Оковы

Время в больнице тянется мучительно долго. Кажется, Макс провел там целую бесконечность, если не больше. Он сделал все задания, что ему присылали на электронную почту преподаватели, подумал обо всех глобальных проблемах, даже придумал решение к парочке, пока ему не окончательно не наскучило размышлять. Хотел написать завещание… ну так… на всякий случай, но, доходя до распределения собственных вещей, почему-то впадал в состояние, походившее на ступор. Он, терзаясь вариантами, зачеркивал, писал, затем снова зачеркивал и снова писал… Пока листок окончательно не порвался в этом месте. Выкинув десятый лист в мусорное ведро, он забросил это занятие. В целом, находиться долго в одном положении было для него сродни пытки. Птицы слишком громко и раздражающе щебетали за окном. Солнце било прямо в глаза. Но даже с задернутыми жалюзи легче не стало — они создали лишь полумрак, который только вызвал у парня приступ зевоты. Под одеялом он начинал потеть от жары, скинув одеяло, его тело покрылось мелкими мурашками от холода. Макс вздохнул и попытался уснуть, но даже в этом ему не повезло — сна не было от слова совсем. Потому что парень совсем не устал, он только и делал, что лежал на одном месте. И в нем была куча энергии, которую он не знал, куда растратить. Внезапна раздавшаяся вибрация телефона прервала его мучения. «Номер не определен». — Алло? — подозрительно спрашивает Макс, прикладывая экран к уху. И слышит неприлично громкие стоны, раздававшиеся с другой стороны, он откидывает телефон на кровать, быстро убавляя громкость. Стены в этих палатах уж точно не могут похвастаться хорошей шумоизоляцией. А затем поднес телефон к губам, втянул воздух ноздрями, наполнив до отказа легкие, и рявкнул с расстановкой: — Вы придурки? — Да брось! Чтобы быть сбитым на участке дороги с, априори, мертвым движением, нужно быть поистине счастливчиком, — гоготал Эд. — Или неудачником. Значит, Тому можно смело назвать везунчиком. Что ж, хоть в чем-то ему определённо фартит. Макс прикрыл глаза, усмехаясь. — Да пошли вы! — Мы тоже тебя любим, — донёсся издалека приглушенный пьяненький голос Марка. — И скучаем. Макс завершает звонок, рука падает на грудь, все еще сжимающая телефон. Он улыбается и проваливается в сон. Макс пробирался сквозь песок, промозглый ветер сдувал с ног, а мелкие крупицы щипали глаза. Небо затянулось апокалиптично чёрными тучами. Но вдали виднелось слабое сияние. Парень подошёл к светящемуся прозрачному куполу и перешагнул черту, отделявшую ровным кругом это тихое место от непогоды снаружи. Он оказался среди развалин, которые, вероятно, были крепостью или зданием. Такие большие каменно-бетонные куски, занимавшие все пространство. Среди них оказался маленький мальчик с аккуратно обрамлявшими его лицо кудряшками, цвета темного шоколада. Он сидел и складывал маленькие камушки в подобие пирамидки. Его большие глаза посмотрели на Макса, когда он подошёл ближе. — Ты пришёл поиграть со мной? — Эм, не знаю. Кажется, я заблудился. — Не бойся, здесь безопасно. Я не каждому разрешаю войти сюда. — Я удостоен чести? — Ты уже доказал, что хороший человек. Можешь отдохнуть. — Когда?.. — Макс сдвинул брови к переносице, пытаясь припомнить случай, о котором говорил ребенок, но в голову ничего не шло. — Ты можешь уйти. Если хочешь. Я не стану возражать. Не каждому хочется здесь находиться. — Нет, я хочу остаться, — Макс оглянулся, смотря на творившийся хаос за пределами этого места, и ему явно не хотелось наружу. — Тогда поможешь мне построить замок? — Да, конечно. Из чего ты хочешь его сделать? — А разве тут мало всего? — мальчик обвел взглядом пространство. — Хочу соорудить его из этих руин. — Да, конечно… Из руин… Звучит неплохо. — Разрушенному всегда можно дать новую жизнь. Как знаешь, если вдохнуть в него эту живительную искру. — Не все разрушенное можно склеить, — бурчит под нос Марк. — Что? — пара любопытных глаз смотрит на него. — Ничего, — он мотает головой. — Апчхи, — мальчик трет нос. — Будь здоров. — Спас… Апчхи-и, — он сжимает переносицу и шмыгает. — Должно быть аллергия. — На что? — Песок, — он взмахивает рукой, и мелкие крупицы остаются танцевать в воздухе, — он повсюду. — Похож на пыль, — Макс морщит нос. — Апчхи-и-и, — более громкий и пронзительный визг вынуждает Макса подскочить. Потерев сонные глаза, он понимает, что его разбудило пулеметное чихание пациента через стенку. Макс лежал с закрытыми глазами, когда услышал скрип палатной двери, а затем мягкие приближающиеся шаги, такие осторожные, как когда к ноге подходит кошка, прося ласки. Парень не подал виду, продолжая лежать неподвижно. Меньше всего ему сейчас хотелось видеть кого-то из близких, а уж тем более разговаривать с ними, натягивая на лицо вымученную улыбку. Кто-то сел рядом с его кроватью на стул. — Какой же ты сумасшедший, — Макс не мог не узнать тихий и глубокий голос Томы, по привычке тянущий каждое слово. — Я не понимаю твоих действий… Не понимаю причин твоей… заботы? Но, признаться честно, особо и не думал об этом… — и Макс с закрытыми глазами мог почувствовать то, с каким трудом Томе давались слова, какие большие паузы он делал, как глубоко вздыхал перед тем, как сказать что-то, как шумно сглатывал между словами. — Но то, что ты сделал, невольно напомнило мне случай из детства… Макс замер, стараясь не выдать себя, превратившись в слух. Главное, не забывать дышать. — Я играл во дворе с мячом, когда тот выкатился на дорогу. Я побежал за ним, прямо на проезжую часть, не видя большого грузовика, ехавшего прямо на меня…. Дышать. Макс, ты сможешь. Ты всегда это делал. — Я так и замер на месте, крепче прижимая мяч к себе. Но внезапная сила выхватила меня из лап смерти, перетянув с дороги на газон. Это была рука мамы. Макс втянул слишком много воздуха и не мог теперь шелохнуться. — Она плакала, прижимая меня к себе. И я тоже плакал… — его голос дрожал, и Макс чувствовал, как начинает подрагивать следом, точно воздух мог переносить это эмоциональное напряжение. У Макса перед глазами начинают мелькать мушки. Ему срочно нужно выдохнуть и сделать новый вдох. — А теперь в больнице уже ты. Глоток чистого воздуха отменяется. Уже он? А был кто-то еще? — И мне бесконечно жаль, что все так произошло. И спасибо тебе… Его лицо начинает нещадно краснеть, и не потому, что он растрогался. Ему просто необходим кислород, если он не хочет напугать Тому внезапно посиневшей физиономией, что, вероятно, скоро и произойдет. Макс больше не может держаться, он выпускает весь воздух из легких с протяжным свистом. — Это была занимательная история, — широкая улыбка сама наползает на лицо, и он видит растерянность в глазах Томы. — Ты делал вид, что спал? — Тома тянется рукой в пакет, который все это время спокойно лежал на его коленях. — Прости, так получилось, — и апельсин не заставляет себя долго ждать и приземляется на кровать. — Ауч, я вообще-то больной. Больных бить нельзя. — На голову ты больной, — фыркает Тома. — А ты знал, что апельсины — маленькие солнышки, которые можно держать в руке, ведь они так хорошо помещаются в ладошку? — широко улыбается Макс. Тома чуть хмурится, но все еще молчит, точно ему неловко здесь сейчас находиться. Будто Макс виноват в том, что так некстати решил раскрыть свою маленькую ложь. Но, будем честны, лицо парня действительно выглядело шокированным, когда он понял, что весь его монолог слышали. Должно быть, он чувствует себя уязвленным, что позволил так застать себя врасплох. Макс вновь смотрит на человека перед собой. Сейчас он выглядит хрупко, сидя на стуле, опустив вниз голову, скрыв лицо темными волосами, в которых играл солнечный свет, отливая в них весенней позолотой. Вязаный лазурный свитер кажется слишком большим, делая его таким маленьким. Он прокручивает кольцо на пальце, точно нервничает, его ресницы подрагивают. Но то, что он говорил так чувственно и эмоционально лишь доказывает то, что он не тот, за кого пытается себя выдать. Макс уверен в этом. Но почему он прячется? Почему не хочет явить миру настоящего себя? Чего он боится? Макс вздыхает и продолжает: — Я думал, что пришли родители, чтобы в очередной раз проведать меня, — Макс крутит в руках фрукт. — Знаешь, как это обычно бывает… Когда, по большей части, их почти нет в твоей жизни, но стоит произойти чему-то, как они тут же окружат своим вниманием и опекой. Парню это не нравилось. Почему всегда должно было что-то произойти, чтобы он мог увидеть и почувствовать родительскую любовь? И Макс, наверно, не должен был говорить этого, потому что Томе наверняка нет дела до его семейных проблем. Но почему-то ему захотелось это сделать. Возможно, потому что парень впервые рассказал что-то о себе. — У тебя не складываются с ними отношения? — несколько заинтересованно спросил Тома, склонив голову на бок. В целом, вопрос был более чем ожидаем, но все равно поставил Макса в неудобное положение. — Мой отец достаточно упрямый человек, застрявший в прошлом, — пока Макс говорил, его брови изгибались змеями, потому что ему было непросто подобрать подходящие слова, когда он говорил о собственном папе. — Порой, он бывает слишком… невыносим. — Авторитарный? — Ну… можно сказать и так. — По тебе не скажешь, что ты рос в полном контроле. Скорее, наоборот. — Так и было, — усмехнулся Макс. — В тот период, когда у ребенка только начинает формироваться личность, меня воспитывала бабушка. Родители пропадали на работе, строя карьеру, а ребенку нужно воспитание. Но, скажу тебе, это было лучшее время в моей жизни, — широкая улыбка растянулась на лице парня. — Она всегда брала меня, когда собиралась повидаться со своими подругами, и я частенько их развлекал, исполняя песни, рассказывая стихи, танцуя, устраивая целые представления. Мне было так весело. После меня всегда посыпали комплиментами, аплодисментами и, конечно же, конфетами, — Макс дергает уголками рта, чувствуя, как перед глазами начинает расплываться четкий контур апельсина, превращаясь в непонятное пятно. Он затягивает ноздрями воздух и запрокидывает голову, стараясь втянуть подступающие слезы обратно. Когда ему это удается, он прочищает несколько раз горло, продолжив: — Потом было так сложно… вернуться к той жизни, от которой ты отвык за несколько лет, — он опустил взгляд, катая по кровати апельсин. — Родители, в частности отец, пытались наверстать упущенное, но все было тщетно. Во мне уже тогда начали преобладать упрямство, самостоятельность и непоколебимость. И до сих пор в моих отношениях с папой есть огромные пробелы, которые, возможно, никогда и не заполнятся, — Макс сглотнул, сжав губы. — Есть какая-то определенная причина? — осторожно спросил Тома. — Да, — он прочистил горло. Было сложно говорить, потому что Макс еще никогда и никому не рассказывал о проблемах во взаимоотношениях с отцом. — Он… как бы это сказать, — парень запнулся, взяв фрукт в ладонь и сжав, — воспринимает меня, как собственность, — голос дрогнул, и на лице появились желваки, — не видит во мне личность… не хочет. Он привык командовать на работе, видеть беспрекословное подчинение, и теперь пытается подавить меня, заставив делать лишь то, что хочет он сам. Не я, — ногти впиваются в кожуру апельсина, и до носа долетает свежий цитрусовый аромат цедры. Он пытается согнать тяжесть, что сковала его уголки губ, но нижняя губа продолжает предательски подрагивать. — Думаю, он пытается сделать тебе как лучше. Он твой родитель… один из… и явно хочет тебе только всех благ. Однако, его методы, действительно, несколько нелепые и грубые. — Максимально, — бурчит Макс. — Скорее всего, в его глазах ты продолжаешь оставаться для него ребенком, тем Максом, период жизни которого он пропустил. И черт, в словах Томы что-то было. Какая-то доля истины, о которой Макс раньше и не задумывался. Он поднимает голову, смотря на парня, который, уперев локти в колени и переплетя пальцы рук, сейчас сидел и играл собственными большими пальцами в «войну большого пальца». — Было ли что-то, что могло заставить отца усомниться в тебе, как в личности? — Тома смотрел на Макса полуприкрытыми, но внимательными глазами, и в его взгляде не было и толики укоризны, скорее полная сосредоточенность и некоторое понимание. — Конечно было. Кто во время формирования и становления себя самого, как личности, не выкидывал странные выходки? Я был своенравным подростком, который огрызался на любые запреты и наставления. — Видимо, твой отец живет несколько прошлым, раз до сих пор не может отпустить их и принять факт твоего взросления. — Видимо, — нехотя соглашается Макс. Тома приподнимает краешки губ, слабо кивая. И это дает Максу эфемерных сил, чтобы продолжить: — Я всегда считал, что лучше пусть наступлю на грабли сам, чтобы в дальнейшем не совершать подобного, чем слепо последую советам, которые ничему толковому меня не научат. Потому что только на собственных ошибках человек учится чему-то, растет. — У каждого свой путь, — мягкий баритон заполняет пространство. — Я просто хочу идти своей дорогой, не жалея, что чего-то не сделал. Хочу улыбаться, вспоминая, как глупо поступил или каким дураком был, когда сделал что-то не так. Пусть даже это будут с самого начала ожидаемые промахи, но это будут ошибки, которые совершил я сам. Я прошел через них, а значит смогу идти вперед и дальше, не оглядываясь назад, не боясь того, что ожидает меня в будущем. Уходящее солнце заливает палату приглушенно-огненным светом, пронизанным тенью от жалюзи. И самые настырные тонкие лучи бессовестно запутывались в волнистых волосах Томы, очерчивая каждую прядь. Его лицо было тронуто нежным касанием закатного света, ласково оглаживающим и очерчивающим профиль; игравшим с пушистыми ресницами, отбросившими на светлую кожу столь контрастные мягкие линии теней; затронувшим зеркальную поверхность глаз, что сейчас так податливо отозвалась и озарилась свечением тысячи огней. Не может быть, чтобы время так быстро пролетело. Неужели они действительно так долго говорили? Макс был уверен, что прошло не больше часа. Открывать кому-то свою душу пусть и больно, порой, но приятно. Макс чувствует легкость и некоторое умиротворение. И, наверное, это вошло в привычку, потому что это был не последний раз, когда Тома навещал его, и когда они оба так спокойно и обыденно говорили о себе. Это не казалось странным или тяжелым, скорее, как обычная беседа, в которой оппонент выслушает тебя, не думая осуждать или вставлять наставления. Лишь тривиальный, но такой уютный диалог. И парень совсем не придавал значению этим откровениям, потому что не хотел загружать мозг излишней мыслительной деятельностью. Но ему было необъяснимо приятно то, что Тома приходил к нему, что слушал его, иногда ударялся в монологи, рассказывая о безумных вещах, о которых Макс никогда бы не подумал, а иногда просто шутил, говоря полнейшую ерунду. Но каждый раз это заставляло парня улыбаться и чувствовать себя в разы лучше. И такое теплое чувство появлялось внутри, как когда ты идешь по улице и вдыхаешь носом это особое состояние воздуха, доносившее тонкие отголоски весны. — Рука не болит? — Тома несколько озадаченно перевел взгляд на скучно-белый гипс. — Нет. — Ты мог погибнуть, — выражение его лица становится несколько мрачным, переплетаясь с невидимой болью, что гулко отзывается в груди Макса. — Мог, да. А ты типа бессмертный? — с вызовом посмотрел на него парень. Тома отвел взгляд, кусая губу. Макс вздохнул и непринужденно продолжил: — Это всего лишь перелом, — он попытался улыбнуться. — Но это же рука. — У меня их даже две, — Макс вскинул вторую, шевеля пальцами. — Представляешь, — он широко улыбнулся, так, что заболели щеки. — К тому же, это левая. — А в чем разница? — голос Томы остается пустым, а глаза сосредоточены на чем-то другом, что находится гораздо глубже, к чему у Макса нет доступа. — Ну, была бы правая… Было бы обиднее… Тома нахмурился. — Ты не должен был… — Тома еще ниже опустил голову, точно был терзаем борьбой, что происходила внутри него. Он перебирал пальцами манжеты кремового свитшота. — Хотел бы оказаться на моем месте? — фыркнул Макс. Возможно, он был слишком громким и резким, потому что это заставило Тому вздрогнуть. — Ответь мне, — мягче начал Макс, прочистив горло, — только честно, — он облизнул губы, — на один вопрос… — он сжал пальцами одеяло, встретившись с Томой взглядом, и машинально опустил голову. — Почему ты так безрассудно поступаешь? — Макс дождался, когда парень опустит глаза, чтобы взглянуть на него. — Я всегда был таким. Эти… — Тома запнулся, явно подбирая подходящее слово. — Выходки? — подсказал Макс, понимая бровь. — Да… — его голос был слишком тихим даже для больничной палаты. Максу приходилось прислушиваться, чтобы ничего не пропустить. — Мне не казались они чем-то странным. Только всплеск чего-то внутри, чему нужно было выйти, — он пожал плечами, продолжив взглядом изучать пальцы. — И это побуждало тебя на эти действия? — Макс изогнул бровь. Тома уклончиво склонил голову на бок. — Просто знаешь… — Макс сглотнул, — я могу ошибаться, но… складывается впечатление, что ты не дорожишь собственной жизнью, — рот казался таким негибким, что слова с трудом выходили наружу. — Не дорожу? — парень шире обычного распахнул прозрачные глаза, еще не успевшие поглотить нужный цвет, чтобы окраситься. — Нет, нет, — он стремительно помотал головой. — Жизнью нет, — Тома повернул голову к окну. — Но вот телом… — теперь в его глазах отражался вид мирного и яркого неба, парочка пролетавших птиц и яркий блик расположенного рядом окна, в который бился солнечный луч. — Селфхарм? — осторожно спросил Макс, понизив голос — Нет! — Тома воскликнул так громко, что напугал сам себя. — Точно нет! — он снова вздрогнул, точно это слово было ему противно, и Макс не смог подавить слабый смешок на такую бурную реакцию у человека, скупого на эмоции. — Я сам никогда не причинял вреда своему телу. — А кто причинял? — надавил Макс, схватившись за маленькую деталь, что случайно соскользнулся с губ парня. — Люди. Я работал с людьми, — он потянулся пальцами к кольцу, начав крутить его. — И моя внешность неплохо помогла мне с этим, — он сжал губы. — С людьми? — Макс сузил глаза. Тома шумно сглотнул, не выпуская кольцо из пальцев. — Ты… — неуверенно начал Макс. — Танцевал что ли перед ними? — и это предположение пришло в голову так быстро, что она даже не успел обдумать, насколько глупо оно прозвучит, лишь слыша, как слова уже вылетели из его рта с поразительной скоростью. — Да! — оживленно ответил он, и по его лицу пробежала волна расслабления, выравнивая лицо. — Я танцевал для них вечерами… Знаешь, в таких странных костюмах… — Тома чуть поморщился. Однако, для Макса не осталось незамеченным то, как парень начал более резво крутить кольцо И ему немного сложно было представить Тому танцующим. Возможно, он был не так плох в этом… Но все же его не покидало ощущение, что здесь словно что-то не вяжется. Вот Марк более подошёл бы на эту роль. Но Тома… Он внимательно разглядывает его. И, вероятно, это длится достаточно долго, потому что Макс уже рассматривает черты его лица, которые были действительно правильными и красивыми: длинные глаза, прямой и ровный нос, выразительные скулы и четко очерченная форма пухлых губ. Почему Макс раньше не замечал, насколько красивое лицо у этого парня? И было в этом что-то особенное, какая-то сакральная красота. Его бледная, почти прозрачная кожа с проступающими под ней голубыми линиями и сплетениями, тропами жизни, придававшими ему некоторую утонченность и аристократичность. — Как ты вообще пошел на такую работу? — Когда нужны деньги, особо не задумываешься об этом. Тем более, на тот момент я ничего другого и не умел. — На тот момент? — Макс подался вперед. — Сколько тебе было? — Я был ребенком. Ауч. — Когда людям что-то не нравилось, они могли позволить себе кидать на сцену различные предметы, нередко попадая ими в танцоров. Но я относился к этому достаточно спокойно, потому что… — Тома делает глубокий вдох прежде, чем продолжить. — Просто… когда все пялятся на что-то, оно перестает быть твоим… теряет свою ценность… становится чем-то общедоступным… грязным, — последнее слово Макс прочитал по губам, потому что голос парня резко стих, точно он выпустил все ранее, а на то, чтобы закончить ему не хватило сил. Вдруг отчего-то ускорившееся сердцебиение заглушало все остальные звуки, и Макс даже перестал слышать щебетание птиц за окном. — Но это же… аморально что ли… — Максу казалось, что он сейчас подавится воздухом. — Смотреть на танцующих детей… — он поежился, только представив. — Что не так с людьми, которые приходили, чтобы на это посмотреть? Насколько нужно быть гнилым внутри, чтобы кинуть что-то в ребенка? — Мы живём в жестоком мире, в котором есть места, сплошь пропитанные хаосом. Но никому нет до этого дела. Все продолжают жить и делать вид, что не замечают этого. Подходят мимо, слыша крики и плач, натягивая капюшон ниже на глаза и пряча лицо в широком шарфе — торопятся домой. Спешат поскорее убраться от этого места, чтобы случайно не оказаться причастным к этому. И таких мест здесь достаточно, потому что верхушка закрывает глаза на пороки людей, пока они не перейдут грань. Пока не станут дикарями, которыми движут лишь инстинкты. И пока люди продолжают бояться, не придавая огласке произошедшее, они, сами того не ведая, творят ещё более страшные вещи. Они безвольно соглашаются с тем, что происходит. Страх делает людей слепыми и податливыми. Но чтобы изменить ситуацию, люди должны начать изменения с самих себя. Но кому захочется выходить из зоны комфорта? Если прислушаться, то можно услышать металлический лязг — люди тянут за собой тяжёлые кандалы их прошлого, их страхов. Таковы жители этого города. Тома выглядел серьезным, говоря все это, точно был знаком с подобной ситуацией, прошел через что-то ужасное раньше. Что кроется за этим фасадом таинственной отчужденности и меланхоличной погибели? Максу стало не по себе, и он натянул одеяло выше, почувствовав легкую дрожь. — Да и мы с парнями не чуть не лучше: прячемся, точно овечки, в своём загоне, совершая дерзкие вылазки по ночам. Маленький шаг на пути к большой цели, — парень смотрел перед собой, выглядя уже гораздо спокойнее и ровнее, вот только… Его глаза походили сейчас больше на перегоревшие лампочки. Почему Тома вдруг решил рассказать о своем прошлом Максу? Возможно ли то, что Тома испытывал вину за случившееся? Он корил себя за то, что из-за него пострадал другой человек? Он был тише обычного, постоянно отпускал взгляд, пряча глаза, точно боялся посмотреть в лицо Макса. Он выглядел немного смущенным и даже слегка потрясенным. И парень все больше сдвигал брови к переносице, пытаясь отыскать то, что он, возможно, упускает. Он уже давно перестал слышать, что говорил Тома — его собственные мысли оказались громче. — А те шрамы? — Макс чуть ли не подскочил на кровати, внезапно спохватившись. — После дождя всегда появляется радуга, — Тома прикрыл глаза, а затем медленно их раскрыл, мягко смотря в пустоту. Что? Макс был уверен, что уже слышал эту фразу ранее. Кажется, ее произнес Яр, когда успокаивал Марка. Рассказ Томы попал в самое сердце Макса, задел его. И он не знал, что ответить, не знал, как себя вести. Тома похож на выброшенного на улицу щенка, который пугливо жмурится, видя занесенную над его головой руку — боится, что снова причинят боль. Но когда ладонь мягко касается шерсти, ведя по ней, щенок открывает непонимающие глаза, чувствует тепло, распространяющееся по телу, доброту, идущую от самого сердца, и не знает, что это и как реагировать на это действие. Может, все его странные выходки лишь попытка привлечь внимание, попытка доказать самому себе, что нужен кому-то? Макс и сам того не заметил, как уснул, пока не пробудился от того, что его голова внезапно упала с подушки, и он приложился ею о край тумбы. Оказывается, он может спать сидя. Парень потер голову свободной рукой, разлепляя глаза. И ему удалось заприметить темные нечеткие буквы на гипсе. Он несколько раз быстро моргнул, смахивая с глаз сонную негу, и прочитал немного кривоватую надпись, выведенную черным маркером «Whatever doesn’t kill you, only makes you stronger». Наверно, ему было неудобно писать. Он повернул голову, смотря на блаженное спокойствие позднего и тихого вечера за окном. Мягкий лунный свет поглотил все, укутав город и его жителей магическим покрывалом. В окнах попеременно загорался свет, походивший на азбуку Морзе. Люди, как светлячки, раскрывали карты, показывая свое местоположение, присутствие, присоединяясь к короткой партии, что не продлится и до первых солнечных лучей. Подняв руку, Макс медленно коснулся уголков рта, проведя пальцами по губам, чувствуя подушечками, как мягко улыбается. Он даже не заметил этого. Когда он успел растянуть рот в улыбке? И почему даже не ощутил этого? Может, у него парализовало лицевые мышцы, и он больше их не чувствует? Хотя нет, это вряд ли, тогда бы он не смог улыбаться. А, может, их просто свело в улыбке, и ему теперь всю жизнь придется ходить с этой эмоцией на лице? Парень запрокинул голову назад, тихо смеясь. Он просто счастлив. А для счастья нет причин. Он нежится в кровати, ощущая приятное тепло внутри, расползающееся по всему телу. И Макс вспоминает, что не ужинал. Лежать в больнице не так и плохо, когда тебя навещает одна милая задница. Это лишь заметки в телефоне, но потом Макс обязательно перенесет их в свой дневник.