Оковы

Макс все еще поглядывал на лежащий на столе кусочек бумаги с цифрами номера. Ха, это можно было занести в список его личных достижений. И погода в этом городе была такая же странная и неоднозначная, как и поведение Томы. Упс, сколько раз он уже упомянул его? И, если возвращаться к погоде, то это и впрямь казалось чем-то неестественным, потому что не может быть такого, чтобы один день вовсю светило солнце, а от снега не осталось и следа. Лишь не до конца высохшие зеркальные лужи незатейливо намекали на то, что некогда здесь было тонкое снежное покрывало. А в другой, как сегодня, была изморось, покрывшая весь город белоснежным кристаллическим полотном. И Макс поражается, как согласился на авантюру, вроде похода на каток. Потому что он не умел кататься. И не сказать, что это доставляло ему какие-то моральные трудности…. До этого же он как-то прожил спокойно все эти годы, не умея кататься. Один день абсолютно ничего не изменит. Но до неизбежного момента еще есть время, поэтому он идет на кухню, чтобы закинуть в рот хоть что-нибудь. Макс зажал сырный крекер между зубами, бесцельно щелкая кнопкой пульта от телевизора, пытаясь найти там хоть что-то смотрибельное. Мыльная опера. Спасибо, не плохая попытка. Дальше. Новости, и Макс чуть не закатывает глаза. Реалити-шоу, которое он сразу пролистывает, запоминая канал, чтобы больше никогда на него не наткнуться повторно. Продолжая щелкать пальцем по несчастной кнопке, которую он скоро, кажется, с таким рьяным остервенением уже вдавит внутрь, парень поворачивает голову, смотря на электрические часы — прекрасно, он уже полчаса бесцельно занимается ерундой. Ну, что ж, на то у него и выходной. — Спасибо, я тоже этому рад и премного благодарен тому, что мне выпала такая честь — присутствовать здесь, говорить с вами, — доносится подозрительно знакомый голос из телевизора. Макс медленнее обычного поворачивает голову, утыкаясь глазами в экран, и чуть ли не давится воздухом, раскрывая рот, из которого еще бы немного и выпал крекер. На белом диванчике чинно расположился парень, одетый в элегантный черный костюм с золотистой бабочкой, усыпанной крошечными стразами, отливающими под электрическими прожекторами всеми возможными цветами. Блестящие, густые и темные, как беззвездное небо, волосы ниспадали на его плечи. Ник держал на лице улыбку, о которой обычно говорят, как о чем-то, присущем лишь людям из светского общества, таком же непременном, как пожатие руки при встрече. Она была словно соткана из многолетней работы по подбору той самой скобочки на лице, с идеальным изгибом губ, не слишком сильным, чтобы не вызвать морщинки в уголках рта, но при этом теплом и располагающем к себе людей. Эта улыбка казалась естественной и легкой, но при этом абсолютно пустой и безжизненной, если приглядеться, потому что уголки губ лишь приняли заученное положение, не окрашиваясь оттенками эмоций. Глаза ненавязчиво смотрели на человека перед ним, открытые, но сдержанные; являя собой сокровищницу души, они неустанно должны следить за тем, чтобы инкрустированная крышка вдруг не удумала чуть приоткрыться, чтобы представить самое интимное и таинственное. — Твою мать! — воскликнул Макс, грудью ложась на столешницу. — Макс! — раздался голос Эви из другой комнаты. — Купюру в банку! Идея складывать деньги в стеклянную банку каждый раз, когда кто-то вдруг скажет бранное слово, была не такой уж и плохой. Если опустить то маленькое обстоятельство, что емкость была уже более, чем наполовину заполнена одними лишь непомерными усилиями Макса, что было несколько нечестно. Деньги, которые вообще-то были заработаны непосильным трудом Макса, когда он устраивался на подработку летом. Ну вот что он мог поделать со своим языком? Завязать его в узел? Он пробовал, но у него ничего не вышло. Но, с другой стороны, деньги из этой банки предполагалось потратить на учебу Эви, поэтому особой вины он не испытывал. Макс делал благое дело. Но погодите, какого черта вообще Ник забыл на телевидении? Образ, так хорошо ему подобранный здесь, смотрящийся как влитой, словно он давным-давно привык к нему, явно отличался от того, какой он показывал, будучи с парнями. Но даже так, Ник все равно держался свободно и легко. Но отсюда и сразу становится понятным, откуда Максу изначально показалось знакомым лицо Ника. Видимо, он уже попадался ему на экране, но парень не придал тогда этому значения. Ведь кто стал бы запомнить каждое лицо, которое он увидит в телевизоре? Голова бы разорвалась на части от переизбытка информации. — Никон, каково это быть «золотым мальчиком»? — спрашивает ведущий, широко улыбаясь. «Золотым мальчиком»? Максу срочно нужно очистить собственный желудок. Но подождите… Никон? Макс разрывается от смеха. Это его полное имя? Серьезно? Какой ужас! Но, вспомнив свое собственное, он быстро успокаивается. У Ника хотя бы только пять букв, в полном имени, а не… Макс опускает взгляд, видя, что начинает загибать пальцы, он бьет себя другой рукой по ладони. Неважно! Макс даже считать не станет. Но все-таки Никон… Парень снова давится смешком. Будто святой какой-то. Хотя, он может чего-то не знать. Парень ведь даже не ожидал, что увидит хоть кого-то из своих знакомых когда-нибудь на экране телевизора. А все-таки… что хуже «золотой мальчик» или «Никон»? Макс снова разражается хохотом. И если он не прекратит это в ближайшее время, то, вероятно, Эви сочтет, что ее брат окончательно сошел с ума, раз так безостановочно хохочет, сидя один на кухне и залипая в коробку. — Так же, как и дышать, — пока его губы медленно и отчетливо проговаривали каждое слово, глаза парня непрерывно смотрели на ведущего, после чего он моргнул и изящно отвел взгляд. — Но вы так прекрасно справляетесь с этой задачей, что многие бы решили, будто вы притворяетесь. — Быть самим собой теперь подразумевает притворство? — Но все-таки, как вам удается сохранять амплуа искренности и благородности? — Когда все эти качества есть в тебе самом, то это не составит труда. — Но, может, все же есть какие-то секреты? — игриво вздернул брови ведущий. Ник застенчиво улыбнулся, прикрыв глаза, позволив темным ресницам пощекотать его фарфоровую кожу, а затем неторопливо распахнул их, чуть приоткрывая идеальной формы: — Безграничная любовь и признательность родителям, что воспитали меня таким, какой я есть. И еще немного волшебства, — он грациозно взмахнул рукой, отставив мизинец, и стал тереть подушечками пальцев друг о друга, точно добавляет в блюдо щепотку соли, показав аккуратное с молочной кожей запястье. Макс выключил телевизор, чуть ли не давясь от смеха. Вот где пропадал Ник все это время… Не удосужился даже прийти и поздравить Эда вместе со всеми. Вот ведь лукавый жук. — Макс, тебя ждать целую вечность, — протянула Эви, застегивая куртку в коридоре. — Это не я! — крикнул парень из ванной. — Прядка никак не хочет укладываться, — он битый час проводил по волосам, пытаясь зачесать их назад, немного приподняв, чтобы не быть прилизончиком. — Ты идешь на каток, а не покорять чужие сердца. Ну, вообще-то Макс собирался делать и то, и другое…. Но Эви вовсе не обязательно об этом знать. Когда он, наконец, победил в битве с прядью, то, накинув джинсовую куртку, выпустил капюшон сиреневой толстовки наружу. — Ты хоть расчесывалась? — его взгляд зацепился за взъерошенные волосы сестры. — Да. Макс только покачал головой, щурясь. — Макс, у тебя прядка выбилась, — сказала она, открывая дверь. — Где? — возопил Макс. Он так долго укладывал волосы, что был в ужасе, если придется все повторить. А ведь он даже не вышел. — Здесь, — Эви тянет руку к его голове, и Макс послушно наклоняется к ней. И эта засранка потрепала его по голове и, звонка хохоча, выбежала из квартиры. — Эви! Тебе лучше держаться подальше от меня на катке! Ты же знаешь, как я катаюсь, верно? Устрою боулинг, где вместо кеглей будут люди. Они подошли к большому огороженному корту, находящемуся в парке. Вокруг стояли украшенные деревья, стволы которых были обвиты гирляндой. Сверху вдоль корта тянулись целые вереницы нитей с огоньками. Он заранее сочувствовал всем тем, кто сегодня был на льду, потому что стоит признать, что им, действительно, не повезло. Макс ступил на лёд и стал вихляться так, словно что-то пронзило его острой болью в спину. Как же он рад бортикам. Макс и бортики — друзья навсегда. Эви косо смотрела на него, но ему было не до этого. — Чего? — уставился на нее парень. — Ничего, — она улыбнулась, сомкнув руки за спиной. Эви достаточно уверенно стояла на коньках, держась от бортиков подальше, в то время как Максу никак не удавалось собраться и выпрямить обе ноги, которые по какой-то, не иначе, как магической причине, расползались в разные стороны макаронинами по льду. И когда ему удалось вытянуться струной, насколько вообще позволяло его положение в этот момент, обхватившись за бортик, он увидел, что Эви уже нет поблизости. Крутя головой, он обнаружил ее с кучкой подростков ее возраста. Хорошо хоть, что вокруг сплошные незнакомцы, не так позорно падать, если вдруг придется. А Макс чувствует, что придется. И каково же было его удивление, когда в толпе он различил силуэт Томы. Он кружился вокруг своей оси, свободно чувствуя себя на льду. Его движения были легкими и уверенными. Полы черного пальто развивались, вязаный шарф цвета индиго перекинут на одну сторону так, что длинный конец извивался вокруг, вторя его движениям. — Дорогу, — раздался голос со спину, пока Макс отвлекся. Удар в спину лишил его равновесия, которого он с таким трудом добивался. И он с грохотом повалился на лед, с которого оказалось не так-то просто подняться. И, видимо, грохот, с которым он упал на лед, привлек внимание людей, тут же повернувших голову в его сторону. — Не умеешь кататься? — склонился над ним Тома. — Как видишь, — буркнул Макс, поднимая голову и отряхивая от ледяной крошки руки. — Так ты никогда не научишься, — Тома берет его за локоть и ведёт в центр, уводя от бортиков. — Не-е-е-ет! — кричит Макс, размахивая руками. — Ты меня погубишь! — скулит он. — Человека губит лишь трусость или страх. — Или другой человек. Особенно, если его зовут засранец. — А кого из твоих знакомых зовут Засранцем? — Тебя. — Меня так точно не зовут. — Значит, ты просто многого не знаешь. — Я могу отпустить тебя, — ухмыляется парень, увлекая Макса все ближе к зловещей середине. — Ну нет, — Макс растягивает улыбку, походящую на оскал. — Теперь тебе придется терпеть мои руки на себе, — и с этими словами он крепче впивается пальцами в руку Томы. И в какой-то момент, когда Макс потерял бдительность, Томе удалось выскользнуть из его почти железной хватки. Он ловко обогнул его, зайдя за спину, положил руки на талию и стал направлять, набирая скорость. Макс визжал, летя на людей, которые тут же расчищали им путь. Колючий ветер лизал лицо. Максу было и жарко, и холодно одновременно. В нем бушевал адреналин, а остатки здравого смысла шептали о возможной гибели, если все так и продолжится. Парень чувствовал, как его ноги медленно, но верно разъезжались, и он все ниже спускался ко льду, но руки не дали случиться этому столкновению. Ох уж эти руки. И Макс не знал, почему он ощущает такую неловкость прямо сейчас. То ли потому, что буквально висит в чужих руках, то ли потому, что…. Хватит и первой причины. Но, может, он не так уж и плох? Ему даже удается периодически махать сестре. Тома склоняется над его ухом, выдыхая горячий воздух, дрожью прошедший по холодной и чувствительной коже. Боковым зрением Макс видит, что Тома выглядывает из-за его плеча, точно пытаясь проследить по взгляду, кому махал Макс. Он убирает руки с его талии, и парень чувствует странную пустую свободу. — Я здесь с сестрой, — Макс катится к бортику, врезаясь в него ладонями, и облокачивается спиной. — Вон она, в шапке с помпоном. Тома смотрит в направлении руки, кивая. — А ты? — А? — он вздрогнул, точно ушел в свои мысли. — Ты с кем? — Макс пытается заглянуть в его глаза. — Ну, у меня нет сестры… — тянет Тома, опуская взгляд. Его чуть опущенная голова затеняет лицо, не давая лампочкам сверху осветить глаза. — Брат? — И брата нет, — он кусает губу. — Выходит сам с собой? — Выходит, что так. — Знаешь, с другой стороны, тебе в какой-то степени и повезло, — Макс поднимает взгляд на темное небо. Тома вопросительно смотрит на него, поднимая голову. — Тебе неведомы эти драки и ссоры, что бывают между братьями и сестрами, когда вы не можете поделить комнату или ту же последнюю конфету, — их взгляды сталкиваются, и Макс видит чистые и хрупкие кусочки льда. — Ты хочешь сказать, что жалеешь, что у тебя есть сестра? — Что? — брови ползут к линии роста волос. — О боже, нет. Конечно нет, — он пуще обычного мотает головой. — Мы с Эви как-то всегда были близки, и у нас не было таких ссор. Может, дело в том, что большую часть времени именно я был с ней, воспитывал, играл… Макс, как же много ты болтаешь… Ох. — А родители? — Ну, меньше… гораздо меньше… — теперь, видимо, очередь Макса потупить голову, глазами разглядывая коньки, взятые напрокат. — Твоя семья… — Нет, нет. У меня полная семья. Все достаточно хорошо, — Макс кусает обветрившуюся губу. — Просто они всегда проводили много времени на работе. Всегда. И сейчас мне до этого нет дела. Но когда ты маленький, тебе нужна родительская любовь, жизненно необходима, как воздух. — Ты обижаешься на них? — Где-то глубоко (даже глубже, чем хотелось бы), я понимаю, что они зарабатывали деньги, чтобы мы ни в чем не нуждались, но в то же время и осуждаю их за это. — Получается, на тебе была двойная ответственность? — Получается, что так. Я был самостоятельным ребенком. И, между прочим, я хороший старший брат! — Не сомневаюсь в этом, — на лице Томы дрогнула улыбка. — Но, думаю, я не стал бы таким, какой есть, если бы не бабушка. Я бесконечно благодарен ей за то, что она вырастила меня, научила тому, без чего жизнь была бы кошмаром. Она всегда была рядом, когда мне была нужна ее помощь или совет. Она, как маяк — всегда указывала мне путь, когда, казалось, что выхода нет, а развилка скрыта густым туманом, — и пока Макс говорил, на его лице появилась мягкая улыбка, а глаза приятно повлажнели. Тома молча слушал его, понурив голову, смотря на собственные ноги. — Макс? — Эви беззвучно подкралась к нему и сейчас вопросительно смотрела, переводя взгляд с брата на Тому и обратно. — Это Тома… И он странный, — он показал рукой на парня. — Эй, — парень ткнул его локтем в бок. И Макс хохотнул. — Думаю, я пойду домой, — она оглянулась назад, смотря на кучку подростков, что выжидающе стояли в стороне. — Сама дойдёшь? — У меня нет топографического кретинизма Нет, город явно плохо влиял на Эви. Макс её совсем не узнавал. — Эви, — шикнул он. Та помахала рукой и быстро подкатилась к… А к кому? Кто они вообще такие? Друзья? Макс просто ужасный брат, если даже не может ответить на этот вопрос. Но долго думать об этом ему не приходится, потому что Тома вновь тянет его на середину катка. Ох, недолгой была передышка. — Макс, ты ужасно плох, — Тома упирает руки в бока. — Это мы ещё посмотрим, — ухмыляется Макс, вскидывая голову. И катится на него, вытянув руки перед собой, но тот легко уворачивается. Ну и ладно, Макс развернулся с божьей помощью и… ну, совсем немного с помощью бортиков. Но ему можно, он первый раз на льду. Он катился, и ветер игрался приятно щекотал его лицо, он улыбался, потому что, наконец, ему не нужны были бортики, чтобы рассекать ногами твердый холод и скользить по прямой. Он все еще слишком размашисто махал руками при катании, но это уже технические моменты, к тому же, такие несущественные мелочи. Но внезапное осознание того, что у него получается, выбило лёд из-под его ног, и он споткнулся, начав размахивать руками, пока какая-то сила не успокоила его колебания, вернув некоторое спокойствие и уверенность. Тома обхватил его руки, стоя перед ним, Макс вцепился пальцами в рукава его пальто. Он поднял взгляд на его лицо. — Не дергайся так резко, иначе точно упадёшь, — безмятежно, с наставлением сказал он. Макс не любил, когда его учили. Ему захотелось сделать шалость. Он подался вперёд, падая на грудь оторопевшего парня, растянулся в ухмылке и принялся щекотать его ребра. Тома начал дёргаться, пытаясь скинуть его руки, но Макса и скидывать не пришлось. Он сам упал под ноги Томы, потеряв точку опоры, и повалил парня вместе с собой. — Не думал, что ты упадёшь, — перекатился Макс на другую сторону, смотря на Тому, запрокинувшего назад голову. Адамово яблоко интенсивно шевелилось под тонкой кожей, а изо рта шли густые облака пара. — Ты меня уронил, — более низким, чем обычно, голосом сказал он. Видимо, в таком положении ему было не совсем удобно вытягивать из себя звук. — Я сам упал. А ты следом приземлился. — Потому что ты упал прямо мне в ноги. — Случайность. — Зачем ты вообще начал щекотать меня? — Тома приподнял голову, и ленивые пряди сползли на его лицо, завиваясь задорными волнами у самых глаз. — Ты выглядел слишком уверенным, — и честное слово, бровь Макса дернулась сама собой. Он не причастен к этому недоразумению. — И что в этом такого? — А теперь ты лежишь. Тома закатил глаза и вздохнул. — Что, не такой смелый? — оскалился он, нагло пялясь в широко распахнутые глаза, оседлав ноги парня. — Ты подрезал меня, — в его глазах плескались холодные волны чуть подтаявших ледников. — Но я все-таки сверху, — Макс ухмыляется. Тома глубоко выдыхает, его щеки чуть порозовели, вероятно от легкого мороза. И тут он скидывает его с себя и быстро покидает каток. Он что, обиделся? Или его как-то задело шуточное высказывание Макса? У этого парня вообще есть чувство юмора? Переобувшись, Макс скользнул одной ногой по полу, чуть не растянувшись во весь рост. Спотыкаясь и подпрыгивая, он выбежал на широкую дорогу, смотря по сторонам, пока не нашел Тому. — Если ты думаешь, что я побегу за тобой, то глубоко заблуждаешься, — протискиваясь через людей, крикнул он. Тома, услышав его, стал кружиться, убегая вперед. — Эй, куда ты так втопил? — Макс ускорил шаг. Он сталкивается с прохожими, но все еще смотрит вперед, чтобы не упустить из виду удаляющийся силуэт. — Да постой ты! — до Макса доносятся недовольные замечания и возгласы незнакомцев, которых ему то и дело приходится расталкивать, чтобы пройти вперед. Но ему абсолютно нет дела до их негодования. Потому что его зрение сужено до туннельного, сосредоточившись лишь на одной фигуре прямо перед ним. Тома напевает себе что-то под нос, скача по дороге, размахивая руками. Полы распахнутого пальто развеваются, а кончик шарфа извивается. И он игнорирует Макса. Снова. Парень сжимает кулаки и ускоряет шаг. Он абсолютно не понимает, что происходит в голове Томы. Всё было нормально, и потом… Бац. Какой контакт вечно отходит у него в мозге? Сейчас Макс его догонит и все выскажет. Он уже буквально в двух шагах от него, как тот резко разворачивается и утыкается указательным пальцем в грудь Макса. — Макс, ты сильный снаружи, но, — Тома сгибает вытянутую руку в локте, приблизившись, — каков ты внутри? — склонил голову, заглядывая в зеркала души. — Ты выстроил хорошую крепость вокруг истинной сущности. Боишься, что кто-то коснётся её? И почему вдруг стало так холодно? В спину будто вонзили тысячи острых ледяных игл. А ноги примерзли к земле. Во взгляде Томы было что-то зловещее. — Плохой день? — неловко спрашивает Макс. Тот хмурится, дергая бровью. — Ну, ты сегодня не такой, как тогда… — хмурится Макс. — Мы никогда не сможем вернуться к тому состоянию, которое было секундой ранее. Каждый день мы теряем себя вчерашних, — выражение его лица было ровным и слегка закрытым. — Да ты чертов капитан очевидность, — парень разводит руки в стороны, точно в некоторой безысходности. — Что есть добро и что есть такое зло? — Тома вполоборота смотрит на него. — Довольно абстрактные понятия, верно? В этом мире нет абсолютно злых или добрых людей — все очень относительно и зыбко. Даже, если взять в пример нас, мы не относимся ни к одной из категорий. Но вот вопрос: мы над или под? — его взгляд застывает на лице Макса. — Я не совсем понимаю… — Пока мы без действуем, мы будем находиться на одном месте, плывя в общем потоке. Но стоит нарушить ход течения, начнётся всеобщий хаос. — Ты пытаешься сказать, что… — Макс пытается наводящими фразами вытащить из него те самые потерявшиеся фрагменты, без которых картинка бы не сложилась и смысл был бы утерян навсегда. О чем он вообще? Тома имеет в виду каток? Разве они катались против часовой стрелки? Вроде, они ни с кем не столкнулись там. — Внезапные действия могут повлечь сбой в работе целой системы, оказать губительное воздействие. Лучше оставить все, как есть. — И ты готов сдаться? Почему ты так боишься этого? Никто не поругает тебя. — Ты не понимаешь. Мне нравится то, что происходит сейчас. Я не хочу что-то менять, — его губы чуть приоткрылись, он вбирал ртом морозный воздух. Что происходит сейчас? Что ему нравится? Присмотревшись, парню удалось в глубине его глаз увидеть пронизывающий холодный свет. И Макс действительно не понимал. Ни черта не понимал из его слов. Все это лишь сбивало его с толку. Тома продолжал скользить, воображая, что находится ещё на катке. Он порхал, подобно стрекозе, по дороге, и в последний момент обернулся, услышав громкий сигнал. Всё произошло так стремительно, что въелось в память до каждого стоп-кадра. Яркий свет фар, слепящий широко раскрытые глаза Томы, смотрящие, но пугающе невидящие. Сильный удар, выбивающий воздух из лёгких и столкновение с чем-то жёстким, шершавым, холодным и влажным. А дальше лишь пронзительное гудение и темнота. Макс приходит в себя лишь в больнице и обнаруживает гипс на руке. Спасибо, что на левой. Могло быть и хуже. Родители приехали почти сразу, столпившись у кровати, начав свои бесконечные расспросы. Мама держала его за руку, что не была в гипсе, и ей с трудом удавалось сдержать слезы. Хотя Макс и не понимал их причины. Он жив и здоров. — Думаю, если ты продолжишь, то меня смоет, — мягко сказал Макс, улыбаясь и гладя ее по медным и жестким волосам. Женщина еще раз шмыгнула, кивнув, и отошла от больничной койки, давая Максу больше воздуха. Эви стояла в стороне, явно растерянная. Она прижимала к груди букет пурпурных цветов, название которых Макс не знал, обернутых салатовой хрустящей бумагой и перевязанных тонкой белой лентой. Он теплее и шире улыбнулся ей, но сестра только вздрогнула, поставив букет в небольшую вазу, что они привезли, вероятно, из дома. Кажется, за весь визит она так и не вымолвила ни слова, в то время как отец настойчиво повторял одно и то же: — Макс, этот водитель мог быть членом преступной банды. Ты понимаешь, как безрассудно ты поступил? — и каждый раз желваки на его лице отплясывали сальсу. — Я не помню ничего из того момента, — протяжно зевал Макс, пытаясь дать понять, что его необходимо оставить наедине, что ему нужен отдых. — Он сказал, что ты выскочил из ниоткуда, и он просто не успел среагировать, — дрожащим голосом добавила мама, все еще державшая носовой платок у влажных глаз. Ну что ж, его нельзя было в этом винить. Если бы не один зазевавшийся засранец, ничего этого бы не было. Но родителям определенно не стоит знать, как все было на самом деле. — Ну, думаю… — с расстановкой начал Макс. — Будь он из преступной банды, — он перевел взгляд на хмурые глаза отца, — этой версии сейчас мы бы не знали. — Ты все равно был слишком безрассуден, — ледяной тон даже в этой ситуации не мог смягчиться ни на йоту. — Давай хотя бы не в больнице? — жалобно взмолилась мама, одергивая его за рукав светлого плаща. — А может это был мой грандиозный план? — ухмыльнулся Макс Он, дождавшись, когда все три пары глаз посмотрят на него, он продолжил: — Мне удалось собрать вас всех вместе, прямо здесь. Я так по вам скучал, — на его лице расползлась самая широкая улыбка, какая только была в его арсенале. И да, он знал, что никто не оценит его искрометной шутки, и, лишь что-то пробурчав себе под нос, каждый пожелал Максу скорейшего выздоровления и поспешил покинуть палату. Ну а как еще ему нужно было выпроводить их? Парень откинулся на белую подушку и прикрыл глаза. От родителей его виски словно стянуло титановым ободком. Он поворачивает голову в сторону окна и завороженно смотрит на улицу. И когда только успела наступить весна? Макс в очередной раз все пропускал, находясь в четырех белых стенах и с электрическими лампочками над головой, издающими надоедливый треск. За окном солнце играло с окнами домов, задорно заглядывая в каждое. Небо было таким чистым и манящим своей глубиной цвета, что Максу было тяжело сдержаться и не пустить слезу от всей этой красоты. Как же он любил жизнь! Неловко дернувшись, он почувствовал скованность в руке, и только сейчас вспомнил про гипс. Почему он бросился тогда под машину, отталкивая Тому? Ведь он мог погибнуть. Думал ли он об этом в тот момент? Макс вздохнул, пытаясь вспомнить. Его голову пронзило чередой ярких, но болезненно смутных очертаний того дня и громким тянущимся звуком, последовавшим после. Страх. Он чувствовал сильный страх, поглотивший все остальное. Но страх не за себя, а за человека рядом с ним. Макс боялся того, что мог увидеть в худшем будущем, вероятной перспективе, если ничего не предпринять, если бы он продолжил стоять и лишь наблюдать за происходящим. Увиденное бы точно нанесло ему психологическую травму (которая ему уж точно была не нужна), выжигая на сетчатке глаза все до мельчайших деталей. Да, он поступил глупо и опрометчиво, не думая ни о чем в тот момент. Его тело двигалось само. Сойдет ли это за оправдание? Но его эгоистичное желание — сделать что угодно, лишь бы уберечь себя от страшной картины, не видеть трагедии — сыграло с ним плохую шутку, потому что сейчас он сам лежал в палате с гипсом, чувствуя все.