Букетик

      — Георг, смотри, смотри! Он снова выкапывает свою попку!       Восторженный шёпот Мора не предвещал ничего хорошего. Георг отвлёкся от кадок с рассадой и с опасением покосился на рыхлую землю оранжереи. Началось.       Георг увлечение супруга этими тварюшками, размером с мелких кошек, не разделял — существа были зубастыми, даром, что наполовину растения. Каждый год они неизменно кусали Георга, совершали набеги на соседние сады и грядки. Прогрызали дыры в вещах Георга. А ещё ужасно любили Мора и цвели, показывая эту любовь. Дарили ему выращенные из себя цветочки.       Георг эти цветочки потом тщательно сушил, перетирал и впаривал травникам втридорога. Ну а что? Такие ценились высоко. Мору не жалко, а пакостники таскали ему подарки. И редкости всякие приносили из запретного леса, где периодически устраивали гуляния, плодились и… всё равно в конце осени возвращались в оранжерею к Мору, спать до весны.       Мор их обожал. Георг терпеть не мог, но терпел ради денег.       Мор их поливал, удобрял, мурлыкал колыбельные, вытаскивал на солнышко и играл.       Георг договаривался с соседями, чтобы те не палили тварюшек в огне, терпеливо оплачивал нанесённый ими ущерб и следил, чтобы пакостники не выходили за пределы разумного. Иногда он сам готов был собрать их за длинные хвостики-корешки, торчащие из попок, и спалить. Или хотя бы увезти далеко-далеко и больше никогда не видеть, но…       Мор их любил. Каждую весну торчал вприсядку у земли в специально отстроенной оранжерее и с трепетом дожидался, когда пакостники начнут вытаскивать из земли когтистые лапки и попки, временно отбросив корешок-хвост. И Мор ужасно огорчался и оплакивал каждого, кто не мог пережить зиму и не просыпался, несмотря на всю его заботу. Если кто-то не возвращался из запретного леса, он так сильно не горевал — рассказывал себе и Георгу сказки о том, что малыши завели там семью и потому не остались у него дома. А здесь винил себя.       — Просыпайтесь, мои любимые, просыпайтесь, я вас заждался!       Мор переползал от одного рядка к другому, подсаживая в землю подкормку и поглаживая пожухлые спинки тварюшек. Да, после сна те выглядели невзрачно: свалявшиеся острые листочки торчали вдоль спинок и из головы. Но вот первый вытащил из земли попку, и Мор чуть ли не танцевал. Пока что тварюшки были сонные и вялые, но пройдёт пара недель, и все проснутся и начнут обрастать новыми листочками. Пара недель спокойствия.

***

      — Георг, ты ведь присмотришь за ними? Подкормка стоит вон там, она для тех, кто ещё спит. Свежую клубнику нужно покупать каждое утро и кормить проснувшихся малышей. Время полива я расписал на листочке. Георг? Я верю, что ты справишься, это только на два дня, — Мор летал по их домику, судорожно складывая вещи, препараты и бумаги. Его вызвали в соседний город для оказания помощи с голодными лианами.       Георг молча со всем соглашался, хотя раньше срочные вызовы не выпадали на весеннее пробуждение. Как он справится? Он сможет пробудить всех, не перепутать подкормки и не забыть про полив? Если что-то пойдёт не так, как он будет утешать супруга? Что если Мор решит, что он специально погубил малявок?       Свою растерянность Георг не показывал, не имел права.       — Мы будем ждать, — он поймал мельтешащего Мора, сжал крепко и отпустил, ожидая, что тот продолжит сборы. Но вместо этого Мор развернулся и обхватил его за шею.       — А прощальный поцелуй? — глаза любимого мужа искрились весельем, из них ушла озабоченность предстоящей поездкой, и Георг расслабился, поддаваясь его настроению.       Короткий поцелуй в щёку вызвал у Мора стон разочарования, и Георг с усмешкой попросил:       — Возвращайся скорее, встречный поцелуй будет гораздо лучше.       Машина просигналила за воротами, и Мор дёрнулся, подхватывая сумку, Георг поспешил взять ещё две. Всё будет хорошо — так он думал, провожая набитый кузов глазами.       Но хорошего ничего не было.       Когда он кормил клубникой — ему до крови прокусывали пальцы. Когда по инструкции зачитывал сказки— ему в ответ громко пищали, разбрасывали вещи по оранжерее и мешали. Когда он внимательно подсовывал спящим тварюшкам подкормку — остальные норовили прогрызть мешок. Когда аккуратно поливал спящие попки — его обливали с ног до головы. Только в доме Георг чувствовал себя в безопасности, но оттуда его гнало беспокойство, и он снова и снова возвращался в оранжерею.       Первый день в состоянии войны вымотал Георга до тошноты. Любой шорох бил по нервам, в отдалении чудился яростный писк. Он напряжённо ворочался в их с Мором постели и уже долгий час не мог уснуть. Даже перебрался на половину Мора, но и там не нашёл покоя.       Чертыхаясь, Георг накинул халат и спустился вниз проведать тварюшек, стараясь не шуметь. А вот со стороны оранжереи слышался приглушённый грохот.       Георг скрипнул зубами, ускорил шаг и подхватил у двери мотыгу — его терпение лопнуло, и он собирался припугнуть зубастых малявок. Хватит, надоело! Он хлопнул по выключателю, ввалился внутрь и застыл на мгновение — впервые кто-то так тонко и пронзительно верещал.       Георг ринулся по звуку между ящиками и горшками, когда увидел незнакомую тварь: какую-то помесь тёмной собаки и неказистого влажного куста бонсая. Она впивалась лапой в двух малявок и явно собиралась пооткусывать головы. Думать оказалось некогда — Георг шарахнул монстра мотыгой, целясь в затылок.       Брызнуло буро-зелёными ошмётками. Тварь покачнулась, мотнула башкой и развернулась к нему, медленно оседая. Георг сглотнул, не сразу решаясь её обойти.       — Вы как? — он склонился над двумя малявками: те хныкали и трясли длинными ушками, держась за животы — их бока заляпаны зелёным. Георг сглотнул тошнотворный комок. Что делать? Что, чёрт побери, делать?       А что сделал бы Мор?       Тварюшки не были безобидными. Иногда они дрались друг с другом, драли когтями и кусались, а Мор их всегда беззлобно журил и подлечивал. Чем? Что он на них наливал? Какой-то гель? Георг спешно вспоминал детали. Он же находился рядом в такие моменты и не один раз. Ну же!       Он шагнул к полкам в поисках мутноватой банки с чем-то похожим на желе. Голубоватый отсвет. Вот оно.       Георг прихватил лейку с водой и развернулся к раненым малышам. Сначала полить водой, потом взять небольшой комок желе, нанести на рану, если глубокая — вдавить немного внутрь. Мор что-то рассказывал про механизм воздействия, но Георг не запоминал. Считал не особо важным, раз ему не надо было возиться с мелкими. Его забота — дом, соседи, заготовки цветов.       — Потерпите ещё чуть-чуть, — он аккуратно наносил лекарство жалобно пищащей мелкоте. Постепенно из-за ящиков высовывались остальные, и оглядевшись, Георг наконец-то заметил царящий вокруг погром. Мор его точно убьёт. — Не подходите.       Георг бережно подложил под двух раненых малышей огромный лист и отнёс к грядкам, подальше от трупа. К ним тут же сонно прибились другие, что-то тихо стрекоча. Потом Георг подхватил мотыгу и вернулся к твари, потыкав в бок. Вроде бы та не дышала. Он шагнул ближе, и тут ногу кольнуло иглами — выстрелило из пучков зелени на спине твари. Георг ругнулся и набросил на неё пустой ящик, сверху перетащив тяжёлые кадки.       Иголки неприятно саднили, пробив ткань, Георг вытаскивал их и швырял в банку, пристроившись на ящик. Завтрашний день предстояло провести в суете и беспокойстве, возвращая оранжерее прежний вид. Хоть бы Мор ничего не заметил, когда вернётся! Обо всём этом он подумает завтра, нужно хорошенько отоспаться. Перед глазами поползли зелёные пятна, и Георг хмуро тряхнул головой, но стало только хуже. Он наклонился вперёд, собираясь подняться, но вместо этого завалился на бок, не чувствуя правую сторону.       Кажется, приветственного поцелуя Мор так и не дождётся.       Георг состоял целиком из звона и гула. Тело расплывалось в вибрации, дрожало и корёжилось, пока он боролся с тяжестью век. Открыв глаза, он встретился с отрешённым взглядом Мора.       — О чём ты думал? Она ядовита. Почему не вызвал помощь?       — Не знал. А как ты?.. — скрипуче выдал Георг и удивился своему голосу. Мор встрепенулся и подал воду через трубочку.       — На оранжерее стоит охранный контур, мне сразу пришёл сигнал.       Георг натужно выдохнул — об этом он тоже не знал. Мор рассеянно перевёл взгляд за окно больничной палаты, а Георг всё смотрел и смотрел на него. В последние мгновения он думал, что они никогда не увидятся.       Постепенно Мор хмурился сильнее, губы сложились в линию, а взгляд стал жёстче — таким Георг никогда его не видел.       — Кто-то специально впустил её, зная, что я уеду. Зная, что малыши вялые и спят. Кто-то хотел, чтобы их сожрали. И я его найду, — Мор решительно поднялся. — Отдыхай, здесь безопасно.       Когда Мор отвернулся, Георг очнулся от любования им. Такой собранный и опасный, немного жёсткий, Мор ему нравился.       — А прощальный поцелуй?       Мор замер, вся решительность с него слетела. Он покачал головой.       — Нет, больше никаких прощаний.

***

      Пора цветения настала быстро. Может, время так летело, потому что никто больше не пакостил Георгу и не мешал ему просто жить? Мелкие толпой носили Мору букетики, всё было как всегда.       Когда между ними на столик спрыгнул один из малышей, Георг лишь скосил взгляд. Вот только пакостник поскакал не к Мору, а к нему самому. Георг растерянно застыл, Мор пихнул его локтём и громко шепнул:       — Подставь руки.       До конца не веря, Георг послушался, и малыш плюхнулся спинкой в чашу из ладоней. Нежные лепестки щекотали пальцы, пахло сочной зеленью и цветочками. Малыш не кусался, а урчал, тёрся спинкой, оставляя пыльцу и тычась отросшим корешком-хвостиком. Георг не мог сказать, был ли это кто-то из тех, кого он спас — не различал их мордочки. Он щекотно почесал лапку большим пальцем, малыш тут же пискнул, лягнулся и воткнул между рук букетик.       — Поздравляю, это твой первый, — Мор светился улыбкой, глядя на них с такой любовью, что Георг решил: да, не так уж плохо иметь свою оранжерею и каждый год ждать, когда снова вылезут бесхвостые попки. И расцветут.