Оковы

И Макс до сих пор думает о той руке на талии. Думает о руке, которая принадлежала Томе. И он не знает, почему это обстоятельство крутится в его голове в который раз, точно ему больше нечего вспомнить. Будто это единственное существенное воспоминание за весь вечер. И еще он не находит причины, почему вздрогнул в тот момент. От неожиданности или от леденящего душу холода тела человека рядом? Наверно, все сразу. Он был пьян, разгорячен и, скорее всего, именно поэтому так все показалось ему тогда. Да, именно поэтому. Иначе просто быть не может. Макс поклялся, что будет учиться. И он не знает, что он делает прямо сейчас в центре города в каком-то помещении, похожем на чердак, смотря на бильярдную доску в самом центре комнаты. Он правда этого не знает. — Парни, я должен сейчас корпеть над учебниками, а не быть тут с вами. — Как выиграешь, так сразу, Макс. Так сразу, — ласково произнес Яр, и слова, как бальзам, разлились по сердцу, воодушевляя на подвиги. — Ну, тогда предлагаю начать прямо сейчас! — Макс схватил кий, направляясь к бильярдному столу, но столкнулся с маленьким препятствием в виде вытянутых длинных ног Томы, которые он явно не собирался убирать. — Кхм, — громко прочистил горло Макс. Ноль реакции. И какого черта он снова так себя ведет? У него определенно есть брат-близнец, с которым они явно не контактируют. Иначе не может нормальный человек так меняться изо дня в день в настроении и отношении. Хотя, кто сказал, что Тома здоровый? Может, у него раздвоение личности? Тогда бы это многое объяснило. Наверно… — Если я пройду по ним, что-то произойдет? Тишина. Нет. Он явно бомба замедленного действия, которая, хер знает, когда рванет. — Окей. Я наступаю, — он занес ногу в воздух, собираясь сделать шаг. И Максу почему-то вспомнилась игра в «Горячую картошку». Смысл тот же — не обжечься. И ничего не произошло. Тома с закрытыми глазами развалился на пуфе, лениво скрестив руки на груди. Макс закатил глаза, обхватил удобнее кий и коснулся самым кончиком груди парня. Тот открыл глаза, меланхолично наблюдая сквозь опущенные длинные ресницы, тенью скрывающие радужку, словно лелея в ласковых объятиях, за тем, что будет дальше. — Защищайся, — Макс встал в стойку, как в фехтовании, отведя одну ногу и руку назад. И взгляд глаз напротив смотрел на него, как на… дурачка? — Чего тебе? — вялым с хрипотцой, как после сна, голосом спросил Тома. — Я пройти пытаюсь. — Проходи. — Не могу. — Проблемы? — медленно и лениво одна бровь мягко изогнулась на его лице. — У тебя они скоро появятся, — чуть не по слогам произнес он, указывая на вытянутые ноги. — Убери. — Просто обойди. — Я хочу пройти именно здесь, — и да, это уже было делом принципа. — А я хочу сидеть именно здесь, — на выдохе протянул парень. — Ты не сидишь. — А что, по-твоему, я делаю? Стою? — Развалился на пол комнаты. — Не знал, что у тебя такие проблемы с пространственным мышлением. Макс сильнее сжал кий, намереваясь воткнуть его в яйца Томы. И что произошло на этот раз? Что, мать его, не так с этим засранцем? Почему он считает, что может себя вот так вести и не получить в ответ порцию звездюлей? Макс думал, что все стало налаживаться, но было одно большое недоразумение, которое мешало продвижению их взаимоотношений. И это был сам Тома. Точнее его странное, не поддающееся никакой логике или объяснениям поведение. Почему он снова вёл себя как ебаная снежная королева? Но Макс терпеливый. Он точно не хочет сейчас что-нибудь кинуть в это ровное лицо, не выражающее ничего, смотрящее куда угодно, но только не на Макса. — Если ты сейчас же не уберешь ноги, то этот кий прилетит тебе в самое дорогое и причинное место, приятель, — ядовито оскалился Макс. — Ответа не боишься? — бровь капризно вздернулась, глаза оставались непоколебимо равнодушными. — А что ты можешь? — Макс запрокинул голову, стреляя в мерзавца глазами-лазерами. В его голове Тома уже давно пекся в одном из котлов в аду. — Макс, — рука мягко легла на плечо. И он уже знает, кому она принадлежит. — Яр, он… — Макс указал рукой на Тому, собираясь пожаловаться хоть кому-то на эту пассивную вечно недовольную дылду, но был остановлен пальцем, едва коснувшемся его губ. — Т-ш-ш, — терпкий запах дорогого вина ударил в нос. — Тебе нужно расслабиться, — голос Яра звучал как лучшее успокоительное во всем мире, он держал в руке бутылку пива, которую протянул Максу. И это было так мило. Так мило, что Макс прослезился. — Ты слишком возбужден, — и шепот на ухо оказался громче ранее сказанных слов. Он отстранился, смотря прямо в глаза своими синими океанами. Его длинная сережка подрагивала от резкого движения головой. — Спасибо, дружище, — Макс принял из рук холодную бутылку. Он не забудет этот жест заботы. Пузырьки сковали изнутри горлышко бутылки плотным бисерным ожерельем, и Макс пил, чувствуя, как по горлу льется приятная прохладительная жидкость. Краем глаз наблюдая, как Тома, Яр и Марк стояли в сторонке и что-то обсуждали. И Макс ни черта не слышал. Затем Яр что-то достал из внутреннего кармана пиджака и протянул Марку, который поспешил в уборную вместе с Томой. И Макс сгорал от любопытства — что это был за сверток? Но отвлекся на цветные шары, напоминающие увеличенную копию драже M&M’s. Содержимое бутылки закончилось слишком быстро, и Макс направился к столику, чтобы взять следующую. Ник сидел на мягком диване цвета индиго, закинув одну ногу на другую, черные кожаные брюки, обтягивающие мышцы ног, отливали серебром, поскрипывая от движений. Он положил локти на подголовник, пропуская сквозь пальцы длинные шелковистые волосы, подсвеченные искусственным светом маленьких лампочек. В них запутывался сигаретный дым, который Эд выпускал густыми облаками, сидя в кресле сбоку. Яр вторил ему, вальяжно раскуривая сигару, смахивая пепел в искусную стеклянную емкость. Марк уже сидел на краю бильярдного стола, болтая ногами, держа маленькое зеркальце напротив лица, и наносил легкий слой блеска на скулы. Тома показался в дверном проеме, фамильярно встал, скрестив ноги в лодыжках, развел руки, касаясь арки из красного дерева. Его глаза не совсем естественно блестели. На голове был взрыв — волосы спадали на лицо ниагарским водопадом. Шифоновая леопардовая рубашка была на половину расстегнута, черный атласный шарф перекинут через шею. — Дорогие, — протянул он более низким, чем обычно, голосом, выплывая на свет. Его ноги немного путались, а походка была слишком плывущей, слишком раскрепощенной. Весь он был неестественным, неправильным. — Давайте сделаем это вместе, — и он подходил к каждому, наклоняясь так близко, что терся кожей, забывая прикрывать рот — нижняя губа непозволительно сильно была открыта, блестя влажностью. Он повернулся, склонив голову, в сторону Макса, волосы скрыли одну сторону лица, упав непослушными воздушными вьюнками. Тома выставил вперед руку, щелкая длинными пальцами. — Макс, — сухо ответил Макс, сомкнув губы в одну линию. — Точно, — протянул он и снова щелкнул, выпрямляясь. — Ты с нами? Он что, зовет его присоединиться к ним, когда он и так находиться вместе со всеми? Серьезно… — Если только научишь меня, — рот кривится в одну сторону. Макс запустил руки в задние карманы брюк, покачиваясь на пятках. — Не умеешь? — несколько удивленно спрашивает тот, сверкая кристаллами, что были вживлены в его глаза, заменившие тусклые, пыльные и мутные стекла. — Как-то не приходилось ранее, — повел плечами парень, отводя взгляд, боясь ослепнуть. И Тома больше театрально, чем искренне, закусил губу, выражая свою совсем-блять-неискреннюю досаду. — Тома научит тебя, — пропел Яр. И уже оба парня повернулись и смотрели на Тому. Но увы, Макс не мог видеть выражение лица парня, лишь затылок. — Он хорошо играет, — в глазах Яра зажегся огонь. — Я прекрасен в этом, — самодовольно заявил Тома, направляясь к столу. — Да, милый, — длинные густые ресницы опустились на светлую кожу лица, витиеватыми тенями расползаясь по щекам. Он коснулся идеально правильной формы губ бокала с пурпурной жидкостью, обхватывая темную ножку пальцами, утопающими в богатстве и изобилии колец. И пока Макс разглядывал свисающие с односкатной крыши чердака прозрачные резные банки, окутанные цепями, с паутиной гирлянды внутри, до его слуха доносились частые удары шаров друг о друга. Он перевел взгляд на уверенную и расслабленную позу Томы, который филигранными маневрами забивал их точно в цель. Изящные движения, точно вымеренные и сотканные из кучи других аккуратных и скрупулезных действий. И, блять, Макс бы с превеликой радостью отвел бы глаза, но… Это, действительно, было красиво. Наблюдать за тем, как Тома прицеливается, как плавно отводит одну руку назад, как выгибается, чтобы подобрать нужный угол, как художественно сдувает падающие на глаза пряди волос. Черный шарф нежно касается края стола. Рубашка распахнута более сильно, чем нужно, и кожа подсвечивается искусственным светом. На лице легкий проступающий румянец, ровное выражение лица, полный контроль над ситуацией. И в этой игре было что-то завораживающее. Не сказать, чтобы Макс хоть когда-то ранее в такой степени увлекался бильярдом, но было в этом что-то поражающее воображение. Вероятно, всему виной совершенство движений, идеально отточенных многолетней практикой, что являют миру сейчас свое мастерство. Конечно же, Тома был в этом профи. Кто бы, блять, сомневался. Но почему-то взгляд отвести все же не получалось. — Макс, — вырывает его голос Ника от созерцания, и Макс поворачивает голову. — Почисти мне виноград, — расплылся в улыбке тот. — Что, прости? — Сними с него кожицу, — точно само собой разумеющееся повторил он. — Эм… Зачем? — Не люблю ее, она жесткая, безвкусная и неприятная, — Ник брезгливо отодвинул от себя тарелку с пурпурной гроздью. — Могу лишь кинуть его в тебя, — ухмыльнулся Макс, подцепив пальцами несколько ягод. — Тебе сложно? — капризно протянул он. — М-м-м, дай-ка подумать, — Макс прислонил указательный палец к нижней губе. — Что насчет нет? — Какой ты вредный. — Уж прости, но в слуги к тебе я не нанимался, друг, — как можно более ласково улыбнулся Макс. Ник лишь фыркнул, скрестив руки на груди, постукивая носком ботинка по темному сверкающему чистотой паркету. — Ну, как хочешь, — хохотнул Макс, закинув все ягоды в рот. — Ты что, прямо с косточками ешь? — на лице Ника читался полный ужас от увиденного. — Ага, — с набитым ртом кивнул Макс. — Еще я с мандаринов прожилки не снимаю, — Ника передернуло. — А! — Макс вскинул палец вверх. — И курицу сам разделать могу. Даже рыбьи потроха доставал. — Пожалуйста, прекрати, — Ник прикрыл рот ладонью, опуская взгляд. — Это просто ужасно. Макс пожал плечами, возвращаясь к тарелке с виноградом. До слуха перестали доноситься звуки ударов, сменившись на непонятный и назойливый щелчок пальцев. Тома щелкал пальцами, облокотившись о стол. Его голова была опущена, лицо скрывалось за волосами. Рука была направлена в сторону Макса. — Думаю, он тебя зовет, — неуверенно предположил Марк. — Замечательно, теперь меня подзывают как собаку. — Не, собаке свистят обычно, — оскалился Эд. — Ну, спасибо, парни, — но Макс все же встал и направился к Томе, чтобы лично высказать ему все, что он о нем думает. — Послушай, я тебе не собака, — Макс положил руки на бедра. — Ты бы еще присвистнул мне. — Но ты же подошел, — меланхолично заметил тот. Блять. Говнюк маленький. И даже то обстоятельство, что он выше, не отменяет того факта, что он мелкий засранец с маленьким членом. Почему именно с маленьким? Максу и самому интересно знать причину, но думать так гораздо приятнее. Макс прожигал его взглядом. — Составь мне партию. Воу. Внезапно. После его холодного отношения к Максу, он вдруг решил вспомнить о нем и предложить с ним сыграть? — Неужели никто не хочет с тобой больше поиграть? — усмехнулся он. — Марк не любит проигрывать, — пожал плечами Тома, обернувшись к Марку, который дружелюбно помахал в ответ. — А остальные? — Как видишь, — он медленно оглядел парней, — заняты другими делами. — Пришли в бильярд, чтобы выпить, да? — Да, — выдохнул парень. — Другого места не нашлось? — Видимо, нет. Окей. — Я не буду с тобой играть, — прищурился Макс. — Почему? — Тома удивленно вскинул брови. — Почему я должен играть с тем, кто даже имя мое запомнить не может? — мысленно Макс расщепил засранца перед ним на атомы. — Да ладно тебе, — развернулся он. — Боишься проиграть? — Вот еще. Уж не тебе. — Тогда в чем проблема? — Не буду и точка. — Кто-то просто боится расстроиться. — Что за чушь? — Тогда сыграй со мной. — Ты знаешь слово «нет»? — Нет. — Окей, молодец. — Держи, — Тома протянул Максу кий. — На каком мне языке тебе сказать, что я не буду играть? — но кий все-таки взял. — Ты хоть держать его умеешь? — Конечно, блять, умею, — голос вышел на октаву выше. — Я вообще-то собирался им зарядить тебе по яйцам. Тома издал тихий смешок. Макс обошел стол в попытках найти наиболее удобное место, с которого открывался бы самый удачный обзор. И все это время он ощущал на себе любопытный взгляд, что неустанно следил за ним. — Не торопи меня, — разрезал он тишину, резко поднял голову, впившись в холодные глаза напротив. Макс остановился, нагнулся, обхватил кий и отвел локоть назад. Он видел, как ранее это делал Тома, повторить ту же самую позу не составит и труда. Прицелился и… Мимо. На лице Томы всплыла кривая усмешка, а у Макса — заиграли желваки. — Я разогревался, — потянулся Макс, хрустя шеей. — Конечно, — мелодично протянул тот, ударяя по мячам. И Максу ничего не оставалось, кроме как сесть на рядом стоящий пуф и смотреть на игру Томы, пока тот не промахнется. Макс даже успел сходить за еще одной бутылкой, и сейчас сидел и медленно тянул содержимое, чувствуя, как холодная жидкость стекает по стенке горла. Электрическая лампа над столом тихо потрескивала. Наверное, Макс уже достаточно пьян, потому что буквально видит и слышит, как каждый взмах ресниц Томы окутан шепотом, тихим шуршанием перелистывающихся страниц старых пожелтевших от времени книг. И это можно было бы назвать вязкой галлюцинацией, заполняющей органы чувств сахарной ватой. Но почему-то это казалось самой настоящей явью, тонкой гранью между реальным и нереальным. И Макс смаргивал иллюзию, но эффект был лишь сильнее, а картинка становилась только чётче. Слишком пьян. Он делает глоток и внезапно сталкивается с многовековыми льдами напротив, что режут непрошенных и таких нагло поглощающих происходящее наблюдателей. Макс чуть ли не давится, быстро отводя взгляд. Изучая паркет под ногами, на него обрушилась тень. Даже голову поднимать не нужно, потому что Макс и без того знал, что это был Тома. — Наскучило играть с самим собой? — склонил голову вбок. — Вставай, — голос спокойный, тихий. — Зачем? Мне и здесь не плохо сидится. — Не могу смотреть на то, как ты играешь. — Так ты и не смотришь сейчас… вроде как. — Пойдем. И тело Макса слишком податливое от алкоголя, движется само, встает и направляется к бильярдному столу, поддерживаемое лишь рукой на талии. — И что я тут не видел? — он разводит руки в стороны. Оглядывается, потому что потерял из виду Тому. И почувствовал теплое тело позади. Тома прижался к нему. У Макса перехватило дыхание, потому что это было так неожиданно, потому что он пьян, потому что блять. Его спины сначала едва ощутимо коснулась рука, затем движение стало более властным, чуть ли не прогибающим его в пояснице над поверхностью стола. Макс ощущал трение брюк о брюки. И в голове взрывались ебаные разноцветные динамиты. Макс никогда не умел контролировать свое тело, эмоции были ему не подвластны. Спасибо бортикам стола. Спасибо лишь за то, что они есть. Рука плавно ушла со спины, сместившись и плывя по плечу, предплечью, достав до кисти руку, накрыв сверху, переплетая пальцы, придавая им нужное положение, чтобы правильно и более удобно держать кий. И от каждого ощущения по коже шел ток. Он чувствует вес, что придавил его к столу, заставляя лечь на прохладный стол. В руках только онемение. Макс пытается согнуть покалывающие пальцы, и понимает, что не может, Тома сильнее обхватывает его руку, направляя ее, сжимая. Мягко отводит назад локоть и… Бум. Забил. Он слышит лишь отголоски гортанного голоса Томы. Кажется, это наставления. Но в голове густая, приторно-сладкая и терпкая пена кислородного коктейля, заполняющая все стенки черепной коробки. Макс с трудом концентрируется на разноцветных кружках перед глазами, яркими и лакированными, точно глазированные яблоки. Вероятно, это шары. И Макс попал снова, снова и снова. И можно сказать, что он научился играть, если не брать в расчет одну деталь — он играл и забивал благодаря Томе, который использовал его в качестве инструмента. Просто пиздец. — Вау, да я не плох, — широко улыбнулся Макс. — Ты просто ужасен, — слабая ответная улыбка залегла на лице Томы. Макс обернулся, положив локти на стол, и изогнул одну бровь, требуя незамедлительных объяснений. Но Тома продолжал стоять, слабо улыбаясь одним уголком рта, покручивая пальцами маленький фианит, походящий на слезу ангела. — Ты видел сколько раз я забил? Думаю, мой навык не так плох. — Будь добр, не дыши на меня, — отмахнулся Тома. — Изо рта воняет? — Макс поднес руку ко рту и направил ладонь к носу, дыхнув. Тома кивнул. — Просто пиво, — констатировал факт Макс. — Ты на дракона похож. — Такой же пиводышащий? — он поднял взгляд на Тому. — Такой же алкоголесодержащий. Макс захохотал, хватаясь за живот. Он и сам толком не осознавал, что было такого смешного в этом примитивном и, казалось бы, лишенным как такого юмора диалоге, но Макс почему-то не мог прекратить, его буквально пробирало и раздирало изнутри буйным приступом смеха. И он соврет, если скажет, что такое было раньше. Но сама атмосфера, вся иррациональность… Это казалось полнейшей бессмыслицей. Полным безумием. Все эти парни, которые изначально, если и прикрывались амплуа крутых гангстеров в своих фирменных куртках с эмблемами банды, на самом деле были самыми обычными ребятами с теми еще тараканами. И, наверное, не так давно Макс осознал, что чувствует себя среди них на равных, таким же. Ему не нужно соответствовать им, не нужно играть роль. Они все настоящие и показывают это в открытую, они такие, какие есть. Бросают вызов миру, крича во все горло, что меняться не будут, и если кому-то что-то и не нравится, то пусть именно этот человек и валит куда подальше. И парню это определенно нравилось. Пусть меняется мир, который не хочет принимать таких, как они. Таких… А каких именно? Макс чувствует, что его понимают и, наконец-то, принимают. И это чертовски важно. Он чувствует себя собой. Здесь никто не станет осуждать его за странное поведение, за слишком яркую или вычурную одежду. И с ними не существует никаких барьеров, допустимых норм. Оковы консерватизма до них не достают. С этими ребятами Макс чувствует себя уютно. Ощущает себя по-настоящему дома. Тогда как даже его семья не может свыкнуться с Максом, наконец, приняв его. И в родном доме он уже давно стал чувствовать себя чужим. А, может, так было всегда, и парень просто не придавал этому должного внимания. И так сложно признаться в этом самому себе, но да, ему определенно нравятся эти ребята со всеми их тайнами. Взять хотя бы, к примеру, того же Эда, который при каждом подвернувшемся случае не упускает возможности шлепнуть кого-то по заднице. Или открывающийся лишь с ними Тома, показывающий себя с разных сторон, своего рода яркий представитель человека из разряда «свой в доску». — Кто хочет погонять шары? — встав с дивана, Эд задел ногой лежащие рядом с ножкой пустые бутылки, создав кучу шума. — Я бы не отказался погонять другие шары, — хохотнул Макс. — Но, кажется, знаю, кто точно составит компанию, — он стал оглядываться в поиске Томы. И заприметил его, одиноко сидящего на кресле, в самом углу комнаты. Тома снова слился с полумраком комнаты, став его частью, если не целым. И где, как не в углу комнаты, было сидеть Томе, когда все остальные веселились в самом центре? Кто-то удивлён? Макс вот точно нет. Он никогда не поймёт, что в голове этого парня. А точнее, какой механизм дал такой значительный сбой. И либо они слишком долго играли, и Тома успел устать, либо его заряд «а-ля позитив» полностью сошел на нет. Потому что он снова сидел там, куда не доставал свет, где никто не смог бы увидеть его. Точнее, не захотел бы этого делать. — У тебя хобби такое? — Макс прислонился к спинке кресла,смотря прищуренными глазами на Тому сверху вниз. Небольшое количество пенного еще осталось в бутылке, которую он все это время потрясывал в руке, и которое продолжало совершать кульбиты по стеклянным стенкам. — Какое? — Тома поднял взгляд, склонив голову к плечу. И в его глазах промелькнул миллисекундный интерес. — Уходить на самом интересном месте, — Макс сделал глоток и выдохнул пьяный воздух изо рта. Тома только пожал плечами. — Слушай, а ты всегда так поступаешь? Даже в делах любовных? — и ей богу, брови двигались сами, Макс не причастен к этому. Тома поджал губы, и от этого действия его лицо приобрело выражение фарфоровой куклы — такое же ровное, гладкое и неживое. Холодок пробежал по спине. — Я… — Тома приоткрыл рот, набирая в легкие больше кислорода, — настраиваюсь, — тихим голосом, походящим на урчание, сказал он, смотря на собственные руки, что лежали на ногах, перебирая пальцами кольцо на большом пальце. — К чему? Он поднял взгляд, и в его глазах читалась властность, поглотившая все остальное, если что-то и было вообще. Холодная рука прошлась по руке Макса, обхватив кисть и потянув на себя. — Эй-эй, полегче, — потеряв равновесие, Макс уперся свободной рукой в подлокотник. — Я ведь чуть здесь не разлегся. Но Тома точно не слышал его, продолжая тянуть на себя. — Умерь свой пыл, неизвестного происхождения, — Макс отпрянул от него, поправляя рубашку. — Просто помолчи, — прошептал Тома, сокращая дистанцию между их лицами. — Да что на тебя нашло? — хлопал глазами Макс, непонимающе уставившись на него. — Давай сделаем это и забудем, — он смотрел глазами, лишенными хоть какой-то осмысленности происходящего, точно весь сигаретный дым застилал их, дурманя. Взгляд казался поверхностным, едва ли различающий, что есть мираж, а что — явь. Тома будто видел перед собой лишь декорации, лишенные объема, ненастоящие, неживые. — Сделаем что? Ты спиртное что ли пьешь? Иначе от чего тебя так развезло? — Макс поднес к носу пустой стакан, стоящий на столике, сбоку от Томы, и почувствовал только слабый аромат ананасового сока. Он хотел было пошутить, но передумал. Ситуация и без того была крайне непонятной, а скажи он подобного рода шутку — и вовсе бы все усложнил. — То, чего ты так давно хотел от меня, — его голос свистел, и по сине Макса проходился колкий холодок. Макс что-то хотел от Томы? У него явно провалы в памяти, иначе почему он сейчас стоит перед ним, как болванчик, и хлопает в который раз глазами, абсолютно ничего не понимая. И нет, ему уж точно не нравится быть дурачком, но по-другому как-то не получается в этот момент. — Блять, — вздохнул Макс, поднеся пальцы к переносице, начав ее неумолимо тереть. — Просто объясни мне по-человечески. Я ни черта не понимаю. — Ты же хотел затащить меня в постель. — Я что? — глаза чуть не полезли на лоб от услышанного. — С самой первой встречи не давал мне покоя, — кивнул Тома. — Да не было такого! — Вился вокруг меня. — Точно нет. — Тогда почему сейчас ты снова оказался рядом? — Э… что? — Макс ошарашенно смотрел на Тому, с надеждой ожидая, что тот сейчас усмехнется или разразится смехом, сказав, что то была шутка, и добавит что-то вроде «видел бы ты свое лицо, Максимум». Но нет, блять. Он был абсолютно серьезен, что пугало Макса не на шутку. Какого черта происходит вообще? — Так что? — Тома изогнул бровь, словно его догадки оправдались. — Нет-нет-нет, — замахал руками Макс. — Это абсолютно не то. Я лишь подошел, чтобы узнать, почему ты сидишь здесь один. — Вот как, — он опустил голову, еще более рьяно крутя кольцо на большом пальце. Его плечи сникли, а вокруг него точно образовалась аура полнейшего непонимания. Бип-бип-бип Ошибка-ошибка-ошибка Точно кричит что-то в его голове. И Макс, кажется, может даже услышать этот пронзительный писк. — Погоди, — вдруг протянул Макс, вытянув палец и маяча им перед лицом Томы, — разве ты не натурал? — с некоторой долей ехидства заметил он, пытаясь подловить того в такой явной несостыковке. — Для тебя сделаю исключение, — он произнес это так буднично, словно само собой разумеющееся. Макс оперся спиной к стене. Сейчас ему как никогда нужна была поддержка, потому что ноги предательски отказывались его держать. С каждой секундной его изумление лишь усиливалось. Как такое вообще могло произойти? Как до такого могло дойти? Что не так с этим парнем? Возможно, он уже задавался этими вопросами, но в его голову больше ничего не шло, кроме того, что происходило прямо сейчас. — Выглядишь не очень. — Блять, еще бы! — воскликнул Макс с новой силой. — Ты бы еще показал мне собственный член. — Я могу, — он быстро повернул голову, полагая, что Макс реально на это согласится. Блять. Макс выдохнул, растопырив ноздри, не заметив того, как парень поднялся, оказавшись за его спиной, и он лишь услышал звуки расстегивающегося ремня. Блять. Пожалуйста, пусть это будет не то, о чем он думает. Если бог есть (в чем он сильно сомневается… ну, а вдруг?), то пусть он спасет его прямо сейчас из этой неприятно-скользкой ситуации. Он медленно поворачивает голову и видит, как Тома, разделавшись с ремнем, обхватил пальцами пуговицу, начав ее вынимать. Бога нет. Макс прерывает его действие, хватая за руку, пронизывающую его кожу холодом. — Да что с тобой не так? — чуть ли не кричит он. — Перестань! Макс чувствует себя таким беспомощным в этот момент. У него никогда еще за всю жизнь не было таких прецендентов. У него и проблем-то с парнями не было, всегда все как по щелчку, когда было необходимо. Но чтобы вот так и прямо здесь. До него медленно начинает доходить тот факт, что он все еще держит руку парня. Подняв взгляд, он сталкивается с двумя немного стеклянными широко раскрытыми глазами, в которых едва заметной завесой улавливается страх и сожаление. — Прости, — Макс опустил голову, убирая ладонь с рук. Разглядывая пол, он старался очистить разум, наполненный дискомфортом и неловкостью, что вдыхались им при каждом вдохе, точно весь воздух в этом помещении насквозь был пропитан липкой пеленой, оседающей на стенках легких. Макс сильнее кусал внутреннюю часть щек, пытаясь отвлечься, но до его уха продолжало доноситься слабое лязганье ремня — Томе никак не удавалось попасть металлическим язычком в нужную дырку на кожаном ремне. Мешала дрожь в руках. И Макс потянулся, чтобы помочь, на что сразу же получил шлепок, звоном отдавшийся в ушах. — Я сам, — холодно ответил Том. — Лишь хотел помочь, — виновато сказал Макс, отведя от него взгляд. Он мог сказать в эту минуту любую колкость, которая была очень кстати в данной ситуации, но почему-то промолчал. Спустя сколько-то попыток Тома удалось застегнуть ремень. И почему все, что касалось Томы, было таким невъебически сложным и запутанным? Макс не понимал, что им движет, даже не мог предугадать, какой следующей выходкой он вновь шокирует остальных. Застегнув ремень, Тома затих, погрузившись в себя, но Макс ждал продолжения, оно просто должно быть. Не может же человек из подобной ситуации выйти вот так, словно ничего не было, оставив тебя с кучей мыслей в голове и еще таким же вагоном вопросов. Но, видимо, Тома мог, потому что молчание неприлично затянулось. И Максу вновь пришлось брать все в своим руки. — Итак, — важно протянул он. — Ты только что пытался затащить меня в постель, — вкрадчиво проговорил он, пытаясь расставить все по полочкам хотя бы в своей голове. — А ты разве не этого добивался? — Конечно нет! — А что тогда означало тот жест с шарфом? — С шарфом? Это была лишь забота. — Выглядело иначе. — Как вообще ты мог интерпретировать это в такую ерунду? — Обычно так и происходит. — Ничего подобного. Тебе вообще известно, что такое забота? А дружба? — С Марком тоже была дружба? — Что? Откуда ты… Черт, и как Макс мог не подумать о том, что у них всех есть языки, и что все они вообще-то умеют разговаривать, и уж точно друг другу говорят что-то подобное. Пиздец. — С каких пор тебе стало интересно, с кем я сплю? — Только подумал, что если дать тебе то, что ты хочешь, то ты оставишь меня в покое. Что он несёт? — Мне от тебя ничего не нужно. Хватит уже нести эту чушь. Почему ты решил, что все тебя хотят? И что за дурацкое великодушие? — Разве это не так? — Блять. Конечно, нет. И когда моё общение стало казаться тебе чем-то вроде преследования? — Никто и никогда так себя не вёл. — Как «так»? Я блять не понимаю. Будь добр, объясни. — Ты преследуешь меня. Что бы ни произошло, ты всегда почему-то оказываешься рядом. — Боже… Я что, напугал тебя? — Я этого не понимаю. — Чувак, это просто забота. — Зачем? Я в ней не нуждаюсь. — Обычно люди говорят за это спасибо, если ты не знал, — Макс попытался улыбнуться, чтобы сгладить углы диалога, но вышло натянуто. — Не бывает бескорыстных действий. Люди всегда хотят и ждут чего-то от другого, даже если молчат об этом. Такова их природа. — Невсегда. — Всегда. — Окей. То есть я просто должен был пройти мимо, когда ты стоял на балконе с вытянутыми руками? Не обратить внимания и продолжить веселиться, когда ты смотрел на высоту под ногами? — Обычно так все и делают. — Кто все? — Те, кому нечего дать взамен. Макс вздохнул. — Окей. Мне есть, что дать взамен. И я делаю это бескорыстно, потому что я очень заботливый и добрый человек. Я люблю растрачивать эти два качества, ничего за них не требуя… Просто так, — Макс набирает воздух в легкие, прежде чем продолжить. — Так понятно? — он пытается звучать мягко. Правда, пытается. И Макс, видя, как приоткрывается рот Томы, опередил его, добавив: — И да, я глупец. — Ты странный. — Как и все, — снисходительно улыбнулся Макс, пожав плечами. — Нет, не как все. — Послушай меня, не все люди такие гадкие, какими ты их представляешь. Есть и хорошие. И их большинство. И уж поверь мне, если они действительно за тебя переживают, то никогда не оставили бы тебя одного. — Переживают? — Да. Выражения лица Томы стало очень сложным, он нахмурил брови и свел глаза к переносице, что-то бормоча себе под нос. — Мне разъяснить тебе значение слова «переживают»? — В этом нет необходимости. — Может, ты все-таки не совсем то подразумеваешь под ним? И Макс набрался терпения, чтобы выдержать предстоящий диалог, и ничего не запустить в Тому. Ему всего лишь необходимо представить перед собой ребенка, которому нужно объяснить непонятную задачу или даже бабушку, которой необходимо помочь разобраться с новым телефоном, который всего-то и отличается от старого тем, что на нем на две кнопки больше, да и те лишь пустая декорация, что не несет особого функционала. — Все я правильно подразумеваю под ним. — Оно точно тебе известно? — Конечно оно мне известно, — громче сказал он. — Но… я не понимаю… — Так давай я поясню, — воодушевился Макс. — Переживать — это… — Будь добр, не играй роль шута, тебе не идет. Просто ответь мне — я так жалок? — его взгляд был строг, и зрительный контакт уж слишком затянулся, что становилось даже немного не по себе от этой тишины. О, святые боже! Макс пытался. Он правда пытался вывести этот изначально обречённый и глупый диалог в правильное русло. Но увы. Он не понимает, что движет Томой. Не понимает его мотивы и то, чего он добивается. И Максу просто хочется, блять, понять. Все ребусы нужны для того, чтобы решить их, разгадав тайное слово, что было спрятано в них, и здесь, парень уверен, точно так же. Макс хочет узнать, что скрыто внутри Томы за этим туманом меланхолии и пустыми глазами, лишенными хоть какого-то блеска. Он уже видел, что Тома может улыбаться и даже смеяться — вау! Так почему он не делает этого чаще? Что ему мешает? Почему Тома становится таким странным, пугающе раскрепощенным, когда его глаза отливают блеском начищенной до зеркальной поверхности лампочки? Макс сжимает кулаки, кусая изнутри щеки. Он хочет содрать маску, прилипшую к лицу, ставшую с ним одним целым, хочет смыть ту липкую, блестящую… даже лоснящуюся грязь с его прозрачных глаз. — Не, ты просто придурок, который считает, что его хочет каждый на этой планете, — Макс сказал это скорее в шутку, но поддавшись эмоциям, вышло несколько грубее и громче, чем он рассчитывал. Парень выжидательно смотрит на Тому, чтобы увидеть эмоции, что вырвались бы из него в этот самый момент, но… Ничего. Парень продолжил стоять, сжимая губы, всеми силами стараясь залатать кривые зазоры между осколками, на которое стремительно рассыпалось его лицо, не в силах собрать себя, вернуть тот вид отстраненности. Макс ожидал увидеть, как эти осколки начнут постепенно отслаиваться, падая на пол, звонко разбиваясь вдребезги у ног, обнажая так тщательно скрываемое. Ресницы Томы трепетали, а силуэт подрагивал. Но он сомкнул веки с такой силой, что перед глазами, наверняка, появились неприятные мушки, сжал губы, показывая желваки. И… раз. Два. Три… Унял дрожь, глубоко выдыхая из себя все то, что чуть не раскололо его дорогу маску. Тома разгладил лицо, все еще не поднимая голову. Но его губы дрогнули, так болезненно поднимаясь уголками вверх, натягивая слабый отголосок улыбки на безжизненное и бледное лицо. И Макс понял, что какой-то реакции он не дождется и махнул рукой, уходя веселиться к парням, оставив Тому одного. И, возможно, сказался иссякший эмоциональный выплеск, а может и совесть вдруг решила заявить о себе, но под конец вечера Макс все же взглянул в темный одинокий угол. Тома продолжал сидеть в кресле, обхватив себя руками и поджав ноги. И отсюда он выглядел очень маленьким. Во рту стало слишком кисло, и Макс потянулся за стаканом воды. Что такого он сказал, что Тома вдруг стал таким… Сломленным? Слабым и хрупким. Когда никто не видел, он позволял себе становиться таким… Почему? Макс всегда говорил напрямую, без обиняков. Чаще всего он встречал на свои слова яростную и пылкую брань обиды на правду. Но чтобы вот так — тихо и молча уйти обратно в свой кокон… Такое, наверное, впервые. И Макс не знает, что делать. Во рту ощущается горечь, а на душе огромный неподъемный груз. Он обидел его? Тома действительно оказался таким ранимым? Тот человек, который говорит всякую ерунду и позволяет себе не обращать внимания на других? Это точно один и тот же человек? Но он видит его сутулые плечи, глаза, смотрящие в пол, и ресницы, которые подрагивают от резкого дыхания. И черт, смотреть на такого Тому очень больно. И Макс абсолютно не знает, как исправить ситуацию. Он не находит нужных слов. В его голове лишь отчетливый, въедшийся в глаза и мозг, образ, который он видит перед собой. Почему он ничего не сказал в ответ? Лишь слабо улыбнулся, не показав обиды, а теперь сидит и находится в полупризрачном состоянии. И если бы слова Макса были ложью, то Тома наверняка бы что-то ответил, что-то из разряда непонятной ерунды, но сейчас все иначе. Неужели Макс задел за живое? Что из его слов могло больше всего походить на правду? Или все его слова были чистой истиной? А если так… Макс в замешательстве, в его голове тысяча и одна мысль, но он мечется между ними, не понимая, какая верная. Почему же Тома выбрал позицию проигрыша, не продолжая борьбы? Неужели он всегда сдаётся и безропотно подчиняется тем, в ком чувствует большую силу, чем в самом себе? И это все так не вяжется в голове. Как Тома может вообще кому-то подчиняться так открыто, как может молча согласиться с осуждением? Максу безумно стыдно за жестокость, которую он неумышленно проявил. Он и не думал, что его слова могут его как-то задеть. Да, по правде говоря, он никогда и не думал, что сказать. И сейчас пожинает плоды. И сейчас лучше всего было бы извиниться. Но Макс даже не понимал, за что именно. Одно дело говорить это для галочки, а другое — за настоящий проеб. И во втором случае это было сделать катастрофически тяжело. Почему Тома так бесхребетно принял эти слова? Точно привык к подобному. Будто и был таким. От этой мысли по спине Макса побежали мурашки по спине. В горле встал ком, который никак не хотел сглатываться. Весь вечер прошел в состоянии вины, которая разрасталась внутри Макса, оплетая его грудную клетку острыми шипами. Тома абсолютно не замечал его, проходя мимо, задевая Макса лишь дуновением воздуха, что возникало ввиду его движения. И, вроде, ничего нового и не произошло, ведь Тома и раньше мог позволить себе вот так легко игнорировать присутствие Макса без видимых на то причин. Но в этот раз все совсем иначе, потому что причина была явной, как черным по белому, как бегущая строка и еще куча подобных сравнений, но сути это все равно не меняет — Макс конкретно облажался. Взять в пример окончание вечера, когда они все вместе пошли к машине: Тома первым сел на заднее сидение, громко хлопнув дверью прямо перед носом Макса, и ему пришлось обойти кабриолет, чтобы сесть с другой стороны, и пропустить Яра вперед, потому как тот засранец решил полностью развалиться, заняв собой все пассажирские места сзади, краем глаз увидев, что Макс собирался сесть рядом. — Тома, что за детский сад? — закатил глаза Яр, убирая ноги Томы и садясь посередине. — Извини, у меня ноги затекли, нужно было в срочном порядке их вытянуть, — протянул тот, возвращая себе апатичное состояние. И внешне в нем не осталось ничего от того состояния, в котором Макс увидел его, сидящим в углу комнаты. Но парень все еще ощущал этот длинный и тягучий шлейф, исходящий от Томы, такой тяжелый, болью пронзающий тело парня, как тысяча иголок, наполненных горечью обиды, холодного игнорирования и чего-то еще, такого темного, что ни один фонарь в мире не способен осветить этот уголок души. Возможно, это самовнушение или же просто богатое воображение… И какой вывод из этого можно сделать? Язык Макса был его главным врагом.