Золотая пора

      Он на поляне, усеянной цветами, в окружении солнечных лучей, пробивающихся сквозь кроны деревьев, где все кажется волшебным и нереальным. Кэйа зачарованно озирается вокруг, пока не замечает Дилюка с тонким стеблем изящного цветка, бережно покоящимся между пальцев. И он смутно, будто сквозь воду, чувствует прикосновение к щеке и как его окутывает тепло. Затем все резко исчезает, и в груди растет какой-то ком, давя все больше и больше. Что-то начинает капать на макушку, и Кэйа поднимает голову, чтобы увидеть, как небо затянули серые тучи, а опустив, обнаруживает себя посреди пустынной дороги, ливень обрушивается со всей силой бушующей стихии. Совсем одного.       Кэйа распахивает глаза с судорожным вдохом, будто вынырнув из толщи воды.       Он тут же начинает смотреть по сторонам, сам еще не понимая свое состояние. Вторая половина кровати была пустой, но еще хранила тепло и запах, дезориентируя и давая ложное чувство, что Дилюк рядом. Но все внутри мечется беспокойно и не находит себе места. Что-то скребет, скулит и просится обратно в родные руки, прямо под сердце. И тут он за грохотом своего сердца слышит повышающийся гул за дверью, в котором он быстро распознает знакомые голоса. Сердце усерднее пускается вскачь.       Он чувствует, что что-то внутри говорит ему не вмешиваться, остаться здесь, закутаться сильнее в одеяло, пропахшее им, и дождаться своего Альфу. Но как Кэйа мог сидеть здесь, пока Дилюк, его Дилюк, стоял там и боролся за них, за их отношения, их будущее. В том, что ему приходится именно бороться, Кэйа, к сожалению, не сомневался. У всего есть свои последствия. Они оба это прекрасно знали и примут все тоже вместе.       Кэйа сжимает ручку двери, как будто в замедленной съемке дергая ее вниз и внимая разговору.       — ...ты только усугубляешь ситуацию.       — Нет.       Кэйа слышит, как лязгает сталь в голосах, и через открывшуюся щель видит их напряженные фигуры, застывшие друг против друга. Прежде чем еще о чем-то успеть подумать или передумать, Кэйа вылетает из-за двери и лезет грудью вперед, вскидывая руки, оттесняя Дилюка собой назад.       Они резко оба замолкают. Глаза отца округляются, когда Кэйа встречается с ним взглядом, и выражение его лица будто смягчается на мгновение. Но вместе с тем, как Крепус пробегается по Кэйе взглядом, тень все больше сгущается на его лице, пока он в конце концов не в смотрит в сторону, зажмурив веки, как будто сдерживая себя. На Кэйе была едва застегнутая свободная рубашка, которая больше показывала, чем скрывала. Весь его растрепанный и откровенно помятый вид не давал простора для фантазии. Грудь и хрупкие ключицы в красных мазках. Такие же алые, как и волосы того, кто оставил эти признания любви. И сейчас его дыхание щекочет затылок, и Кэйа чувствует, как гулко бьётся его сердце о грудную клетку, и его собственное сердце будто подстраивается под этот ритм. Кэйа стойко выдерживает это испытание, оказавшись меж двух огней.       — Сколько еще ты собираешься бегать?       Кэйа вздрагивает от такого непривычно резкого холодного тона, но Крепус смотрел мимо него. Он чувствует, как напрягается Дилюк за спиной. Но к чему Кэйа не был готов, так это к давящей ауре недовольных сильных альф, которые еле сдерживали свои феромоны. Кэйю накрывает холодный пот и мутит. Он хватается за рот, сдерживая позыв, а другой цепляется за стену.       — Кэйа! — одновременно воскликнули альфы. Дилюк, забыв обо всем, придерживает его, чуть присев, и Кэйа почти полностью наваливается на него.       — Слушай мой голос. Вдох. Выдох. Вот так, — шепчет Дилюк нежно, смотря обеспокоенно. — Лучше? Можешь встать? Отнести в комнату? Не нужно было тебе выходить, —  Кэйа мотает головой и поднимается не без помощи Дилюка, все еще не отпуская его ладонь, и вскидывает голову к нахмурившемуся Крепусу, который распорядился позаботиться о нем, и только потом замечает Аделинду, стоящую чуть в отдалении.       — Отец...       — Помолчи, сынок. С тобой я позже поговорю, и... оденься, — на контрасте голос его звучит на удивление спокойно и в какой-то мере даже мягко, ласково. И Кэйе до слез обидно от такой несправедливости. Дилюк не заслужил этого. — А ты, Дилюк, за мной.       Лицо его непроницаемо, но Кэйа чувствует, как у него все сжалось внутри от того, что он так пытается скрыть. Укол в груди уже ощущается как пики. И Кэйа никуда не может деться от этого чувства и только смотрит на Дилюка.       — Иди, Кэйа, — говорит он, глубоко дыша. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Я вернусь так быстро, как смогу.       Естество противится, что его отрывают от его омеги. Так скоро после первой долгожданной близости. Все внутри взвывает от того, что он должен быть рядом. Но так надо. И Кэйе ничего не остаётся кроме как отпустить его с тяжелым сердцем.

***

      Дилюк заходит в комнату, прикрывая за собой дверь, и останавливается напротив стола, за которым устроился Крепус, сложив руки в замок у лица, и изподлобья смотрел на Дилюка. Тяжелая безмолвная атмосфера нависла над ними. Оба не решались начать разговор или не знали с чего начать. Дилюк редко когда видел отца не в духе. Нет, он не кричал, не ругался, не бросался с кулаками, но легче от этого не становилось, а скорее наоборот. Было бы проще совладать с его злостью, чем с тем разочарованием, которое плескалось в дне глаз родителя. Дилюк сжимает кулаки и наконец-то разрывает тишину:       — Такое случается.       — Что случается?       — Любовь, отец.       Крепус, резко вставший с места в сопровождении скрипа отъехавшего кресла, тут же оседает обратно, как будто у него разом забрали все силы. Он прикрывает ладонью глаза и тихим, уставшим голосом говорит:       — Это ты мне хотел сказать? Перед отъездом.       — Да. И ты сказал, что примешь мой выбор.       — Я и подумать не мог что.. ты... Кэйю.. О, Архонты.       В выражении лица Дилюка появляется жёсткость.       — Я сам поговорю с господином Мином, если ты об этом беспокоишься. И со всеми, с кем будет надо.       — Дилюк, это то, что должно волновать нас в последнюю очередь в данной ситуации.       Что ж, он не отрекается и не отказывается от них, не угрожает и не выгоняет. Дилюк думает, что это уже хорошо, поскольку готов он был к самым худшим исходам.       — Я настаиваю на осмотре лекаря, — отрезает Крепус с нетерпящим возражения тоном. Две пламени схлещиваются во взгляде-противостоянии. Такие похожие, практически одинаковые.       — Если Кэйа сам не будет против, — отвечает Дилюк с нажимом. Еще не вызов, но уже близко. — Я могу уверить, что его здоровью ничего не угрожает.       И увидев, каким заметно облегчённым отец выглядит, он внутренне отшатывается, снаружи же оставаясь невозмутим. Только губы сжимаются в тонкую полоску. Было чувство, будто его ударили под дых.       — Ты же знаешь, я бы никогда не навредил или сделал больно Кэйе, — он старается говорить без укора, но не выходит. И не заметить это Крепус не может, как и найтись с ответом.       Что в конце концов он должен был подумать? Первой мыслью было сейчас же увидеть Кэйю и удостовериться в его безопасности. А Дилюк только укреплял его беспокойство, перегораживая путь и упорно отказываясь пускать в комнату. Конечно же он в первую очередь боялся за Кэйю. Да, Кэйа мог защитить себя, дать отпор любому обидчику. Но когда опасность приходит оттуда, откуда не ждали, от самого близкого и родного человека, который должен был защищать и оберегать его.. А потом Кэйа сам выпрыгнул перед ним, румяный, живой, здоровый, что он и не сразу обратил внимание на все остальное. Ведь главным было то, что с ним все в порядке.       Но было еще кое-что, что не давало ему покоя... Кэйа не цвел. И Крепус не знает радоваться или ужасаться этому факту. Дилюк всегда показывал высокий уровень владения и контроля над собой и альфа-сущностью, а Кэйа был не настолько сильной омегой. Значит, такого просто не могло произойти. Крепуса как будто наконец-то отпускает, и он вдыхает полной грудью. Его худшие опасения не подтвердились.       Но с тем, какая свобода им была предоставлена, Крепус с горечью понимает, что непоправимое могло произойти раньше. Если уже не произошло. Он должен был предвидеть это. Груз вины и совести тяжестью ложится на сердце. И Дилюк видит тень этого на его лице, которое будто прибавило еще пару лет. Сколько это продолжалось за его спиной?       — Мы были достаточно взрослыми, чтобы вступить в Орден, где каждый день рискуем своими жизнями и сражаемся с монстрами. Почему тогда мы не можем быть с теми, кого любим? Сами решать с кем соединить наши жизни?       Действительно. Дилюк заметно подрос за последнее время, стал шире в плечах и статнее. Но он вырос не только внешне, но и внутренне. В нем теперь чувствовался этот стержень и воля. Наличие пары обычно только стимулировало быстрое развитие. Пройдет еще совсем немного времени, прежде чем он окончательно предстанет полностью сформировавшимся половозрелым альфой.       — Раз уж ты уже взрослый, то должен и осозновать последствия своих поступков.       — Я сделаю предложение Кэйе. Следующей весной, как наступит совершеннолетие, — Крепус смотрит на него испытующе, со смесью удивления и еще чего-то, что Дилюк не может разобрать, и он стойко выдерживает этот взгляд.       Кэйа заслуживает большего, чем быть спрятанным, как какой-то постыдный грязный секрет. Кэйа достоин самого лучшего. Оттого Дилюк и не спешил. Не хотел оплошать. Хотя казалось, что он совершает ошибки за ошибками, причиняя этим  Кэйе только боль. И Дилюк постоянно корил себя за это. Но с сегодняшнего дня он больше не будет сомневаться.       — Жизнь может поменяться в любой момент. И ты не можешь знать что случится завтра.       — Возможно, ты и прав. Если... — Крепус видит, как тяжело даются ему эти слова, и родительское сердце тает от такого уязвимого вида своего дитя, которое, видимо, не впервые мучается от подобных тягостных дум. — Если я не тот, с кем он хочет провести свою жизнь, если он найдет кого-то лучше, кого-то, кто подходит ему больше, я не буду ему мешать. Ведь для меня главное, чтобы он был счастлив, даже если причиной этому буду не я, — Дилюк поднимает голову, смотря отцу проникновенно прямо в глаза. — Но сегодня я выбираю быть с Кэйей. Любить его. Как любил до и буду после.       Крепус был в меру строгим, но справедливым родителем. Отцовской лаской и заботой не обделял. У них были замечательные, доверительные отношения. И он любил их. Их обоих. Своих сыновей. Но сейчас он говорил с Дилюком в первую очередь как с Альфой. Альфой... Кэйи, как бы ему ни было сложно это произносить. Конечно, такой разговор должен был когда-то произойти, но он думал, что он состоится при совершенно других обстоятельствах. Но сейчас этого было просто не избежать. Он был отцом Кэйи. Но он был и отцом Дилюка.       — Мне жаль, если я разочаровал тебя, не оправдал ожиданий, не стал сыном, которым ты мог бы гордиться, — слова слетают с уст уже спокойно и медленно, будто Дилюк уже все принял и решил для себя. — Но я поступил так, как считаю правильным. Сердце подскажет путь. Не этому ли ты меня учил? Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь нас понять.       Дилюк даже в такой ситуации держал лицо, хоть от Крепуса и не скрылось то, как тяжело дались ему эти слова. Он слишком хорошо знал своего сына. И поэтому больше не видел смысла задерживать его здесь. Дилюк был сам себе самым строгим судьей.       Когда он остается один, Крепус чувствует себя еще больше изнуренным. Когда они успели так вырасти? Дети. Где он оступился? Проморгал все.       — Мастер Крепус, — постучавшись в дверь, заходит Аделинда. Крепус все так же сидит в кресле и крутит стакан с жидкостью на дне. Было непривычно видеть вечно легкого на подъем и добродушного хозяина винокурни в таком состоянии. Казалось, будто он постарел еще на несколько лет.       — Дети так быстро взрослеют... только птенцы, а стоит моргнуть, и вот они уже выпорхнули из гнезда.       Где он ошибся? Почему они ему не доверились?       Разговор с Дилюком не дался просто никому. Но он был необходим. Серьезный разговор, который бы расставил все по местам. Конечно, нельзя было всю ответственность перекладывать на Дилюка, но в присутствии Кэйи это вряд ли бы вышло. Кэйа делал его слишком мягким и сентиментальным, а Дилюк время от времени все равно отвлекался бы на него.       Крепус прививал им всегда быть друг за друга. Защищать и заботиться. Ведь они семья. Но сегодня он видел все своими глазами. Как они тянулись друг к другу и как им тяжело было вдали. Их тела, реакции, движения говорят за них лучше всего. И то, с каким отчаянием и рвением Кэйа кинулся закрыть собой Дилюка.. Альфа и Омега. Наверное, этого и стоило ожидать.       Было сложно, нет спору, но он делал все, что в его силах и души не чаял в своих мальчиках. Как же сложно быть родителем.       — Ты знала? Только не лги, — Крепус все еще смотрит куда-то за окно, где расцветала утренняя заря. Весь лик его был задумчив и спокоен, как будто устав, он погрузился глубоко в себя.       — Нет, господин. Но они всегда были очень близки. Вы и сами это знаете, — эти слова так и зависают в тишине, и откланявшись, Аделинда покидает комнату.       Как они могли не заметить то, что происходило у них перед носом?       — Моя дорогая Аврора, как бы я хотел, чтобы ты сейчас была здесь.       Крепус испускает тяжелый вздох и опускает стакан на стол, так и не притронувшись к нему. В конце концов, у них ведь будет еще много времени впереди, чтобы поговорить и все обсудить.

***

      — Юный господин, вам уже лучше? Чем я могу вам помочь?       Кэйа тут же мотает головой.       — Пустите меня. Я не могу тут сидеть. Я должен быть с ним.       — Господин Кэйа, не волнуйтесь. Все будет хорошо.       — Дилюк.. он...       — Он же ваш отец. Что он ему может сделать? И он любит вас несмотря ни на что. Ему просто нужно время.       Кэйа наконец-то смог выдохнуть. Его мало волновало мнение других, но то, что один из самых близких людей поддерживал их, не могло не радовать. Хоть кто-то был на их стороне.       Она видела, как они росли. Детишки, сейчас уже взрослые юноши, а скоро и мужчины. Как она могла от них отвернуться? И как мог их отец?       — Может, вы хотите поесть? Набрать ванну? — Кэйа решительно отказывается, и Аделинда, удостоверившись, что с ним все в порядке, оставляет его. И наконец-то Кэйю накрывает осознанием. Он пропах с головы до ног. Аделинда была достаточно тактичной, чтобы не говорить об этом, но все знали чьих губ и рук это дело. Кэйа чувствовал себя абсолютно нагим и вместе с тем как никогда защищенным. Он кутался в его запах, и только это незримое присутствие Дилюка придавало ему сил. И смущение, и радость, и волнение, и дрожь, все смешалось в одно. Это было не неприятно, а скорее просто непривычно.       Как только дверь приоткрывается, Кэйа тут же подрывается с места и кидается в объятия Дилюка, прижимаясь так сильно, будто желая слиться воедино.       — Ну что ты. Я уже тут, — Кэйа утыкается носом прямо ему в шею, открыто и без стеснения вдыхая родной запах. Тёплые ладони ложатся на затылок, легко поглаживая, и сердце, до этого бешено колотящееся, наконец-то успокаивается. Неужели это теперь всегда так будет? Но от такой власти над собой совершенно не страшно. Потому что Дилюк никогда не использует это против него.       — Что он сказал?       — Это не важно.       — Дилюк!       Кэйа сильнее сжимает пальцы на его спине, зажмурив глаза, и вжимается ещё в теплое крепкое надёжное тело.       — Как ты? Переволновался, наверное? Тшш, все в порядке, — ткань рубашки намокает в месте, куда уткнулся Кэйа. Дилюк спокойный, невозмутимый. Но Кэйа же чувствует, как ему тяжко. Кэйе кажется, что это у него сердце разрывается, а не у Дилюка. Даже в этой ситуации тот в первую очередь думал о нем. Кэйа стискивает зубы. У них с отцом всегда были хорошие отношения. И Кэйа был счастлив это наблюдать. Дилюк никогда не перечил ему. Уважал, чтил и бесконечно любил своего отца. Замечательные отношения, которым мог позавидовать любой. А сейчас... Все происходило в точности так, как того боялся Кэйя. Семья ссорится. Из-за тебя. Ты во всем виноват. Ты приносишь только несчастье. И Дилюк, будто чувствуя это, принимается усерднее его успокаивать.       — Я здесь, с тобой. Это самое главное. Мы справимся, слышишь?       У них есть работа, какие-то сбережения с зарплат, у Дилюка собственная квартира. Кэйа сейчас понимает, что, может, он изначально готовился к такому исходу. Ох, милый Дилюк.       Но с другой стороны, как будто тяжкий груз падает с плеч, давая свободу грудной клетке и спине. Они оба знали, что так не может вечно продолжаться – постоянно скрываться. Кэйа пытается убедить себя в этом. Дилюк прав (прав же?), все не так плохо. Дилюк берет его лицо в ладони, большими пальцами стирает ручейки с мягких щек и сцеловывает соль с ресниц. Кэйа делает два рваных, неровных вздоха и затихает, решаясь наконец-то взглянуть ему в глаза. И то, что он видит в них, он не сможет забыть никогда.       — Ты всегда был честен и открыт со мной. И на твою искренность я отвечаю своей..       —Дилюк, я... — Кэйа подаётся вперёд, но он только ловит его ладони своими, начиная размеренно поглаживать. Кэйа чувствует, как слегка подрагивают его пальцы, выдавая волнение своего обладателя.       — Позволь мне договорить. Прости, что был не до конца справедлив с тобой. Прости, если причинил боль своей нерешительностью. Но я готов исправить свои ошибки. И начну это прямо сейчас.       Дилюк плавно опускается перед ним на колени, не разрывая взгляда, а затем, одной рукой все еще сжимая его ладонь, другой тянется в карман.       — Что ты делаешь? — шепчет Кэйа почти пропавшим голосом. Кажется, в сердце поселились бабочки, теперь руки дрожали и у него.       — То, что должен был сделать давно.       Дилюк наконец-то чувствует, что поступает правильно. В руках Кэйи оказывается коробочка. Бабочки стаей взмывают вверх, рассыпавшись в стороны. Конечно, Дилюк хотел бы это сделать в других обстоятельствах. Но не все случается так, как мы этого хотели. И иногда это только к лучшему. Кэйа блестящими глазами неверяще смотрит в свои руки, прекрасно зная, что находится внутри. Отец им показывал Это пару раз, прежде чем Оно полностью перешло к Дилюку, но Кэйа помнил все прекрасно. Кэйа не знает как еще можно обратиться к фамильной драгоценности, передающейся из поколения в поколение, перед которой он всегда испытывал трепет и благоговение.       Дилюк внимательно и нетерпеливо впитывает эмоции с его лица. Любимые губы, сейчас слегка приоткрытые в удивлении. Распахнутые ресницы под трогательно взлетевшими бровями. Нежные глаза с мерцающими звездочками в бездонной синеве. Его путеводная Звезда.       — Я твой и только твой, в этой и следующей жизни, мое естество всегда будет стремиться к тебе.       Дилюк нараспашку душой и сердцем нагой. Рядом с Кэйей весь мир меркнет и одновременно обретает краски. Как, как он это делает? Дилюк хочет быть для него таким же человеком. Пока Кэйа есть у него, ему ничто не страшно. Он чувствует, что может преодолеть все. Лишь бы Кэйа был рядом.       Ближе.       К нему. В мыслях. Нутром и телом.       Дилюк любит. Всем сердцем. Всей той любовь, на которую только способно это юное сердце. Это чувство слишком большое для него одного, и просто нет ни сил, ни желания держать это в себе.       Дилюк всегда делает его счастливым. Рядом с ним Кэйа расцветает. Душой, сердцем, всем своим существом. И чувствует себя в том самом месте, с тем самым человеком. Пламень в его глазах не обжигает, а согревает, растекается по телу. Чуть-чуть и до сердца. Врывается в распахнутые двери. Вытягивает изнутри то, о чем он и не подозревал, и затягивает все раны. Вряд ли Дилюк подозревал, что светился Кэйа от того, что напротив было его личное солнце.       Кэйю затапливает чувствами так, что он не может вымолвить и слова. Настолько он ошарашен. Сколько раз он это представлял вскользь в своих робких мечтаниях, будто боясь спугнуть или сглазить. Это очень серьёзный шаг. Залог, обещание, гарантия. Дилюк предлагает ему все, что у него есть. Свое звание и титул, имя и фамилию своей семьи, свое сердце, свою любовь и поддержку. Кэйа Рагнвиндр. Впервые его имя заиграло по-другому.       — Я хочу в этой жизни все разделить с тобой. Это ты, всегда был и будешь ты, Кэйа. И если ты чувствуешь ко мне то же, что и я к тебе..       Кэйа думает, что готов кинуть весь мир к ногам этого человека, и сам опускается на колени прямо напротив. Кэйа обвивает его руками и подается вперед, в почти целомудренном жесте касаясь уголка его губ. Чистом, невинном, как роса лилии каллы по утру и светляшки после дождя. Дилюк чувствует, как вырастают крылья за спиной, и думает, что не хватит слов и языков в мире, чтобы описать то, что он чувствует по отношению к Кэйе. Это и не важно. Лишь капля в океане. К чему слова, если есть чувства и эмоции, которые они разделяют друг с другом. Вот что важно. Вот что не соврет.       Из приоткрытого окна заходит свежий утренний воздух, и слышится чириканье птиц. Казалось, во всем мире остались только они вдвоём. Им больше ничего и не было нужно. Золотой лучик солнца пробегается по их переплетающимся пальцам, протягивая между ними невидимые, неосязаемые нити, соединяющие их судьбы вечной любовью.