Оковы

Недели летели за неделями, и Макс, приходя домой под утро, падал на кровать, забываясь глубоким сном. Долги по учёбе продолжали расти, но ему было весело, и он не собирался останавливаться. Учёба может и подождать, а вот жизнь ждать не станет. Поэтому он брал от каждого дня по максимуму, а от каждого возможного мероприятия и не думал отказываться. Такой мысли даже не было в его голове. Ни разу. Макс продолжал проводить время с теми странными парнями. И не сказать, что они ему понравились, но с ними однозначно было нескучно. Более того, Марк звал его — а кто такой Макс, чтобы не пойти? И вот сегодня, например, ему так же написали адрес и время. Конечно, он планировал заниматься дома, но… Кого он обманывает? Учеба может и подождать. «Захвати с собой плавательный костюм». Такого Макс уж точно не ожидал. Насколько плавательный? Что Марк имел в виду? Плавки ведь сойдут? Он был не в состоянии найти себе место, пока стрелка часов мучительно медленно приближала событие. Он мог, конечно, заняться учебой, что лежала непокоримой горой на столе, но… Макс об этом даже как-то не подумал. * Они неслись по городу, распугивая редких прохожих своими криками. Но им было плевать, и это было круто. Подобное всегда будоражило кровь в венах, выплескивая большими порциями адреналин, так скоро распространяющийся по всему телу, дававший ощущение какого-то волшебного всевластия. Тома запрокинул голову на подголовник, подставив лицо под блестящую пыль на черном лоскуте. И на его лице была улыбка. Он вообще улыбался сегодня больше обычного. И это было… странно? Его теплая улыбка уж точно не вязалась с глазами, которые, казалось, не принадлежат этому лицу, ибо их хозяин не властен над ними. Они продолжали оставаться безжизненно холодными стенами, выстроенными из самого прочного льда. Ник и Яр всю дорогу соревновались друг с другом — кто выпустит больше витиеватых колец изо рта. Марк тянулся через всю машину, чтобы проткнуть каждое колечко, как кошка, пытающаяся схватить красную точку лазерной указки на стене. * И почему Макс не подумал о том, что плавательный костюм — это нечто иное, нежели обычные плавки? Он смотрел на тела парней, которые выглядели слишком привлекательно в этих плавательных комбинезонах, доходящих до колен, облегающих все достоинства их тел. И да, Максу определенно нравится это мероприятие. Даже более чем. Он не отказался бы ходить каждый день сюда. — Плавки? — Эд вовсю гоготал, хватаясь за живот. Вышло неловко, но Макс знал, что кто-то уж точно спросит подобное. — Не вижу смысла скрывать то, что и так прекрасно, — он широко улыбнулся, положив руки на бедра. — Ты прекрасен, — сладким голосом пропел Марк, собирая завитки в короткий хвост. — Марк, — окликнул его Макс и, дождавшись, когда тот обернется, послал ему воздушный поцелуй, который тот успешно поймал. И Макс чувствовал, как его спину прожигает заинтересованный взгляд, что наблюдал за ним. Немного повернув голову, он краем глаз заметил Тому, лицо которого было пронизано отчужденностью, а взгляд оказался несколько более темным, чем обычно, смотрящим, как всегда, сквозь происходящее, точно все вокруг было лишь жалкой и дешевой декорацией. И Макс не совсем понимал, чем заслужил такое внимание к собственной персоне с его стороны. * И, черт возьми, это были классики на огромных матах, сплошь покрытых тонким слоем мыльной воды, которая собиралась пышной воздушной и белоснежной пеной. Помещение было большим. Огромные мансардные окна, по периметру которых была протянута тонкая нить огоньков, пропускали голубой свет, что ложился успокаивающими светлыми бликами на стенах. Все катались на животах, не в силах удержаться на скользком полу, подобно тюленям на льдинах. Ник пытался найти сухое местечко, на цыпочках крадясь вдоль стены, отмахивая от лица брызги. Эд громко хохотал, вспенивая воду ногой, а затем захватив ладонями большой кусок облака, он подбежал к Нику и, скользя, сдул его прямо ему в глаза, собираясь поскорее покинуть место преступления, он поскользнулся и упал прямо перед ним, сражу же скрестив ноги в лодыжках. Он не прекращал содрогаться от смеха, пока Ник, что-то бурча себе под нос, утирал с лица остатки пены. И когда ему это удалось, он схватил Эда за ногу и поволок к скату горки. Тот быстрым движением перехватил его руку, и Ник, потеряв равновесие, рухнул прямо на Эда, и они оба, крутясь покатились вниз. Затем Ник, точно стушевавшись, отполз в сторону, стряхивая с себя и волос остатки пены, и почему-то, делая это, он выглядел каким-то немного потерянно несчастным, в то время как Эд зачерпывал воздушные облака и подбрасывал их вверх, радуясь, как ребенок. Марк истерично смеялся, ползая лягушкой по матам. Яр делал мыльного ангела где-то поблизости. И в какой-то момент эти трое столкнулись, устроив настоящие бои снежной ватой, то и дело поскальзываясь и падая с мягким грохотом, хохоча во все горло. Только Ник по какой-то причине не решался к ним присоединиться, оставшись сидеть поодаль, наблюдая за ними с натянутой улыбкой на лице, в которой был заметен оттенок грусти, пока до него не долетали брызги, от которых он отмахивался и пытался всячески увернуться. Но Макс потерял из виду Тому. Не то, чтобы ему было хоть какое-то дело до этого парня, просто нужно всегда быть начеку, чтобы не получить в лицо очередную порцию ядовитого тумана. И еще этот засранец мог выкинуть всякую другую глупость, поэтому Макс начал крутить головой по всем углам, он нашел его сидящим на самой вершине (ну конечно), смотрящим на всех свысока. Как ожидаемо. И его лицо было скучающим, поглощенным холодным отчужденным созерцанием происходящего. Точно зритель. Ну уж нет, блять. Не в смену Макса. Не тогда, когда ему так весело. Он подкрался к нему сзади, согнул ноги в коленях, готовый напасть на свою жертву, словно гепард, и громко крикнул: — С дороги! — и полетел на Тому. Тома успел лишь обернуться, раскрыв шире глаза, в которых Максу удалось заметить совсем слабое, только зародившееся удивление, не успевшее перерасти в нечто большее, потому что они покатились с горки. Сначала смеялся Макс, видя, как пена забирается в волнистые волосы Томы, что закручивались еще больше от влажности. Но, потом, стоило парню встряхнуть волосами, как мыльный брызг попал Максу прямо в глаз, и он начал визжать — смеялся уже Тома. Они хватали друг друга руками, путаясь в телах, но оба продолжали хохотать. Смех Томы был сродни тысяче бьющихся друг о друга кристаллов. Какое-то время они пытались понять, где и чья конечность. А потом встать на ноги — это оказалось гораздо сложнее, чем выглядело на первый взгляд. Тома перекатился, высвобождаясь из пут, а потом внезапно накрыл Макса, пригвоздив к мату. Макс заглянул в его глаза, но от тени, что была создана его собственным телом и свисающих вниз волос, не разглядел ничего. Темные льды, скрываемые под толщей воды. Он ощущал себя Титаником, который шел на погибель, о которой еще не знал. — Теперь я весь мокрый, — медленно протянул Тома, оглядывая руки, которые держал по обе стороны от головы Макса. — И знаешь, чья это вина? — тише спросил он. — Ты тешишь мое самолюбие, — усмехнулся Макс. И Тома повторил. Точь-в-точь. — Но, — Макс набрал в легкие больше воздуха, — я никому не скажу, — он пытался держать лицо ровным. И они смотрели друг на друга, словно выжидая, кто первым проиграет эту неозвученную игру. И глаза напротив вдруг внезапно расчистились, став ясными, как зимнее небо, более загадочные, чем необъятный и до конца не изученный космос. И прямо сейчас они смотрели на Макса. И это так странно. — Дурак, — снова усмехнулся Тома, прерывая взгляд. Его волосы забавно дрогнули, мелкие капли воды обрызгали щеку Макса. И этот смешок обжег Макса горячим дыханием. Обжег не только кожу, но и все нутро. И, скорее всего, дело в Томе, а точнее в диссонансе, что творится с ним. Губы продолжают содрогаться в улыбке, а взгляд, стоило парню моргнуть, стал пронзительным, но чертовски тусклым, лишенным хотя бы крошечного огонька внутри. Взгляд, что проходит насквозь, подобно северным ветрам, пробирающим до костей. И это неправильно. Максу нужно было что-то предпринять. Что-то, что развеяло бы это хмурое небо в глазах напротив, успокоило бы саму вьюгу, стерло бы грань. Думай, Макс. И он, сведя брови к переносице, скривившись, выдавил: — Не хочу портить столь прекрасный момент, — Макс кусал себя за щеки, чтобы не залиться смехом раньше времени, стараясь сохранять серьезное выражение лица, придавая максимальную убедительность голосу. — Но я только что испортил воздух, — он почувствовал, как его лицо стало полыхать огнем. — Что ты сделал?.. — переспросил Тома, точно не веря услышанному, выделяя первое слово. — Ну… — Макс отвел взгляд в сторону. Он ожидал услышать брань, презрение, увидеть зажатый и сморщенный нос, но до ушей донесся лишь смешок, который всеми силами пытались подавить. Зародыш настоящего смеха, что хотели убить в утробе. Макс перевел взгляд на Тому, который всеми силами сводил губы в одну линию, не позволяя им растянуться в улыбке, раскрыться бутону, став настоящей розой. И сейчас был самый подходящий момент. Момент, когда Тома отвлекся и потерял всю свою напускную бдительность. Макс схватил его за плечи и одним ловким движением поменял их местами, вернув себе главенствующее положение. Теперь он нависал над Томой, накрывая его фарфоровую кожу тенью. — Не обессудь, но я предпочитаю быть сверху, — и быстро встал, не давая ему времени на возможный ответ. Но Тома ничего не сказал. Макс протянул ему руку, ожидая, что сейчас ощутит холодное рукопожатие с воздухом, но… Но его ладони коснулась ладонь. Макс оторопело обернулся, точно не веря собственным ощущениям, видя в руке ладонь Томы. Он чуть сжал ее, чтобы удостоверится, что она настоящая, что ему все это не кажется. И Тома, склонив голову, сжал в ответ, внимательно наблюдая, его бровь дрогнула, изогнувшись. И, ох, если бы это дрогнул засов его двери, чтобы попасть внутрь, оказаться за этими тонкими льдинками. Увидеть мир через их преломление, через их холодный свет… Способны ли они окрасить все своим северным сиянием? А если да, то, что нужно для этого сделать? И, блять, Максу стало пиздец, как интересно. И, вероятно, это была главная причина, по которой Макс несколько раз поскользнулся, то и дело норовя упасть носом в мат, благо Тома успел подхватить его под локоть и удерживал от падения. И краем глаз он даже умудрился заметить, как Эд, смеясь над Марком и тыча в него пальцем, повалился вбок, поскользнувшись и подняв кучу брызг. * И господи, храни Яра и его прекрасную идею отправиться в паб после «водных классиков». Макс тянет виски, кутаясь в теплый клетчатый плед. И все так по-домашнему уютно. Макс улыбается, как кот. Он не хочет уходить. На его голове полный хаос, но, оглядев парней, он несколько успокоился — те не придавали ровно никакого внимания своим разбросанным в разные стороны, спутанным волосам. Кроме, разумеется, Ника, который сидел и с особой скрупулезностью обтирал их пледом. Темные и длинные ресницы отбрасывали ажурные витиеватые тени на гладкую кожу, на лице — умиротворение. И Макс смотрел на него уже которую минуту, пока все это не прервал внезапно разлившийся медом голос Яра. — Ты, должно быть, терзаешься вопросами? — А? — Почему ты здесь. На самом деле, нет. Макс был уверен, что он прекрасно вписывается в эту компанию, что он душа любой тусовки, отличный парень, у него обалденное чувство юмора, и он просто красавчик. — Я думал, что попал сюда из-за моей очаровательной задницы, к которой липнет буквально все, — обаятельно улыбнулся он, подавшись вперед. И да, он прекрасно осведомлен, что его улыбка, действительно, красивая (ему не раз это говорили), и по этой причине, возможно, парень так часто ею пользуется, чтобы произвести первое, незабываемое впечатление. Потому что Макс убежден, что первое впечатление — самое главное, особенно, если речь идет о свиданиях. Вот он точно бы никогда не пошел на вторую встречу, если бы заметил, что улыбка парня некрасивая — будьте уверены. У каждого свои тараканы, и Макс тщательно оберегал собственных, заботясь о том, чтобы их не становилось больше. Эд гоготнул так громко, что, казалось, потолок сейчас обвалится им на головы. — Мы нормальные ребята, — мягкая улыбка смягчила ровное лицо Яра. — Я в этом успел убедиться сегодня, — усмехнулся Макс. — Это лишь стечение обстоятельств, — многозначительный взгляд прошелся по Максу, Яр сплел пальцы, перекинув одну ногу на другую. Его брюки были максимально узкими, обтягивающими все мышцы, что сейчас так выразительно предстали на обозрение всем. И можно подумать, Максу не хватило за сегодня одних только видов в обтягивающих плавательных костюмах. Но он винил во всем алкоголь, что начинал будоражить кровь, посылая неоднозначные сигналы к действию. Только к какому? — Но не будем раскрывать все карты, — говорил он медово-бархатным голосом. Максу кажется, что он уже слышал эту фразу. — Пойми, много тех, кто хотел бы вступить в банду. Думают, что это сделает им репутацию, внушит страх другим, они почувствуют некое бесстрашие. — Слепые глупцы, — фыркнул Эд. — Незачем принимать таких, у кого кишка тонка. Яр посмотрел на Эда, затем прикрыл глаза, вновь открыл, глядя на Макса, и продолжил: — Вот и решили напустить немного антуража. — Да вы тут все немного… — Макс пытался подобрать наиболее подходящее слово, но в голову ничего не шло. — Да не немного, — усмехнулся Эд. — Полностью безбашенные, — хохотнул он. — Ты расстроен? — с неким беспокойством спросил Яр. — Над знакомствами вам еще стоит поработать, — Макс улыбнулся краешком рта, вспоминая первый вечер. — Да не, все в абажуре, — заверил его Эд, похлопав по бедру. Макс, конечно, не ожидал подобного, но всеми силами скрыл сконфуженность. — Самая тривиальная проверка. — Зачастую кто-то начинал либо менять собственную точку зрения, либо молча пилить взглядом пол, не зная, что ответить на подобный выпад. Макс изогнул бровь. — Я прекрасно играю роль вышибалы, — раскатистым смехом гоготнул Эд. — А ты другой. Оставался непоколебим собственным принципам. Макс переводил взгляд с одного на другого, ни черта не понимая, к чему они ведут такими сложными путями. Не проще ли было сразу сказать, что Макс красавчик, молодец и вообще самый лучший? Но Яр продолжал что-то говорить, и пока Макс пребывал в своих мыслях прослушал большую часть его монолога. — Такими мы тебе уже не нравимся, Макс? — Нет, наоборот. Такими вы нравитесь мне больше, — ответил он на автомате. А разве он знал их другими? — Прошу тебя, не думай, что мы какие-то отмороженные и занимаемся чем-то незаконным. Мы не промышляем контрабандой оружия или сбытом наркотических веществ, мы содействуем полиции, не более. Хочу сразу внести ясность и расставить все точки над «i». — В чем заключается данное содействие? — Мы ищем другие банды, которые занимаются чем-то запрещенным или же преступным. В городе достаточно мало легальных развлечений, однако здесь процветает теневой рынок, который изобилует различного рода услугами. — В общем, вы сливаете информацию. Верно? — В целом, да. И либо Яр был слишком пьян, чтобы говорить такие вещи, либо… Ладно, Макс просто умеет мастерски втереться в доверие. — Но для этого нужны связи. — И они у нас есть. Яр перебивает вопрос Макса, отвечая на него: — Но, пойми правильно, не хотелось бы сейчас озвучивать все. Макс понимающе кивнул. — Насчет твоего вопроса о количестве участников: а для каких целей нам собирать стадо? Чем больше людей, тем сложнее ими управлять, — и не осталось незамеченным то, как Яр мимолетно взглянул на Марка, но, точно опомнившись, моргнул, вновь поднимая глаза на Макса. — Какая вообще изначальная цель создания банды? — Она была создана исключительно для того, чтобы люди, входящие в её состав, могли почувствовать свободу. О какой свободе речь? Есть свобода самовыражения, свобода слова, свобода в выборе профессии или ориентации… Да целая куча. — А какие же цели у других банд? — У каждой она своя. Перечислять их не имеет никакого смысла. Мы же поддерживаем связь со многими. — И что дает эта банда тем, кто к ней присоединяется? Хотя стой. Дай угадаю. Свободу? — щелкает пальцами Макс. — Бинго. Но не только. Банда — это билет в различные места, куда попасть весьма затруднительно. — Поэтому вы активизируетесь лишь ночью? — Да. — Почему? Это какое-то особенное время? — Ночь — время, когда все прячутся по домам, боясь встречи с другими бандами. Но мы даруем защиту. На участников другой банды по понятным причинам посягать не будут. — Прикрываете задницы. — Образно говоря. — Но бывают ведь различные обстоятельства… Свержение власти, например. — Тогда случилась бы анархия и беспорядки. Полиция усилила бы контроль, а это, как понимаешь, никому не нужно. — Тогда в чем, собственно, смысл такой свободы, если вы продолжаете скрываться в тени? Вы псы полиции, которые не могут пойти наперекор, зная о возможных последствиях. Это не свобода. Вас так же держат на коротком поводке, как и других. Такими микроскопическими шагами вы ещё долго будете приближать эту пресловутую свободу. — А ты борзый, парень, — Эд в который раз показал зубы. Парень, да все уже поняли, что они у тебя ровные и белые, незачем сверкать ими каждый раз, ей богу. — Лишь говорю, как есть, — Макс пожал плечами. — Что ж, я не против инакомыслия. Даже наоборот, поощряю его. Если оно не выходит за пределы. Здесь мало тех, кто не боится показать миру свое нутро, перестав играть определенную роль, скрываясь за маской. Но мне нравятся твои убеждения. А разве они могут кому-то не нравиться? Макс даже призадумался. — Чтобы понять наши мотивы, нужно несколько больше прожить в этом городе. Ты ведь уже сталкивался с неприятностями? — Если ты про странных парней, которые судят ввиду своего плоского мозга по одежде, то да, сталкивался. — И таких случаев здесь много. — Не проще ли тогда уехать жить в другой город? — Мы любим свой город и хотим сделать его лучше, снять эти вековые консервативные оковы, показав жителям, что только они могут сами решать, как им жить. О толерантности здесь явно никто не слышал. Будет тяжко. — Мы не принуждаем тебя присоединяться к нам, но были бы рады, если ты продолжишь приходить к нам. Макс польщен. Он даже не находит, что сказать на это, а потому сидит, не шелохнувшись, и глупо улыбается, и, возможно, даже краснеет. — И да, мы, действительно, псы полиции. Следим за правопорядком ночью, связываемся с другими бандами в случае проблем и нарушений. Мы те, через кого, порой, действуют парни в форме. — Псы полиции? — ну, боже правый, Макс же пошутил. — Тогда какого черта Марк тогда удирал от них? — Макс покосился в сторону тихо хихикающего парня, скрывающего половину лица волосами. — Не все бывает гладко, — вновь этот быстрый, едва ли уловимый взгляд Яра в сторону Марка, который так же быстро исчезает, когда парень позволяет ресницам мягко коснуться кожи. — Ах да, полиции не было, — голос звучал шалостью, и Марк скрестил руки за спиной. — То есть как это не было? — Макс чуть не поперхнулся. — Я пошутил, — широко улыбнулся Марк. — Шутник херов, — фыркнул он. — Но ведь было весело. — От кого тогда ты, сломя голову, мчался? — Меньше языком трепать нужно, Марк, — осадил его Эд. Тот лишь показал ему язык. Ну, что ж, Макс и не рассчитывал получить ответ на свой вопрос, наверное. — Но эта маленькая ложь помогла нам лучше узнать друг друга. Если бы не то обстоятельство, возможно, тебя бы сейчас, вместе с нами, здесь не было. Вероятно, алкоголь уже полностью распространился по телу, взяв контроль над каждой мышцей и клеткой, потому что Макс продолжает улыбаться, не вдаваясь в то, что ему говорят. Ему тепло, он сыт и просто счастлив. — Удивлён нашим отбором? — Более чем, — Макс непринужденно склонил голову, в которой поступающая информация растворялась в большом куске ваты, которой, по-видимому, стал его опьяненный мозг. — Нам не нужны слухи. — Вот и решили познакомиться поближе, сняв приставучие маски. — Именно таким способом? — брови сами всплыли к линии роста волос. Макс, честное слово, не причастен к этому. Яр лишь улыбнулся в ответ, моргнув изогнутыми ресницами. Но все слишком чудесно, чтобы думать хоть о чем-то постороннем. Макс опустошает бокал, в котором еще плавают кубики льда, что приятно позвякивают, встречаясь с граненым стеклом. Большие окна задернуты бархатными красными шторами, скрывая парней от объятий ночи, от всего мира. На полу того же цвета ковролин, добавляющий уюта этому месту. На стенах — позолоченные старинные рамки с картинами, замысловатые подсвечники, изогнутые к источнику света. Теплый блеск потолочных ламп освещает большую часть комнаты, отделанную темным деревом, оставляя кромешно мрачными лишь углы помещения и пространства под столом и стульями. Но кому нужны тени, когда все так прекрасно? Но в другом конце помещения он видел взгляд Томы, точнее чувствовал его на себе. Взгляд, что режет душу на кучу разорванных кусков. Искусная работа мясника. Макса тянет освободить живот от скручивающего содержимого собственных внутренностей. Почему это повторяется снова? Все пьяные и весёлые, кроме Томы? Какого хера он вообще сидит снова отдельно ото всех и с пресловутой важностью разглядывает свой полный, не тронутый бокал? Делая вид, что ему интересно глядеть на этот медленно тающий лёд? Это же, блять, в разы веселее, правда? Куда делись улыбка с его лица и смех? Где они успели затеряться, пока они переместились из одного места в другое? Окей, Макс слишком пьян, Макс не может оставить это просто так. Найдя в себе силы, он встает, совладав с равновесием, и направляется прямо к источнику всех бед. — Почему ты это делаешь? — Макс пытается звучать как можно более непосредственно, но в тоне голоса проскальзывают ноты недоумения и, возможно, немного сердитости. — Что делаю? — Тома удивленно поднимает брови, не смотря на Макса. — Так себя ведёшь, — Максу кажется, что он может испепелить его взглядом прямо на месте, если он сейчас не перестанет. — Как? Я ничего не делаю. — Вот именно! — громким голосом разразился он. — Ты абсолютно ничего, блять, не делаешь. — А что мне нужно сделать? — вопрос тихий, осторожный, как первый шаг ребенка. — Почему ты тут сидишь один? — Макс вдыхает воздух через нос. — И не говори, что смотришь на лёд, и это тебя забавляет, — молниеносно добавляет он, перебивая его самый вероятный ответ. — Но так и есть, — меланхолично пожимает плечами Тома. И Макс готов поклясться, что ударил бы этого мерзавца, чтобы разбить ледяную кромку, что залегла на его лице бронёй, если бы не четверо парней за спиной, которые, скорее всего, сочли бы это действие за посягательство. А Макс не хочет дорожить собственной репутацией. Ему есть что терять. И он это не потеряет. — Почему ты каждый раз подходишь ко мне и спрашиваешь о чем-то? — Тома отвлеченно заламывает пальцы. — Ты привлекаешь внимание. — Чем? — Своим поведением. И Тома останавливается, поднимает глаза — выжидательно смотрит, пытаясь найти что-то — и снова опускает. Волосы волнами скатываются на лоб. — Но я веду себя ровным счетом никак, чтобы привлекать внимание. — Вот именно. Ты выделяешься среди остальных этим. — Но только ты придёшь этому такое значение, — и его голос звучал неуверенно, даже хрупко. И Макс тушуется. Он задумывается над услышанными словами. И ведь действительно, только он каждый раз обращает внимание на Тому, видит его удрученное лицо, замечает его странные выходки, тогда как остальным — он оглядывается — нет дела. Почему? — Почему? — тише добавляет Тома, звеня льдом в стакане. Он снова смотрит вниз, и от ресниц падают большие узорчатые тени на лицо. Почему? Вопрос колет чем-то острым в район ребер. И Макс не знает ответа. А даже если бы и знал — не сказал бы. Не смог. Но это неправильно. Вся иррациональность ситуации, все это… Так не должно быть. Томе же было весело тогда. И он хочет спросить его, но не успевает даже открыть рот, как его перебивает тихий вопрос Томы: — Знаешь, что способно погубить бабочку? — он смотрит лишь на собственные пальцы, подставляя свету кольцо. — Чего? — Макс пытается собрать мозг в кучку, чтобы понять хоть что-то из очередных загадок, которые ему разгадывать не хочется. Не сейчас. — Любопытство. — Из каких же соображений ты сделал такое заключение? — он касается спинки стула рукой, в надежде, что данная опора придаст ему более уверенный вид. — Она летит на свет, предвкушая встречу, и обжигает крылья об огонь, — речь медленная, тянущаяся, как патока, но голос тусклый, лишенный каких-либо эмоций. — Хочешь сказать, что всему виной любопытство? — Именно, — он поднимает голову, смотря на Макса. И его взгляд отстраненный. И Макс ежится, точно откуда-то подуло самым холодным ветром. Какого хера он вообще думает и говорит о подобном? Макс не понимает. Макс отказывается понимать. Он стоит, продолжая смотреть в лицо Томы. Темные и густые ресницы контрастируют со светлой кожей. Макс переминается с ноги на ногу не потому, что ему неловко, а вследствие того, что тяжело стоять ровно. — Брехня, — выплевывает он. И ему кажется, что он начал плеваться. Но даже это кажется не такой плохой перспективой. Может, хоть таким, не самым умным и деликатным способом, Тома все же отведает алкоголь? — Любопытство сделало из обезьяны человека. И судя по тебе, видимо, зря. Если бы все были унылыми кусками дерьма, то ты сейчас излагал бы свои мысли нечленораздельными звуками и был бы покрыт шерстью. Прими к сведению. И какого черта он думает об этом перед тем, как заснуть? Почему, стоит ему сомкнуть веки, перед глазами всплывает этот леденящий душу взгляд. Взгляд человека, который не соответствует улыбке, периодически появляющейся на его лице — красивой улыбке — не вписывается в компанию, в атмосферу праздника. Ведь он смеялся, когда они скатывались с горки. Ему по-настоящему было весело. Правда ведь? Тогда по какой причине он так быстро переменился в лице, стоило им поменять место? Или дело вовсе не в этом? Тогда в чем? В чем заключается такая резкая смена настроений? Макс уже решительно думал над тем, чтобы подарить этому засранцу прибор, способный реагировать на его внезапные и частые перемены в настроении, и оповещающий об этом окружающих. Бип-бип — спокойное состояние, опасность минимальна. Бип-бип-бип — возможны бури, взаимодействие под вашу ответственность. БИП-БИП-БИП-БИП — подходить к объекту менее чем на 20 метров не желательно, воздержаться от любых зрительных контактов. А иначе — мы предупреждали. Макс тихо хихикнул, представив это, и забылся сном. * День не задался с утра. И Макс не знает точной причины череды неудач: то ли дело в пролитой чашке кофе на глаженные, идеально сидевшие на нем брюки, то ли в отце. И да, он снова решил напомнить (видимо, самому себе), что принимает участие в жизни собственного ребенка, и не важно, что этому ребенку уже есть 18. Отец наставительно сказал Максу про участившиеся случаи разбоев в городе, что-то из скучного «не возвращайся так поздно домой», и Макс благополучно пропустил мимо ушей большую часть его монолога. И что Максу на это было ответить? Все окей, пап, я провожу время с ребятами из другой банды, можешь не переживать, меня не тронут? У него сейчас были другие проблемы… Да и парень не уверен, что родитель отреагировал бы на эту новость хоть сколько-нибудь положительно. Учеба не давала покоя, лежа стопкой несданных заданий на столе. И как только Томе удавалось все сдавать в срок, проводя ночи вместе с Максом? Нет, не так. Они просто находились в одной компании, взглядами и репликами пересекаясь чаще, чем на парах в универе. * — Ты вот вроде и ленивый, — Макс наклонял голову то в одну, то в другую сторону, волосы щекотали лоб, — а умный, черт тебя дери, — он вытянул губы трубочкой и выпустил воздух. — Как тебе это удаётся? — Надеюсь, я не открою тебе Америку, что ум выражается не в способности заучивать все, а в приспособлении к меняющимся условиям, — Тома лениво положил подбородок на ладонь, сверля взглядом сверху вниз. — Спасибо, помог, — Макс прислонился щекой к руке и протяжно зевнул. — Тебя школа вообще ничему не научила? — вкрадчиво спросил он, смотря в глаза. — Ещё скажи, что не знаешь, что член кита — 170 см, — и если можно назвать эмоцию в глазах Томы таковой, то это было бы похоже на чуть мутноватый блеск? — Ну хоть в чем-то я его превзошёл, — прыснул Макс. — Да ну? — бровь Томы капризно изогнулась, а уголки губ содрогнулись в подобии улыбки. — Я повыше ростом буду, — Макс растянулся в широкой улыбке, сузив глаза. Тома не смог сдержать смешок, услышав это. И Макс на какое-то время потерял связь со временем, заслушиваясь тихим, будто робким, заливистым звучанием, засматриваясь на вздымающуюся грудную клетку. — Списывать надо, дорогуша, — он прикрыл глаза, и медленно тянул слова — так натягивают тетиву. — Да как тут спишешь, если не знаешь ничего, — буркнул Макс, опустив взгляд на парту. — Импровизируй, что-то да знаешь, быть такого не может. — Ну типа… И все, — он шкрябал стол ногтями. — Обороты вставляй. — Они не спасут ситуацию. — Зато запутают и выглядят уже более сносно. Учись убедительно лгать. Ха. Тома учит его жизни? Или просто говорит о себе? Скорее, все сразу. И Макс лишь слабо улыбнулся. — Да это целое искусство. — Ориентируйся по ситуации, и будет тебе счастье. — У тебя острый ум — это врождённое, — признавать подобное не особо хотелось, а озвучивать вслух — уж тем более. Но ситуация и впрямь не предоставляла иного. — Смекалка и наблюдательность. — Ты решил перейти к самовосхвалению? — Макс поднял на него глаза, столкнувшись с прозрачно-призрачной радужкой, точно кто-то поскупился насытить в свое время ее меланином. — Ну что-то же ты знаешь. — Да. — Уже хорошо. — Я абсолютно точно уверен в одном. — И в чем же? — Тома заинтересованно изогнул бровь. — В том, что я не сдам эту херню, — Макс уронил голову на парту. Тома откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки. Он постукивал пальцами в такт медленно опускающимся ресницам. И это затишье, эта задумчивость на лице парня не сулила ничего хорошего. Тома словно обдумывал что-то. Он вдруг приоткрыл глаза, мимолетно пробегая ими по Максу, изучая, сканируя, а затем какой-то проблеск появился в его взгляде, точно он, наконец, нащупал то, что искал. — Хотя ты прав, — протянул он. — Тебе никогда не сдать этот экзамен, — внезапно безнадежным голосом выдал Тома. — Просто смирись с этим, Максимум, — апатично пожал он плечами, возвращая глазам былую безжизненность. И Макса это задело за живое. Он никогда не сомневался в себе. А если и сомневался, то это были лишь кратковременные и редкие эпизоды. И то, он никогда, никогда не озвучивал их. И, возможно, он невсегда бывает честен перед самим собой… Возможно… Но он никогда не позволял другим усомниться в себе, потому что… Это, действительно, его задевало, заставляло чувствовать себя таким никчемным и слабым. Но Макс не такой. Слишком большую работу он проделал, чтобы вновь ощутить это неприятное чувство внутри. Нет, он не такой. Уж тем более, парень не любил мириться с чем-то, что его не устраивало и приносило дискомфорт. Он будет бороться до последнего, ведь не привык так легко сдаваться. Слишком тернистый путь он прошел, чтобы позволить какому-то экзамену выбить почву из-под его ног. А тут еще ему в открытую говорят о том, что у него что-то не получится. Такое Макс уж точно вытерпеть не мог. Это был вызов, и Макс его принял. — Все я сдам, — на одном выдохе громко сказал он. — Не-а, — меланхолично протянул Тома. — На что спорим, засранец? — оскалился он. — На желание, — прилетело в ответ. — Забились, — сквозь зубы проговорил Макс. Ему даже показалось, что его волосы наэлектризовались от собственного бушующего внутри эмоционального коктейля. И он протянул руку. Тома обхватил ее своей холодной ладонью, от которой Макса передернуло. Он что, серьезно изо льда сотворен? Какого черта так холодно? И сжал ее. Тома сжал сильнее. И так продолжалось до тех пор, пока они оба не покраснели. Руку стало сводить, глаза Макса стреляли молниями. * Макс открыл учебник. Пролистал пару страниц, пытаясь вникнуть в текст, но стоило только начать, как его охватил приступ зевоты. Окей. Одну главу он пролистал до конца. Может, с другой будет лучше? Увидев кучу незнакомых терминов, он вздохнул. Телефон громко завибрировал, дребезжа на столе. И от этого Макс вздрогнул. Весь окутавший его сон куда-то сразу улетучился. «Завтра в четыре. Придешь?» «Я буду учиться». «Учеба может и подождать». И Макс чувствовал настойчиво умоляющий тон Марка даже через текстовые сообщения, которые видел на экране телефона. «Но мне нужно сдать экзамен». «Тебе следует отдохнуть». «Марк, я правда должен…» «Яр говорит, что ничего так не помогает с учебой, как хорошая порция вдохновения». «Но если я не сдам, у меня будут проблемы». «Ничто так не помогает иначе взглянуть на проблему, как творчество». Макс отложил телефон, запрокинул голову на спинку стула и прокрутился пару раз, глядя в кружащийся потолок. «Соглашайся». Он сжал телефон в руке до побелевших костяшек и, оттолкнувшись ногой, снова стал крутиться. «Придешь?» Макс заскулил, смотря в экран телефон, но текст сообщения был неизменным. И чем больше он смотрел, перечитывая в который раз содержимое сообщения, которое уже знал наизусть, тем более возрастала вероятность того, что он совершит ошибку. Прямо… Сейчас. «Я всех вас уделаю!» «Ура!!!» * Вся комната казалась домом волшебника, сказочным местом, в котором магия не была таким уж диким вымыслом. С потолка свисали разноцветные ловцы снов, украшенные бесчисленным количеством разной формы и всех возможных цветов бусин, завершающиеся нитями с висящими на концах перьями. Гамаки свисали балдахинами, создавая впечатление больших перистых облаков над головой. "Гамаки, свисающие с потолка, мать вашу", - это не давало Максу покоя. Сам потолок был выкрашен небесно-голубым с легкими вкраплениями блеска. В сказочной стране звезды сияют и при свете солнца. Стены — сияние самого залива во время солнцестояния. Напротив круглых окон висели причудливой формы осколки зеркал, вперемешку с медными колокольчиками. И сия декорация игриво украшала комнату яркими солнечными бликами, как дискотечный шар, кружась от дуновения ветра, поступающего из открытого окна, звеня легким и мелодичным перезвоном. Встроенный в стену стеллаж был наполнен различными флаконами, склянками и баночками из разноцветного стекла, какие-то были вытянутые и изогнутые, какие-то забавно пузатые с пробковой крышкой. Каждый занял свободный мольберт с бутылочками и тюбиками различных красок и большим разнообразием кистей разной толщины на полке. — Ну что, кто будет моделью? Мы же с натуры будем рисовать? — Макс прокутил кисть между пальцами. — Если только ты, — оскалился Эд, закатывая рукава графитового джемпера. — Боюсь, у тебя денег не хватит, — подмигнул Макс. — Грош я обязательно разыщу в кармане, — и он принялся настойчиво что-то искать в кармане узких джинсов. — Прости, — он вывернул карманы, разведя руки в стороны. — Эй! — Макс бросил в него кисть. — Лишней не будет, — лисья улыбка растянулась на его лице, когда он поднял с пола упавший к ногам предмет. — Эд, не будь такой злюкой, — обиженно протянул Марк, повязывая на лоб красную ленту, светлые пряди, выбившиеся из общей массы, свисали завитушками на лоб, щекоча брови. — Максик у нас красивый. Эд лишь закатил глаза, отвернувшись к мольберту. — Марк, я нарисую тебя, — важно заявил он. — Вау! — хлопнул он в ладоши. — Изображу тебя гномом. Маленьким и злобным гномом, — кивнул Эд и принялся делать набросок. — Но я не гном. И вовсе не злобный, — надув щеки сказал Марк, поправляя алые манжеты лососевой рубашки с жабо. Широкие укороченные фиолетовые брюки в белую полоску лишь более ярко подчеркивали его тонкие щиколотки. — Марк, ты не такой, — мягкая улыбка играла на губах Яра, лаская и смягчая все пространство. Он положил руку на плечо Марка. Его воздушная полупрозрачная белая рубашка открывала слишком много. Сквозь тонкую ткань виднелись отчетливые татуировки на груди — крылья, совершающие большой и смелый взмах. Марк поднял на него большие щенячьи глаза, смахивая выступившие слезы. Макс подошел к небольшому круглому серебряному передвижному столику на колесах. И окинул взглядом фужеры со странной перламутрово-лиловой жидкостью. И он долго крутил в пальцах тонкую ножку фужера, покрытого сиянием мыльных пузырей, не решаясь сделать глоток сомнительного содержимого. Не будет ли он потом жалеть? Но, глядя на парней, которые смело касались губами напитка и улыбались, он сделал глоток. Напиток странно шипел и пенился во рту, стреляя во все стороны, щекоча нёбо. Они рисовали на мольбертах, много пили, смеялись, показывая друг другу свои творения. Ник толстым слоем наносил золотую краску на холст. Его картина походила на… звездное небо? Он смешивал желтый цвет прямо на руке, пытаясь получить какой-то конкретный оттенок. Его лицо было полностью погружено в работу, брови были сдвинуты к переносице. Он сдувал длинную прядь с лица, которая выпала из высокого хвоста, боясь коснуться ее пальцами, испачкать краской. Блестящая рубашка лазурного цвета переливалась, ослепляя глаза, походя на дискотечный шар. Молочные подтяжки крепились к небесно-голубым брюкам из струящейся ткани. И Макс заметил одну закономерность — когда Ник терял «творческое видение» будущей картины, он начинал нервно постукивать носком ботинка о пол. И это было забавно. Макс посмотрел на собственное творение, на котором преобладал красный. Много красного. И цвет был выбран не случайно. Он подбирал его к тону своих брюк и не прогадал. Яр методично водил кистью, периодически прислоняя ладонь к подбородку, оставив на лице маленькое белое пятнышко. Марк маленькими и робкими мазками покрывал холст, выбирая теплые осенние тона. И картина напоминала фейерверк кружащихся листьев. Эд рьяно кидал краску на полотно, совершая кистью тысячу резких взмахов. И его лицо выражало полнейшую сосредоточенность, он облизывал губы, высовывал язык, чуть прикусывал его и замирал с этим выражением лица, продолжая накидывать цвета. За его ухом покоилась кисть, с которой капала краска. Макс, решив вдохновиться золотым сиянием, повернул голову к окну, у которого стоял Тома. Его силуэт подсвечивался полуденными лучами солнца. Волосы были убраны незамысловатым начесом, точно волной, назад, подколотые инкрустированной заколкой, что переливалась радужным блеском. Макс и не знал, что у него есть нечто подобное. И, блять, он улыбался. Весь он, с ног до головы, выражал полное умиротворение, на лице красовалась расслабленная улыбка, в длинных пальцах была зажата кисть, которой он совершал легкие, но уверенные движения, плавно скользя по холсту. И творчество, действительно, успокаивало и одновременно тонизировало. Макс окунул кисть в баночку с черной краской. О да, он насытит этот холст всем ураганом чувств. Он делают брызги кистью. — Как твоя подготовка к экзамену? Макс повернулся в сторону источника звука. Он не ослышался? Это правда был Тома? И да, он выжидающе смотрел на него и ждал ответа. — Ну… — Макс не мог не растянуться в улыбке. Уж кто бы мог подумать, что кто-то (тем более он) вспомнит об этом здесь, прямо сейчас, — продвигается вполне себе успешно, — он показывает на завершенную картину. Тома склонился и оценочно оглядел холст. — Я бы назвал ее «Ураган». — Больше подойдет «Ураган в душе». — Почему? — нахмурился Макс, смотря на яркие цвета. — Потому что художник всегда оставляет часть души в своих работах. — Тогда я увековечил самую лучшую часть? — утверждение вышло вопросом. — У тебя еще в избытке будет, — Тома быстро отвернулся, но Макс заметил едва уловимый, но блеск в глазах и губы, дрогнувшие в улыбке. Тома, наконец, стал нормальным? Или это сон Макса? Что вообще произошло? Но Тома явно поменялся. Неужели он понял, что Макс хороший парень, хотя он никогда этого и не скрывал. Прямо сейчас Тома счастлив? И пока он думал над этим, пропустил то самое начало, непонимающе смотря на внезапно начавшуюся суету. Эд, хохоча, быстро соединил несколько небольших столов в самом центре, остальные парни убирали мольберты вдоль стен. И Тома, стянув васильковую рубашку с длинными перьями на рукавах. И никто не был удивлён, видя шрамы, покрывающие почти всю кожу. Лишь Макс сжал сильнее кулаки, отгоняя все мысли прочь. Всего лишь шрамы. Всего лишь никакой реакции. С кем не бывает. Каждый день ведь видишь такое… И забрался на стол, вскинув руки, и упал на поверхность, скрестив ноги в лодыжках. Эд стал откручивать крышки с тюбиков, выдавливая из них густую краску, что падала огромными каплями на голый торс. Тома закусил губу, чтобы не разразиться смехом. Он что, боится щекотки? И Макс перехватил инициативу, пальцами утопая в банках краски. Зачерпывая ее в ладонь, он принялся водить ими по рельефному прессу, выдающимся мышцам груди. Максу хотелось закрасить ярким цветом каждый шрам на теле Томы. Он окунал пальцы в краску и брал щедрую порцию, наносил её толстым слоем на каждый рубец, покрывая заплаткой. Каждый шрам должен не терять своей индивидуальности, а потому он выбирал разные краски, делая их разноцветными. На это ушли все силы и вся фантазия парня. Но результат того стоил. Макс повернул голову, глядя на лицо Томы. Он, заметив это, быстро сомкнул веки, но его ресницы подрагивали. А выражение лица было… Блаженным? А теперь начинается веселье. Макс приблизился к ребрам. Он обводил каждую выпирающую косточку, водя по ней легким касанием, едва касаясь подушечкой пальца. И чувствовал, как тело под ним начинает подрагивать от этих едва уловимых касаний. Тома потянулся рукой, чтобы перехватить запястье Макса и прекратить это. Макс перевел взгляд на ключицы и выше — на художественный выступ адамова яблока; и выше — на правильные черты лица. Должно быть, художники вставали бы в очередь и бились за то, чтобы изобразить это лицо на собственных полотнах. И, вероятно, родись Тома на несколько столетий раньше, сейчас Макс бы разглядывал в галереях именно его увековеченное в портрете лицо, и этот взгляд с той же наполненной пустотой смотрел бы на него с картины, обрамленной красивой старинной рамкой. Но он здесь, прямо перед ним. Лежит, сдерживая улыбку, часто дышит и его щеки облизывает проступающий румянец. Его маленькая, с аккуратными краями родинка над губой походит формой на сердце, что покрыто густой коркой льда, прячась ото всех за клеткой из ребер. — Ну уж нет, — настырно заявил Макс, — искусство требует жертв. А модель двигаться не должна, — и он мазнул зеленой краской по носу Томы, и тот сразу же поморщился. Эд подошёл к мольберту и взял чистое, не тронутое никем, полотно, и встав над Томой, оскалился, его брови забегали в бешеном самба. — Дерзай, Эд, — улыбнулся Тома. — Не люблю белый. Это так скучно. Все чистое должно стать грязным. Макс выхватил полотно из рук Эда и плюхнул его на Тому, выбивая из того воздух. — Все чистое должно стать разноцветным, — громко сказал он, смеясь. — Этому миру не достаёт больше красок, больше цветов! — и с этими словами смахнул с кисти капли краски, попавшие на Эда. — Ну все, пацан, это война, — он схватил несколько кистей, которые обмакнул в краску и побежал за Максом, и он с визгом скрылся за ближайшим мольбертом. И началась красочная война. Краски летели на все предметы, на одежду, на открытые участки кожи — на все. Они смеялись и укрывались за мольбертами. Макс упал за один из них, переводя дыхание, смотря на Ника, который прятался за соседним мольбертом. Он выглянул, чтобы оценить ситуацию, как получил в лицо целый сгусток. Марк, сполз по стене, сидя на корточках, хватался за живот, истерично смеясь, в это время к нему подлетел Эд и стрельнул прямо в живот. И Марк, откинувшись спиной о стену, сполз немного, уронил голову на грудь, опустил руки вдоль лежащего тела и замер, высунув язык. Когда в тюбиках кончилась вся краска, и они лежали скрюченными червяками по всему полу. Парни стояли, глубоко дыша, потные и весёлые, все разноцветные, но такие счастливые, осматривая масштабы бедствия. Тома повернулся — у одного глаза красовался оранжевый круг, у другого — фиолетовый. Эд, указав на него пальцами, принялся в очередной раз громко гоготать. Забывшись, он схватился грязными пальцами за лицо, чтобы протереть глаза, и оставил длинные красные разводы на лице, за чем сразу же последовала брань. Яр невозмутимо подошёл к Нику и что-то ему сказал, тот кивнул, улыбаясь, стирая краску с лица мягкой тканью платка. Затем он хлопнул в ладоши, дал каждому по полотенцу, неизвестно откуда взявшемуся у него, и велел медленно выдвигаться к машине. Макс округлил глаза, смотря из-под упавшей на глаза пряди на Ника, не шелохнувшегося с места. Почувствовал тёплую руку на плече и поднял глаза — это был Яр. Макс непонимающе смотрел на него, но тот лишь легонько подтолкнул его ладонью между лопаток, направляя к выходу из комнаты. — Мы оставляем Ника в рабство? Улыбка дрогнула на его губах. — Что-то вроде этого. — Тогда можем остаться все вместе, — обеспокоенно повернул голову Макс. Он не привык вот так бросать товарищей. — Все хорошо, не думай об этом, — и он говорил и вел себя так уверенно, точно так и должно быть. — Но это… Неправильно, — Макс снова оглянулся, видя, как Ник уверенно подошел к женщине, которая улыбнулась так широко, словно встретила после школы внука, она сомкнула в замок мешающие руки, словно, не сделай этого, они бы потянулись к Нику, чтобы заключить их в свои объятия. И такая реакция была более чем странной, особенно после того, в какое состояние они привели студию. — Просто иди вперёд. Ник все уладит, — мягче улыбнулся Яр, смотря прямо в глаза. Его взгляд — абсолютное спокойствие. Макс подумал, что если бы случился Армагеддон, то Яр так же безмятежно нашел бы укромное местечко и наблюдал бы за всей творящийся паникой извне. И Макс ни черта не понял, но послушно последовал вперёд. Ник скоро нагнал их, улыбаясь ни о чем не говорящей улыбкой. И Эд выжал газ, не став ждать, пока Ник захлопнет дверь кабриолета. Фары горели пламенем в свете ночи. И, вероятно, так будут гореть глаза Макса, когда он не сдаст. Но сейчас он не думал об этом, отдавая всего себя сегодняшнему дню. Два ряда огней по сторонам дороги превратились в сплошные светящиеся линии. Это было похоже на взлет. В крови набатом бушевал адреналин. Тома встал, вытянувшись во весь рост, раскинул руки в сторону, запрокинул голову, открыл рот и… кричал. Да, он кричал во всю глотку. И ему вторили четыре других голоса. Его длинные перья развивались нитями на ветру, в которых можно запутаться. Глаза смотрели в россыпь звезд над головой. И в них, блять, отражалась целая вселенная, как в поверхности прозрачного озера. Он, действительно, был счастлив. И его эмоции будто проснулись после долго сна. Они такие короткие, но такие яркие. Такие настоящие. И Макс не может отвести взгляд. И он не знает, что он делает. Тело двигается само. Он встает следом за Томой, с плеч падает пальто в темную бездну салона, кричит, обжигая горло холодным ветром, и кладет руку на плечо Томы. И вздрагивает. Потому что чувствует руку на своей талии. И она, блять, холодная.