытства, но не чувствует ничего нового. После кожу шеи щекочет дыхание, заставая врасплох и посылая стаю приятных мурашек по спине. Тёплые пальцы осторожно опускаются на плечи, оглаживают крылья лопаток едиными, слитными движениями, пробегаются по змейке позвонков, поднимаются на шею, мягко и нежно разминая. Мышцы расслабляются и охотно поддаются ловким сильным рукам. И Кэйа вместе с ними, закрыв глаза от наслаждения, вытеснившего все из головы, готовый сейчас же стечь по ванной вниз. Тело налилось приятным теплом и негой. Кэйа тянет руку назад, находя шею и притягивая Дилюка к себе. Тот склоняется над ним, мягко целуя. Кэйа тут же отвечает, открывая навстречу губы, и чувствует, как гуляют, пересчитывая, шероховатые пальцы по ребрам. Одной рукой все еще держась за Дилюка, второй Кэйа накрывает его ладонь на своей груди, переплетая пальцы.       — Твои руки все ещё такие холодные, — оторвавшись от него, шепчет Дилюк.       — Так согрей меня, — отвечают ему так же прямо в губы, с придыханием. — Здесь достаточно места для двоих.       И это становится последней каплей.       Кэйа двигается к центру, чтобы дать пространство Дилюку, но оступается и скользит вперед, все еще слишком разморенный. Сильные руки подхватывают под грудью, не давая упасть. Его тянут назад. И Кэйа оказывается прижат спиной к твёрдому телу. Открыт. Почти распят.       Он дрожит. Воздух резко становится гуще и жарче. А контраст плотной жесткой ткани по его неприкрытой коже только сильнее распаляет костер в низу живота. Кэйа трется о вклинившееся между ног бедро, почти оседая на него, пока большие горячие ладони шарят по его телу.       Кэйа весь в его руках. Теплый, распаренный, разомлевший, патокой льнет к нему и тает как сахар.       Вода снова раскачивается, немного выливаясь из бортиков, и Кэйа оказывается на спине, поддерживаемый осторожно ладонью под затылком. Дилюк тянется вперед, накрывая почти полностью собой. Бедра сами разводятся под его напором.       — Люк... Я так.. Я... — зажмурив глаза, судорожно шепчет Кэйа, чувствуя горячие губы и мягкий язык где-то под челюстью. Он и сам не понимает о чем именно просит. Лишь бы только сделал что-то.       И Дилюк делает. Поддерживая под коленом закинутую на бортик ногу, а другой сжимая талию, он целует плоский живот, окрапленный каплями стекающей воды. Дилюк следует за ними вниз, оставляет мокрую дорожку, минуя плоть, и сползает еще ниже. И замирает.       — Люк? — Кэйа тихо подает голос, поднимая запрокинутую голову и приоткрывая глаза, все еще в плену неги, не понимая, почему Дилюк остановился. Затем щеки стремительно покрываются румянцем, и он отводит глаза под этим пристальным взглядом, понимая, что его разглядывают.       Такой красивый. Так прекрасен. Идеален. Роем проносятся мысли в голове.       — Ты разрешишь мне? Позволишь? — горячее дыхание обжигает чувствительную кожу в месте, которого никто до этого не касался. Живот судорожно втягивается от сладкой дрожи. По телу разливается приятное тепло, скапливаясь где-то внизу. И по внутренней стороне бедра скатывается первая густая капля. Красноречивее любого ответа.       От Кэйи пахнет стыдом, смущением и вместе с тем желанием, интересом. И это опьяняет сильнее самого лучшего вина. Дилюк не переносит алкоголь, но испил бы Кэйю до дна.       Из искусанных раскрасневшихся из-за поцелуев губ срывается протяжный высокий стон, когда упругий горячий язык касается изнывающего места, лижет по кругу короткими мазками, расслабляя, а затем самым кончиком слегка толкается, прося впустить. Сердце трепещет пойманной птицей. Губы то и дело размыкаются, чтобы вобрать воздух, которого катастрофически не хватало. Грудная клетка часто-часто вздымается, и рваное дыхание смешивается со стонами, плеск воды – с мокрыми звуками, эхом отражаясь от стен, усиливаясь в три крат.       Кэйа зарывается ладонью во влажные пряди, зачесывая их назад и открывая лоб. Дилюк, не отрываясь, поднимает взгляд, и Кэйю уносит окончательно. Он притягивает его ближе за голову, сам поддаваясь и подстраиваясь под его движения, звуками из груди показывая как ему хорошо.       Выступившая на коже испарина и остывающие капли воды на контрасте охлаждают. И ему кажется, что он уже на пике. Кэйа распускается как настоящий цветок, сочится сладостью на языке. И Дилюк купается в его соке, пачкая щеки и подбородок, когда Кэйа липкими нитями тянется вслед за его пальцами. Вкушает нектар и амброзию. Самое лучшее, что он только пробовал в своей жизни. И даже если бы захотел, он бы не смог воссоздать такой же вкус и запах.       Дилюк долго медленно обстоятельно с чувством упивается им, доводя до грани удовольствия так, что закатываются глаза, когда стройное тело натягивается как струна, а затем обмякает в его руках.       — Тшш, все хорошо, я здесь, — Дилюк тут же подхватывает его, меняя их местами, когда Кэйа неосознанно начинает шарить руками, будто ища опору. Теперь Кэйа сидел на его бедрах, обвив руками и ногами, пытаясь прижаться ближе, переживая свое первое наслаждение. Дилюк целует его в мокрый висок, успокаивающе поглаживая по спине и плечам, совершенно не обращая внимания на собственную мокрую одежду, стянувшую кожу.

***

      Кэйа приходит окончательно в себя уже в постели, закутанный в полотенце и одеяло, заласканный, облюбленный, разнеженный, в кольце родных рук. Он переворачивается, и лицо Дилюка, освещенное слабым бледным светом, оказывается перед его собственным. И глаза Кэйи бегают рывками, будто пытаясь запечатлеть все мелкие детали. От губ к трепещущим ресницам, от прилипшей к щеке пряди к его глазам, которые все это время смотрели только на него. Непонятное волнение предвкушения растягивается по телу. Происходит что-то важное. В темноте этой комнаты на расстоянии, когда дыхание становится одним на двоих.       — Ты прав, предаться безумству мы всегда успеем, — Кэйа оглаживает нежно щеку, заглядывая прямо в глаза. — Позволь же мне вкусить твою любовь. Покажи мне. Подари мне эту ночь.       — Я подарю тебе и эту ночь, и вчерашний день, и завтрашнее утро, всю свою жизнь. Все, что ты захочешь.       Дилюк боялся, что ему сорвёт крышу, когда он получит доступ к желанному телу. Своих демонов нужно держать в узде. Но его затапливает волной нежности, как только он видит раскинувшегося под ним Кэйю с разметавшимися влажными волосами. Такой открытый, уязвимый. И все чего ему хочется, это обнять его, сжать в кольце собственных рук и так и лежать, не отпуская.       Кэйа столько храбрился, провоцировал, а на деле сердце заходится бешеным ритмом. Честно, завалить митачурла было легче, чем Дилюка. Когда сознание не затуманено феромонами, Кэйа теряет всю свою уверенность и боевое оперение; для Дилюка все равно нет никого краше.       Но что-то в этом есть. Определенно.       Особенно когда Дилюк касается его так. Шепчет успокаивающе, направляет, вновь распаляет раз за разом огонь в его теле, не спеша. Нависает над ним, тяжело дышащий, раскрасневшийся, с шальным янтарным блеском в гранатовых глазах, уже не такой собранный как обычно, и выглядит, как его самый большой грех и самая желанная добродетель. Иногда Кэйе даже казалось, что он и не осознавал, насколько он красив.       Дилюк целует прямо под сердцем, которое пропускает удар. И Кэйа не знает, от того ли, что это наконец-то происходит или от того, что это Дилюк. Что Дилюк тот, кто доставляет ему эти ощущения. Что он тот, чьи руки разливают лаву по его телу и чьи губы заставляют его грудь вздыматься и опускаться, выбивая стоны удовольствия.       — Останови меня в любой момент, — звучит хриплый севший голос.       Кэйа уверен, что не захочет. Не будет и необходимости. Не с Дилюком, который полчаса до этого нежил его в воде, раскрывая миллиметр за миллиметром, и в чьих руках он чувствует себя хрупкой реликвией, тонким, изысканным клинком, попавшим к умелому мастеру.       Дилюк думает, что его сердце сейчас остановится, разорвется. От Кэйи пахнет желанием, трепетом, принятием, а главное счастьем и любовью, такой сильной и необузданной, абсолютной бесконечной, что Дилюка чуть не сносит этой волной. Он впервые чует Кэйю. Настолько сильно, полностью и точно. Все его эмоции, чувства, мысли, желания.       — Позволишь ли ты мне?       Да. Да. Да! Рождается первый стон. Можно. Теперь можно. Потому что Кэйа этого хочет. Они оба. Так, как всегда хотелось одинокими днями и ночами, сгорая в собственном огне. Дилюк, увы, не святой, и ему не чужды человеческие потребности, которые он столько сдерживал. Стоны перемежаются с поцелуями. Имена друг друга сорванным шепотом на выдохе только для них двоих.       Уже не отчаяние или боль. А любовь, переполненная, льется через края, наконец-то находя выход. Чувства, которые уже невозможно сдержать.       Рука в руке, сердце к сердцу, душа к душе.       Дилюк думал, что знал, что значит гореть. Но с жаром тела Кэйи, поглотившего его, это не шло ни в какое сравнение.

***

      Совершеннейшее чистейшее создание смотрело на него из под вороха одеял. Такой, каким его задумала природа. В серебряном ореоле луны, с тонкой талией, плавно перетекающей в мягкую округлость обнаженного бедра, он кажется нереальным. Наваждением, прекрасным сном, от которого не хочется просыпаться. Сошедший с небес небожитель, чтобы благословить его своим вниманием и позволивший к себе прикоснуться. И божественное провидение открывает уста:       — Я омега из приличной семьи. Теперь ты, как порядочный Альфа, должен сделать мне предложение.       И смотрит так.. так, что дыхание спирает. Дилюк прикасается к его щеке. И Кэйа внезапно такой земной, настоящий, близкий, родной. Перед глазами проносятся моменты этой ночи.       Сердце пропускает удар. И по загоревшимся, заблестевшим звёздам в глазах напротив он понимает, они чувствуют это оба.       Рваный шепот, тесная, почти горячая, теплота, руки и губы одновременно везде и всюду. Он чувствует вновь дрожь тела, мягкую, шелковистую как лепестки поверхность кожи, разделенное дыхание. Поцелуи, которые расцветают нежными бутонами. И их общий запах. Счастье, удовлетворённость, нега и их близость. Так вот оно как. От него внутри все бурлит, кипит и вместе с тем разливается спокойствие. Так пахнет его любовь, семья, дом, его омега. Его Кэйа. Ему страшно представить, что может быть еще что-то сильнее.       Дилюк физически чувствует эту связь между ними. Как их запахи сплетаются. И его снова затапливает такой волной нежности, что он понимает. Он его не отпустит. Кэйа не просто расцвел в его груди, а уже пророс там с корнями, сплетясь с его сердцем.       Дилюк ложится за его спиной, обнимает поперёк живота и прижимается тесно-тесно, уткнувшись в шею и втягивая носом запах с нежной кожи. Сон никак не шел к нему. А первые лучи утреннего солнца уже пробивались через занавески и играли на плечах Кэйи, будто разделяя вместе с ним его счастье. И все становится до безумия просто.       Когда внизу хлопает дверь и раздаются звуки шагов, Дилюк больше не сомневается ни на секунду.